Он крепче сжимает мне руку, трясет с довольным лицом.

Еще немного, и уписается от счастья. Ты ж мой сладкий! Даже не представляешь, какая жизнь тебя ждет! Что ты потерял за эти годы моего одиночества… Будешь наверстывать в экспресс-режиме.

Убираю руку. Уже штормит: и от тряски, и от его наглой симпатичной мордахи.

– А сценарий? – смотрю на него и тру покрасневшую кисть.

– Сценарий? – Ромка зачем-то обратно садится в кресло, а я стою.

Мне уже жарко от его изучающих взглядов и ватного одеяла. Надо закругляться, хочу в душ.

– Да. Что говорить, как себя вести в тех или иных ситуациях? Вдруг у людей возникнут вопросы? А они возникнут!

– Зачем тебе сценарий? Это же жизнь, детка! Импровизируй.

Он улыбается, сверкая идеальным рядом зубов, сидит нога на ногу, ну прямо режиссер Якин.

– То есть, если меня спросят, какой у тебя червячок, – я скрючиваю указательный палец на слове «червячок», – такой? – и, как рыбаки хвастаются уловом, отпускаю одеяло и раскидываю руки. – Или такусенький, – сужаю их до размера спичечного коробка. – Я могу импровизировать?

Рома снова раскрывает широко глаза, и, зависнув на несколько секунд то ли от моего внезапного полуобнаженного вида, то ли от самого вопроса, тяжело выдыхает. А после сдвигает брови и трет пальцами образовавшиеся складки на лбу:

– Как. Все. Запущено. – Ромка убирает руку и, как болванчик, качает головой. – Червячок? Ты серьезно? Вообще-то у него есть официальное название, и даже юридическое.

Не понимаю его удивление. А как я должна его называть: господин, мистер или сеньор?

– Не-не-не! Даже слышать не хочу! – закрываю уши, когда он встает с места, и, предчувствуя его издевки, брезгливо зажмуриваюсь.

Через мгновение я чувствую его дыхание совсем рядом, у виска, но боюсь открыть глаза. Ромка убирает мою руку и голосом с хрипотцой шепчет на ухо это резкое слово. Он будто мне им уши сейчас отрезал. Щеки вспыхивают настолько, что можно жарить на них тосты.

Боже, как же хочется есть!

В животе урчит, я слышу Ромкину усмешку и открываю глаза.

– Как ты вообще собираешься поступать в театральный, если обычное общеизвестное слово вгоняет тебя в краску? А? – он вскользь касается щеки и смотрит на меня как на ходячее недоразумение.

– Ты мне поможешь! – отворачиваюсь на мгновение к окну, в обиде прикусываю нижнюю губу и перевожу пронзительный взгляд на него.

Он отступает и довольно улыбается:

– Ладно, будет тебе сценарий! Вечером скину. А тебе задание: записать на диктофон слово «ч-л-е-н» с разными склонениями и интонацией… большой, упругий, умопомрачительный и так далее… и, как мантру, слушать и повторять в день по несколько раз. Я проверю, – он перестает улыбаться и серьезно смотрит в глаза. – Иначе тебе никто не поверит! И мне соответственно. Тебя вообще ничего не должно смущать, если ты рядом со мной.

– То есть для всех ты будешь четкий парень, который поймал меня в сети, а я «распустила Дуня косы» – сразу раздвинула для тебя, такого распрекрасного, ноги? Как-то не так ты мне только что все это рекламировал!

Начинает раздражать его уверенность в победе.

Или я просто очень голодная?

– Нет, наоборот. Для всех ты должна быть такой же недоступной, но потому, что теперь – моя. В остальном зона ответственности на мне. Но для поступления ты должна вообще ничего не стесняться. Понимаешь? – Он скользит по мне взглядом, а затем снова смотрит в душу. Я машинально складываю руки на груди, а Ромка качает головой и ехидно улыбается. – Ну ничего, мы это исправим.

– Ты настолько в себе уверен?

С вызовом поднимаю бровь, а сама боюсь опустить взгляд, чтобы не увидеть то, что вчера заметила… его желание, когда застала беднягу врасплох. Только уже от меня, потому что снова искрит, но совсем по-другому, медленно и очень опасно. Одно неверное движение рукой, взглядом или губами. Хвостик зажженного динамита подбирается к обоим. Я это чувствую. Еще немного, и наступит: «Бум! Ба-а-да Бум»!

Ромка молчит и смотрит своими океанскими глубокими глазами, а потом внезапно переключается:

– Ладно, мне пора. Сценарий сам себя не напишет, да и вечером работа.

Он перешагивает одеяло и огибает диван, направляясь в сторону двери, а я стараюсь не смотреть ему вслед.

Похоже, голуби только что выплюнули мне обратно в лицо мои крошки. Ромка открывает дверь и бросает задумчиво напоследок:

– Вечером напишу… или позвоню. Выздоравливай.

Он уходит, а я поднимаю одеяло и, накрывшись с головой, падаю на диван калачиком.

Мне нужен свой сценарий на то время, когда он рядом!

* * *

Я выхожу из душа с чалмой на голове, в свежей футболке и шортах, почти не хромаю. Наконец я чиста от болезненной скверны. Надеюсь, что родители не слышали, как я повторяю юридический синоним червячка в разных интонациях и склонениях.

Ромка прав: если я всего буду стесняться, то как бы он меня ни готовил – я могу провалиться. В квартире стоит невероятный аромат жареного фарша, томатов и специй. Такой, что мой голодный желудок мгновенно отзывается урчанием. Мама накрывает на стол. Каринка помогает и хихикает, когда прохожу мимо кухни в сторону комнаты. Это не очень хорошо! Особенно если она вдруг все слышала. Будет до старости потом вспоминать. Я ее знаю!

Захожу в нашу комнату и беру телефон: так и не посмотрела, действительно ли мне Ромка утром писал и писала ли подруга. Может, она уже дома и больше не нужно ее прикрывать. Или задерживается.

Я открываю мессенджер. Писали оба: Ленка о том, что уже дома и как она счастлива, а Ромка со своей идеей прикрытия.

Записываю его номер в контакты.

И как его обозвать: сеньор червячок или режиссер Якин?

Хихикаю. Червячок Якин. Тыкаю по буквам.

Мама зовет обедать.

* * *

Обожаю болоньезе. Накручиваю на вилку спагетти, слюнки так и текут. Вообще, у нас не принято лезть во внутренний мир каждого, пока сам не откроется, но маме дается это тяжело. Она почему-то считает, что красивые истории любви только в кино, а в жизни все как у всех – быт, привычка. И если что-то у кого-то хорошо, то это всегда очень подозрительно.

– Рома отличный парень! Рада, что вы через столько лет решили быть вместе, – странно, что она вообще это сказала. – Но будь начеку, все-таки он старше. У взрослых парней только одно на уме.

А вот это в ее стиле. Папа кряхтит от этих слов. Уже что-то! Обычно он молчит и с аппетитом уплетает приготовленный мамой обед. Папа в нашей семье как домашнее привидение. Знаем, что он есть, но почему-то особо не замечаем.

Возможно, потому что он мягкий и добрый, а с нами надо построже, – так говорит мама, которой так говорила бабушка и еще несколько женских поколений до. Иногда мне кажется, что мы – еврейская семья. У нас все передается по материнской линии: и золотые коронки, и напутствия.

Коронки до сих пор лежат, как приданое.

Санта Клеопатра, пусть Каринка первой выйдет замуж, умоляю!

Хихикнув в уме, смотрю на сестру. Она шумно втягивает длинную спагеттини, которая оставляет на ее губах томатные разводы. Карина облизывается. Смешная.

Когда мамина тарелка пустеет, она встает из-за стола и направляется к плите:

– Кто будет добавки?

– Я! – синхронно отвечаем с сестрой.

Мама поворачивается. Ее нежный взгляд почему-то обращен только на Карину:

– Неси тарелку, моя принцесса, – она с ней сюсюкает, как в детстве.

Победно мне улыбнувшись, сестра чешет до мамы.

А я?

Я тоже принцесса! Меня что, опять никто не слышит?

Аппетит пропадает, и улыбка тоже. Откладываю вилку и разочарованно наблюдаю за их обнимашками, за тем, как мама, заботливо глядя на сестру, возвращает ей тарелку с новой порцией.

Раньше мне казалось это нормальным, что она чаще обнимает Карину, чем меня. Что чаще называет ее ласковыми словами, чаще заботится о ней, а я так, между делом или по остаточному принципу. И сейчас, после слов Карины, будто в темном зале включили софиты и направили специально на них, подсветили то, что от меня всегда было скрыто. Перевожу взгляд на папу, но он задумчиво ест, параллельно читая что-то в телефоне.

Карина и мама вновь садятся за стол, и мама, наконец, обращает на меня внимание:

– Ты какая-то бледная. Опять температура?

Заставляю себя улыбнуться в ответ и мотаю головой, а потом озвучиваю то, что чувствую в этот момент:

– Я тебя очень люблю.

Карина кривится от моих слов. Ей всегда кажется, что я так подлизываюсь. Беру вилку и доедаю остатки спагетти, собирая их по тарелке. А вот мама на это улыбается так снисходительно, словно надоело каждый раз это слышать от меня. Или просто мне кажется, и я во всем начинаю видеть какой-то подвох.

В дверь звонят.

– Я открою! – Каринка вскакивает из-за стола и бежит в коридор. Наверное, думает, что Никита проявил вежливость и зашел поздороваться.

– Да, здесь. Спасибо, – слышен сначала ее разочарованный ответ, а потом то, как хлопает дверь.

Сестра заходит на кухню с огромным букетом белых роз и недовольно косится на меня:

– Тебе, – она почти впихивает цветы мне в руки и садится напротив, насупившись.

Ненормалистка!

Завистливая до безобразия.

Ромка удивляет! Я еще сценарий не написала, а он уже играет.

– Боже, какие красивые! – оставив спагетти в покое, восхищается мама, будто цветы для нее.

Улыбаюсь приятному сюрпризу и ее реакции. Она всегда так папе намеки делает: при виде чего-либо восклицает, как это красиво. Но когда эпитеты заканчиваются и реакции от папы ноль, она говорит ему в лоб – купи мне! Это работает быстрее.

Я нюхаю аромат цветов, замечаю маленькую открытку с милыми зайками в корзинке и вынимаю: «Заяц, ты лучшая!». Так! Сцена первая, эпизод первый: герой никогда не называет героиню прозвищами животных. Надеюсь, Ромка запомнит и не будет тупить, как Никита. Но все равно молодец, поднял мне немного настроение.

Смотрю на Карину, которая, заметив мой взгляд, сразу принимается за свое любимое занятие – расчленение блюда на лук и остальное.

– Пойду отнесу в комнату.

Я встаю из-за стола с букетом и беру с собой телефон. Написать или позвонить? Поблагодарить или сразу ворчать, что зайцев не люблю?

Звоню.

Нет.

Отключаюсь.

Подумает еще, что я поплыла всего лишь от букета. А что потом? Коробка конфет и сразу в койку?

Не буду звонить.

Зависаю над списком контактов, последний номер из которых – Ромкин.

Санта Клеопатра!

Он сам перезванивает.

Считаю до двенадцати, видела такое в фильме, и только после этого отвечаю.

– Верон, ты звонила?

– Ой, Ромка, это ты? Нечаянно нажала на чей-то номер.

Боже! Может, не стоит притворяться дурой так часто. Мгновенно исправляюсь:

– Про номер я пошутила. Да, я звонила, – говорю уже спокойным томным голосом. – Звонила сказать спасибо за цветы, но почему-то сбросилось. Они очень красивые! И открытка тоже. Только можешь больше не называть меня «заяц»? Терпеть этого не могу.

Он молчит некоторое время и просто отключается.

Связь?

Так… Сцена первая, эпизод второй: герой ни при каких обстоятельствах не бросает трубку во время разговора.

Ромка снова звонит:

– Я тебе ничего не отправлял, – он говорит невозмутимым голосом, будто и не отключался вовсе.

– Значит, у тебя есть конкуренты помоложе.

Шучу, а он молчит. Хоть бы выматерился, сделал вид, что не все равно, или, наоборот, просто посмеялся над несмешной шуткой.

Сухарь!

– Мне выкинуть или оставить, будто это по сценарию? – я пытаюсь его растормошить, задеть за живое.

– Как хочешь.

Он опять бросает трубку.

Это игра такая?

Я будто снова пялюсь в дерматиновую обивку с гвоздиками.

Заходит Карина и с завистью смотрит на букет.

– На самом деле это тебе, – я протягиваю ей цветы. – Именем ошиблись. Они не от Ромки. От Никиты, думаю. Значит, для тебя.

Улыбаюсь.

Боже! Похоже, у нее раздвоение личности. Как можно за секунду из грымзы превращаться в щенячий восторг? Она почти выхватывает букет из рук.

– Я тебя простила! – и тут же ее губы из улыбки превращаются в куриную попку. – Но чтобы больше его не целовала, даже в отместку. Поняла?

Она снова пилит меня взглядом.

Точно, шизофрения!

– Нужен он мне… у меня свой неадекватный появился, – снисходительно смотрю на эти перевоплощения из Карины-Х обратно в сестру. – Но ты, если будешь бегать за Никитосом… а за ним таких, как ты, много кто носится, – так и останешься для него сестрой милосердия. Карточку с автографом верни.

Протягиваю руку, вспомнив, что Карина так мне ее и не отдала. Она щурит недовольно взгляд:

– Ладно. Карточка в сумке. Давай доедим, и я верну.

– Даже не думай, что я забуду.

* * *

После обеда родители уехали к ба в город, а мы с Каринкой дождались Лену и сели смотреть комедию «Голая правда» – пособие для тех, кто хочет серьезных отношений.

Подруге я рассказала только самое необходимое. Знаю я ее, обязательно все расскажет Сашке. А мужики хуже девчонок – те еще сплетники!

После фильма Ленок обещает помочь с моей мантрой червячку. Так мы давно не смеялись! Удивительно, что Карина придумала эпитетов больше всех, я таких слов даже не знаю. Червячок был: и детективом, и сексуальным маньяком, и скромным ботаником. Думаю, Ромке понравится моя ода. Но круче всего она звучит на итальянском.

Если французский – язык любви, то итальянский – язык секса!

На нем даже ругательства звучат красиво!

– Ме́мбро! Пе́не эла́стико! Пе́не лунго! Ка́ццо эно́рме!

Хихикаю.

Санта Клеопатра!

Могу повторять это бесконечно.