Рома включает свет в коридоре. Тысячу раз была в этой квартире и знаю планировку наизусть, потому что она в точности как у нас. Но сейчас коридор кажется безумно тесным рядом с ним, он так близко.

Ромка помогает снять куртку и вешает на крючок на стене, туда же отправляется сумка, а я сбегаю в центр, подальше от него. Стою в окружении трех закрытых дверей и двух открытых: на кухню и в ванную. Жду, когда Ромка разденется.

– Есть хочешь? – он строит из себя радушного хозяина и кладет ключи на полку шкафа.

– Уже поздно для еды, но, если честно, очень хочется. В подъезде так вкусно пахло жареной картошкой.

Ромка улыбается и, ударив по выключателю, проходит на кухню. Он постоянно улыбается. Что-то задумал?

– Да, я заметил. Если хочешь, можем пожарить, – он лезет в холодильник, а я, облокотившись о косяк, стою в проеме.

– А ты умеешь?

Ромка внезапно выглядывает из-за дверцы:

– Нет, думал, ты поможешь, – он вынимает банку соленых огурцов и показывает. – С меня огурки!

Разве гость не я? Что за хитропопость уровня Бог!

– Я всего раз в жизни это делала, и то получилась пюрешка, – увиливаю, потому что это правда.

Не очень хочется опозориться в первую совместную, пусть звучит и двусмысленно, ночь.

– Но я могу приготовить что-то итальянское! – воодушевляясь, потираю руки. – Болоньезе или просто спагетти с сыром.

Да уж, прям разнообразие моих кулинарных талантов… могла бы и промолчать.

Санта Клеопатра!

– Прости, но после твоего сообщения… все итальянское теперь ассоциируется только с сексом, – он игриво поднимает бровь. – С сексом и с тобой.

Ромка закрывает холодильник и ставит литровую банку на стол.

А вот это интересно!

Крошки… кругом крошки.

– Значит, я сдала зачет? – стараюсь смотреть невозмутимо.

Он вальяжно подходит, пристально глядя в глаза, и склоняется надо мной, опершись рукой о стену:

– На тысячу процентов, – говорит с хрипотцой, прям Андреа Бочелли.

Бровь опусти! На меня это не действует.

Наверное.

Еще эта рубашка с расстегнутыми пуговицами. Рука так и тянется коснуться кожи, обрисовать рельеф груди, потыкать в нее пальцами. Но я касаюсь только взглядом. Специально расстегнул?

Верона, соберись!

Зеркалю его поднятую бровь и с ухмылкой улыбаюсь, горделиво поднимаю подбородок:

– Раз ромашка, два ромашка… семь!

– Что? – его взгляд скользит от губ к глазам и обратно.

– А то, что – подбери свои крошки и нажарь нам картошки! – выпрямляю губы в ровную линию и убегаю в ванную.

Не Шекспир, конечно, но тоже звучит неплохо.

– Крошки? – слышу вслед непонимание. – И что это значит?

– Это значит: оставь свои схемки обольщения для девочек с низкой социальной ответственностью! Или бабушек… – добавляю еле слышно себе под нос, а потом кричу, пока выдавливаю мыло в ладони и включаю воду. – А моя – непокобелима!

– Непоколебима, – он заходит и становится рядом, мылит руки, тайком следит за моим отражением.

– Нет, я все правильно сказала… непокобелима, – бросаю на него равнодушный взгляд, хоть он и дается мне непросто. – Тем более когда на моем горизонте появился Фабио.

Он вытягивается в струну и зависает в отражении моих глаз, щурится. Наверное, настраивает свой детектор лжи, чтобы проверить, вру я или нет.

– Что еще за Фабио? Армянин с нашего рынка?

Наглец усмехается. Он же понял… просто смеется надо мной?!

– И-та-лья-но, – специально произношу медленно и сексуальным голосом.

Ромка разворачивается и пронзает меня насквозь своими глубокими синими:

– Итальяно! Пармезано! – он, кривляясь, специально искажает слова.

Не глядя на стену, Ромка снимает полотенце с крючка и, продолжая смотреть в глаза, наспех вытирает руки, а затем впихивает полотенце мне. А потом, усмехнувшись, выходит из ванной.

Боже, какая экспрессия!

В тюлене и то больше страсти…

Вытерев ладони, вешаю полотенце на место и жду немного, прежде чем выйти, перевариваю произошедшее.

Мне показалось, или это была искра ревности?

* * *

Ромка замирает на секунду, когда я появляюсь в проеме, а после, как и до, сидя на корточках, чистит шкурки в мусорное ведро, а картошку откидывает в раковину.

Я прохожу, отодвигаю стул от стола и сажусь.

– Прости, – произносит, не отвлекаясь. – На самом деле мне все равно.

Ага, я заметила. Смотрел, как будто моя мама в него вселилась.

Ладно, сделаю вид, что поверила:

– А что по сценарию?

– Да нет никакого сценария, Верон! Все просто: на людях держаться за руки, иногда целоваться и чаще проводить время вместе на виду. Все!

Я зависаю, глядя в невидимую точку, и растерянно сжимаю пальцы.

Просто… Просто целоваться, просто быть вместе, просто делать вид. А если мне совсем не просто?

– Ты ведь умеешь целоваться? Не в щеку, по-настоящему? – он кидает последнюю картошку в раковину и встает, подперев задницей тумбу. – Проблем ведь не будет?

Снова смотрит с подозрением.

– Проблем? – изображаю настоящую блондинку и чувствую, как загораются щеки.

Кроши картошку, чего ждешь? Можешь прямо мне на лицо, оно как раз горит!

Но Ромка смотрит, будто я феномен. Не выдерживаю его испытующего взгляда:

– Давай просто закажем баннер, где напишем, что Романов Роман – не альфонс, не жиголо и бабки ему не нужны! Правда, последнее придется уточнить, какие именно бабки… Повесим его на всю стену бара, чтобы все видели! А? Вот прям огромными буквами, как… Ну ты понял! – он загнал меня в тупик своим вопросом.

Округлив глаза, Ромка молчит недолго:

– То есть… запущено настолько?!

Я же не виновата, что ты меня бросил и ничему не научил.

Прячу взгляд в сторону. Аппетит пропал от таких вопросов:

– Учителей подходящих не было. А подходящий сбежал в Москву.

Завожусь от того, что приходится в таком ему признаться. Но это все в прошлом, мне нечего стесняться, поэтому, горделиво подняв подбородок, смотрю ему в глаза и почти не дышу.

– Да не… Верон… Ты реально настолько на мне залипла?

Вот еще!

Громко и театрально наконец выдыхаю, потому что от нехватки кислорода голова начинает кружиться.

– Это ты на себе залип, а у меня давно перегорело. Поэтому без проблем… надо целоваться – буду! Пф-ф! Легко!

Жарко тут что-то.

Не отрываясь от его глаз, я снимаю худи, кладу на соседний стул и остаюсь в майке с незатейливым принтом. Сейчас покажу тебе, как целоваться я не умею. Тысячу раз в кино видела, что я, сыграть не смогу?

Я лениво встаю и, плавно покачивая бедрами, подхожу к нему максимально близко:

– Ты как предпочитаешь, с языком или без?

Боже! Звучит, как будто я Вивьен из фильма «Красотка» и предлагаю выбрать презерватив. Не дождавшись моментального ответа, я приподнимаюсь на носочки и, почти не дыша, приоткрываю рот, жду, когда Ромка первым прикоснется к губам.

Он, видимо, тоже этого ждет от меня, потому что вообще не шевелится. Только бровь его опять ползет вверх, на губах появляется ухмылка, и взгляд скользит от лица к груди, которая выглядывает из майки и упирается в него.

Душно невыносимо.

Жду еще немного и сама все беру в свои руки. Смотрю в глаза, касаюсь ладонью его груди, веду по ней вверх к шее, а лицо Ромки в этот момент почему-то покрывается мелкой рябью. Моргаю, пытаясь избавиться от надоедливых мошек, но они, растворяясь, толкают меня в пропасть. И я падаю в темноту.

«Верона, Верона…» – слышу Ромкин голос, отдаляясь.

– Верон!

Неожиданно моего лица касаются холодные брызги.

Простонав, я морщусь и медленно открываю глаза:

– Зачем так кричать?

Пытаясь понять, что произошло, очерчиваю взглядом кухню, но от этого голова кружится сильнее. Я лежу на прохладном полу, а Ромка навис надо мной, стоит на четвереньках со стаканом воды и огромными тревожными глазами.

Я что, упала в обморок? Наверное, потому что ела сегодня всего раз.

– Ты как? Еле тебя поймал, – он садится рядом, согнув колени, и выставляет перед моим лицом свою пятерню. – Сколько пальцев?

– Много, – я тоже пытаюсь сесть, но голова еще кружится, поэтому опускаюсь обратно, лежу и замечаю его взгляд на своей груди. – Может, перестанешь пялиться на них?

Я машинально подтягиваю майку к горлу, прячу грудь от наглых любопытных глаз, но при этом обнажаю плоский живот.

– Ты лучше просто не шевелись, хорошо? Воды?

Я киваю. Ромка придвигается ближе, ставит на пол стакан, а сам запускает руку мне под голову, помогает приподняться и прижимает к себе.

– И я не на них смотрел, а дышишь или нет. Поэтому – дыши, и я вообще смотреть не буду, – он тянется за стаканом, а я взглядом касаюсь его подбородка. – Слушай, если ты каждый раз, когда надо будет целоваться, будешь падать в обморок, то так и быть… Я согласен на баннер!

Он подносит стакан к губам, и я делаю пару глотков.

– Боишься не поймать? – пытаюсь шутить, но улыбаться тяжело.

Не хочу делать резких движений.

– Верон… мне кажется, в этом деле у меня уже достаточный опыт. Но постоянно переживать, что ты можешь грохнуться в любой момент – это становится выше моих сил.

Он отставляет стакан и смотрит сверху вниз.

Долго.

Внимательно.

– Тогда научи меня целоваться, – с трудом улыбаюсь и бесцеремонно прячу свои крошки подальше. – А я потом отправлю тебе из Италии открытку от Фабио со словами: «Грацие, Ромэо! Она целуется, как настоящая итальянка! Перфэкто! Муа-муа-муа!»

Пародирую итальянский акцент и активно жестикулирую перед Ромкиным носом. Он прыскает от смеха, продолжает улыбаться и смотрит на мои губы, не решаясь коснуться.

– Давай, итальянка! Помогу тебе встать и лечь на кровать.

– А как же жарений картошка? – все еще не выхожу из роли и разговариваю с акцентом, чтобы хоть как-то разбавить обстановку, а то слишком много неудобных моментов за сутки. – Мы еще не целовались, и сразу на кровать? Мамма миа!

– Фу, как пошло, Верон… – подыгрывает и помогает встать. – У телика подождешь свою картошку. Учиться завтра будем… в процессе и по факту.

Он крепко держит меня в объятиях.

– Ногами можешь или донести? – смотрит в глаза и медленно убирает руки. Меня качает, но я настойчиво пытаюсь держать равновесие. – Понял! Несу.

Ромка снова сводит руки и наклоняется, чтобы я ухватилась за шею.

– Мог бы и не спрашивать, а как мужчина взять все в свои руки. Как утром.

Он расплывается в улыбке:

– Хватайся, итальянская женщина, за настоящего русского мужчину.

Я обнимаю Ромку за шею, а он, подхватив меня за ноги и поясницу, поднимает на руки.

– Завидую твоему Фабио! – он протискивается со мной в проем кухни и подходит к двери в зал, который не там, где у нас, а в комнате, где наша с Каринкой. – Откроешь?

Я касаюсь ручки и, покрутив, толкаю дверь от себя:

– Почему?

– Потому что ты и твоя грудь должны остаться в России, детка. Вы – ее достояние!

Ромка усмехается и осторожно опускает меня на диван. Красивая грудь решает многое, я всегда это говорю.

– Как Газпром? – довольно улыбаюсь, поправив майку.

– У тебя на все вопросы есть ответы, да? – он снова смеется, включает телевизор и, бросив мне пульт, лезет в шкаф за пледом.

– На все, кроме одного.

Ромка укрывает меня и становится рядом:

– Что за вопрос?

Ага, вот так взяла и рассказала. Смотрю в глаза и не решаюсь озвучить то, что вертится в голове: «родная или нет». И вместо этого вспоминаю старый, детский, наивный:

– Я тебе хоть чуть-чуть раньше нравилась?

Он резко выдыхает и садится на край дивана.

– Верон… ты опять? Тебе было всего десять, одиннадцать, а раньше еще меньше…

– Тогда зачем ты со мной таскался? Везде. И в школу, и так… эти открытки с котятами, цветочки.

– Открытки – это мама…

– Не ты? – разочарованно бегаю взглядом по его лицу.

Ромка мотает головой и разводит руками.

Он сейчас меня просто уничтожил. Закопал заживо и сверху присыпал горсткой земли.

– Ты мне нравилась, но как ребенок, как смешная девчонка со двора. Соседка. Не больше! И таскался потому, что мама просила присматривать. Не знаю, что ты там себе придумала…

Мне кажется, я начинаю его ненавидеть. По-настоящему. По-взрослому! Мог бы промолчать, а не убивать меня снова. Каждым словом.

Глаза предательски слезятся, и я отворачиваюсь к стене:

– Сам ешь свою картошку, а я буду спать и представлять рядом Фабио, голым, во всех подробностях. А тебя – снова тихо ненавидеть.

– Верон! – смеется, гад. – Зато ты мне нравишься сейчас, – он касается плеча и поворачивает меня к себе, смотрит своими синими, как преданный пес. – Нравится твоя легкость, твоя непосредственность, твоя кра…

– Моя грудь? – перебиваю. – Ты мне сегодня открыл глаза. На многое. Теперь меня вообще здесь ничего не держит. Ни-че-го!

– Да при чем тут грудь, что ты на ней зациклилась?

– Я видела, как ты смотрел… тогда, на качели, на ту девчонку. И как смотришь сейчас на меня. Так, как смотрят все.

– Это нормально, что я так на тебя смотрю. Вот если бы при всей твоей красоте я бы… не знаю… что там делают ненормальные? Мне нравится на тебя смотреть – и это нормально. И то, что я сейчас хочу тебя поцеловать, – это тоже нормально. Поняла? Потому что ты мне нравишься.

Почти убедил. Но все равно хочу ему двинуть – это нормально?

Стоп! Поцеловать?

– Ты готов кучу всего мне сказать, лишь бы я не соскочила и прикрыла твой зад. Вот что я поняла.

Говорю спокойно, без всяких эмоций. Он опять зависает и склоняется надо мной. Хоть бы рубашку застегнул, а то рука так и лезет коснуться. Касаюсь. Я только потрогать! Он следит взглядом за ней и осторожно улыбается.

– И это тоже нормально… но очень опасно, – он убирает мою руку, которая уже под рубашкой скользит по ключице.

– Просто хотела проверить… ни-че-го! Ничего не чувствую, – вру непоколебимо. Даже пальцы не скрещиваю.

Он с улыбкой отворачивается. А я пытаюсь дышать спокойно.

– Вот вообще ничего! – добавляю для верности.

– Угу, – качает головой и встает. – Неубедительно… но ладно. Пойду. Жарить. Картошку.

Неторопливо и постоянно оглядываясь, Ромка выходит из зала. Слышу, как включает воду на кухне.

Зачем мне твоя картошка? Зачем я вообще сюда пришла? Надо было идти домой. Я кутаюсь в плед и, взяв пульт, отстраненно щелкаю по каналам.

Кто вообще ест на ночь жареную картошку?

Пусть без меня ест. Ничего не хочу!

То есть его заставляли со мной возиться? Принц недоделанный!

Мог бы подыграть, хоть чуть-чуть.

Значит, нравлюсь? Сейчас.

Довольно улыбаюсь, но тут же перестаю: у меня теперь есть Фабио, а с Ромкой – только бизнес. Холодный, расчетливый бизнес. Холодные поцелуи, холодное сердце.

Ну подумаешь, узнает, что это я пустила слух… выбесит – вообще сама всё расскажу!

Закрываю глаза, пытаясь вспомнить образ Фабио, но передо мной лицо Ромки. Зажмуриваюсь сильно-сильно, чтоб хоть так его размазать.

Бес-по-щадно!