Притаившись в неосвещенном месте на углу бара, я собираюсь с силами. Меня все еще трясет, и медленная композиция, что доносится из-за стен, совсем не успокаивает. Беру под контроль дыхание и вытираю слезы. Еще несколько вдохов и выдохов, и уверенным шагом сворачиваю за угол. В заброшенном парке слышны пьяные голоса, но я стараюсь абстрагироваться, заметив у входа в квартиру Сашку. Он курит, опершись о дверь спиной, и с кем-то оживленно болтает по телефону. Заприметив меня, парень Ленки бросает окурок под ноги, топчет, а мобильный прячет в карман:

– Наконец-то! Верон, давай живее, а то Ромке еще какую-нибудь фигню пришьют.

Я не смотрю на него, звеня ключами. Благо свет от редких фонарей вдоль тропинки у парка не слишком яркий. Надеюсь, Саша не видит мое лицо в полной мере. Крик Никиты и его голос засели в голове, потому я совсем не понимаю, о какой такой фигне, что пришьют, Сашка только что сказал. Тычу ключом в замок, но руки дрожат, не попадаю. Ни с первого раза, ни со второго.

Сашка не выдерживает, забирает из рук ключи, вставляет и, поглядывая на меня, открывает дверь.

– Надеюсь, моя будущая жена в более адекватном состоянии! – недовольно выдохнув, он ворчит на меня.

– Я сейчас, умоюсь, – не глядя на него, спешу в ванную комнату.

Плеснув в лицо прохладной водой, стираю подтеки туши и выхожу.

– Ты можешь сказать мне, что произошло?

Сашка рассматривает квартиру, а я открываю тумбу под телевизором, ищу документы.

– Ты, главное, не волнуйся!

Что они заладили: не волнуйся, не волнуйся, как будто я беременная и от этого зависит моя жизнь.

– Вот, вообще неправильная просьба, Саш! От этих слов я волнуюсь еще больше.

Отыскав нужную папку, подхожу к нему, глядя под ноги, отдаю Ромкины документы.

– Ну-ка, посмотри на меня.

Вздыхаю и нехотя поднимаю голову.

– Ты что, ревела?

Киваю.

– Я же сказал, ничего серьезного.

– Ты ничего еще не сказал!

Лучше ему не знать, почему у меня такое лицо. А Ромке особенно!

– Ладно. Мы сидели, играли-выпивали, прикалывались, никого не трогали – и вдруг маски-шоу. Даже сообразить не успели. В отделении потом сказали, что был анонимный звонок, мол, в баре встреча криминальных авторитетов. Ну, не дебилы? Если бы не Ромкин пистолет, его бы тоже отпустили.

Я закрываю на мгновение глаза. Никита.

– Да ты не волнуйся!

Опять не волнуйся…

– Я уже капец как волнуюсь, Саш!

– Да ща все разрулим, не сикай! Доки отнесу. Ромыч сказал, есть разрешение.

– А разве пистолет – не бутафория?

– Нее, настоящий! Не заряжен только, а так… – он заглядывает в папку, прикидывает, все ли на месте. – Ладно, я тут с тобой, а он там. Ждет. Придет и сам объяснит. Завтра, думаю, отпустят.

– Я с тобой! – снимаю парик и засовываю ноги в кроссы.

– Нет! Приказ Дона Корлеоне, живых оставить дома, – он еще раз осматривает меня, вглядывается в лицо. – Живая?

Киваю.

– Значит… ты поняла. Все, я побежал, – он открывает дверь. – Мне еще жену забирать и подруг ее развозить. Звонила в хлам!

Он напоследок подмигивает, дает понять, что все будет хорошо.

– Закрой за мной!

* * *

Горячий душ помогает расслабиться.

Я надеваю Ромкину футболку и звоню родителям, предупредить, что останусь у него. Мама высказывает свое недовольство и опасение, что я и Карина стали слишком взрослые, если позволяем себе ночевать не дома.

– Школу окончи, а потом ночуй где хочешь, – ворчит в трубку мама.

Обреченно вздыхаю. Можно подумать, что школа – это школа жизни, а вне ее – жизни нет.

Я прошу маму разрешить остаться здесь, потому что у Ромки проблемы и мне нужно будет его поддержать, а еще попросила ничего не говорить тете Любе. Ей такие беспокойства перед отъездом совсем ни к чему.

Мама кое-как соглашается, просит думать о возможных последствиях и своем будущем. Только об этом и думаю, мам!

Она кладет трубку со словами, что вернулась Карина.

Я раздвигаю диван, обкладываюсь подушками и, чтобы хоть как-то отвлечься, включаю телевизор.

Набираю Ромку, но звонок сбрасывают, а потом и вовсе телефон оказывается недоступен.

Отправляю сообщение, что ночую у него и очень жду. Скучаю. Надеюсь, что, как только появится возможность, он прочтет и ответит.

Фабио тоже не на связи. Последний раз он был позавчера. Может, ему надоела наша переписка без намека на продолжение. Ленок отписалась, что уже дома – тоже переживает за Ромку. Но она успокаивает, говорит, что завтра его отпустят.

Санта Клеопатра, сделай, чтобы так и случилось!

* * *

Телевизор уходит в спящий режим, а я почти не сплю. Просыпаюсь от каждого шороха. Сообщения Ромке не доставлены.

Как он там?

Я умываюсь и делаю кофе, почти шесть утра.

«Очень скучаю, возвращайся скорее», – снова пишу, и опять без ответа.

А вдруг его не выпустят? Может, папе позвонить? Он юрист, знает, что делать. Нет. Я дождусь.

Звоню Сашке. Рано, но я правда не нахожу себе места, слоняюсь из угла в угол.

– Верон, шесть утра, – тот отвечает сонным голосом.

– Прости, но мне не по себе. Почему его еще не отпустили?

– Верон, все нормально. Просто рано, через пару часов будет дома, – он успокаивает. – Ты хоть спала?

– Почти нет.

– Вот и ляг, поспи.

– Не могу.

– Значит, займись чем-нибудь. Почитай, телик посмотри, найди занятие. Отвлекись.

– Ладно… Прости еще раз. Ленке привет!

– Пока.

Займись чем-нибудь. Чем мне тут заняться? Сделав глоток кофе, оглядываю квартиру.

Блинчики. Точно! Я приготовлю ему на завтрак блинчики.

* * *

Блины уже остыли, а Ромки еще нет. Проверяю телефон.

Прочитал!

Быстро привожу себя в порядок, надеваю платье, в котором вчера пришла до девичника, и, сидя за барной стойкой, как Хатико, смотрю на дверь.

Жду.

Стук. Черт, я забыла, что он без ключей. С улыбкой на лице я бегу открывать. Ромка заходит и не смотрит мне в глаза, а я бросаюсь к нему, обнимаю, прижимаюсь всем телом, но он смотрит куда-то в сторону. Не на меня.

– Я так волновалась, почти не спала! Ты как?

– Угу.

Он убирает мои руки от себя и закрывает молча дверь. Ничего не понимаю, что за реакция. Ладно, может устал.

– А я блинчиков напекла тебе к завтраку.

Он равнодушно смотрит на стопку и переводит взгляд на меня:

– Никите отнеси. Он обрадуется.

Ромка будто воткнул мне что-то острое в сердце, а я растерянно смотрю в глаза:

– Почему ты так со мной разговариваешь? – произношу еле слышно.

– А как, Верон?

Он достает из кармана брюк телефон и что-то включает, впихивает мне в руки и уходит в ванную.

Смотрю на экран: там я и Никита в машине – запись с регистратора. Какой-то дурацкий монтаж. Сердце падает на пол, и, кажется, я отчетливо слышу треск.

– Но я люблю тебя, Никит! – говорю я в этой короткометражке, а потом задаю вопрос: – Хочешь? – Никита кивает, я смотрю на него влюбленными глазами и целую.

Стоп!

Все не так было!

В ужасе смотрю в сторону ванной, из которой выходит Ромка. Он промокает лицо полотенцем и швыряет его на пол.

– Ром, все не так было! Это все неправда! Игра!

Хочу подойти, но не могу сдвинуться с места.

– Очешуительная игра! Оскар дать? – он скользит по мне презирающим взглядом, ищет изъяны. – А что потом, Верон? Понарошку раздвинула ноги?

– Что? – его слова иглами впиваются в тело. – Ты сам слышишь, что несешь? Все не так было, Ром!

– Даже знать не хочу!

Он мечется по кухне, открывает, закрывает дверцы гарнитура, что-то ищет, в итоге берет стакан и наливает воду.

– Это же монтаж, Ром! Ты режиссер, разве это не видно?!

– А по-моему, очень естественно! Нет?

– Нет! – кричу в ответ.

Его губы кривятся в усмешке. Он делает глоток воды и подходит к стойке, брезгливо смотрит на стопку блинов.

– Там подпись еще есть! – Ромка взглядом указывает на телефон в моих руках и, невесело усмехнувшись, добавляет: – Прочти!

Но я уже ничего не вижу, буквы расплываются, потому что глаза внезапно застилают слезы.

Вытираю.

Читаю: «Ты проиграл, урод! Я отымел ее. Она теперь моя».

От этой лжи я сперва теряю дар речи, не верю, что так может быть.

– Это… это просто надпись! Все было не так! – мотаю головой и подхожу к Ромке ближе. Прицельно ищу в его глазах понимание. – Мне пришлось, Ром, это сыграть!

– Пришлось?! – он снова усмехается, не верит. – А по-моему, ты просто заигралась. Со мной, с ним, с этой гребаной чайкой! На хрена, Верон? Хотела отомстить за придуманную тобой же детскую фантазию? Поздравляю! Ты – шикарная актриса! Просто гениальная. Прямо в сердце!

Я больше не в силах оправдываться и слушать его обвинения, доказывать, что все было по-другому.

Нагло глядя ему в глаза, я демонстративно отпускаю его телефон над стойкой. Он громко ударяется о столешницу.

– Да пошел ты к черту! – скалюсь на него, как волчица. – Пошли вы все к черту со своей любовью! Ненавижу вас всех!

Хватаю сумку со стула, с дивана телефон и обуваюсь.

– Блины забери, – буркнув на меня, он отворачивается.

– Я тебе пекла, идиот! Ешь, не обляпайся!

Убегаю прочь из этой уродской квартиры. Все плывет перед глазами. Ничего не вижу из-за слез.

Останавливаюсь, вспомнив про костюм, и выдыхаю с ветром свою никчемность.

Я должна забрать его, чтобы больше не возвращаться и чтобы у него не было повода меня вернуть. Не хочу его больше видеть. Никогда!

Распахнув дверь, я ураганом залетаю в квартиру, сметаю помехи на своем пути. Не разуваясь, прямиком в ванную – беру свой костюм, парик, зубную щетку. Не смотрю на Ромку, все равно не вижу. Только размытый силуэт у стойки.

– Диван неудобный, смени! В машине – намного лучше! – кричу напоследок и хлопаю дверью.

И тут же останавливаюсь, прижимаюсь. Тяжело дышать. Порциями выплевываю воздух, скопившийся в груди и вставший поперек горла.

Что-то ударяется о дверь изнутри, следом раздается Ромкин крик:

– Сука!

Вот я и рухнула в оркестровую яму.

Глубоко.

По самые гланды!

Плетусь домой почти на автомате, путаясь в мыслях и чувствах. Разве можно одновременно любить и ненавидеть, хотеть побить и обнять. Крепко-крепко.

Люди, как серые пятна, проплывают мимо.

И я, похоже, теперь одна из них.

* * *

Третьи сутки лежу пластом. Не могу смотреть на еду. Иногда пью, потому что воды во мне почти не осталось. Телефон отключен. Лежу под одеялом – не хочу никого видеть: ни Ромку, ни Фабио, ни наши яркие обои.

Мама разрешила сегодня остаться дома взамен на обещание быть вечером в порядке.

Я буду.

Позже.

Еще чуть-чуть. Но сил нет встать.

Глупая, глупая смерть – смерть от любви.

Настойчивый звонок в дверь заставляет все же подняться. Открываю.

На пороге стоит подруга, в ее руках мое любимое овсяное печенье с шоколадной крошкой. Она делает попытку улыбнуться, но я слишком разбита, чтобы улыбаться в ответ.

Запускаю Лену внутрь и тут же бросаюсь обниматься. Я думала, у меня больше нет слез, но оказалось, что есть.

Объятия подруги запускают во мне все по новой, и Ленка не выдерживает, заражается от меня водопадным настроением.

– Катастрофа? – она хлюпает носом вместе со мной.

– Угу.

Стоя в обнимку, мы несколько минут ревем в коридоре.

– Что случилось, Верон? – она первой успокаивается и отстраняется от меня. – Я не могла дозвониться несколько дней. Пришлось позвонить твоей маме.

– Все, Лен, – вытираю мокрый нос и, криво улыбаясь, смотрю ей в глаза. – Между нами все кончено!

– Поругались? – она улыбается, а я мотаю головой. – Ну, поругались, все ругаются. Мы с Сашкой постоянно, из-за всякой ерунды! Но это не значит, что все!

– Мы не поругались. Он меня бросил.

– Так и сказал, я тебя бросаю?

– Нет. Сказал, что я – шалава, понимаешь? – Ленка широко раскрывает мокрые глаза. – Ну, не прям так, но в таком смысле, понимаешь?

– Не понимаю. От вас же просто фонило любовью! Не заметить было невозможно.

– Значит, это была не она. Я просто снова себе все придумала.

Лена меня обнимает, ждет, когда успокоюсь. Чтобы отвлечь, заставляет сделать нам чай, а заодно рассказать, как все было.

* * *

– Я ему темную устрою, Никитосу!

– Не надо, Лен. Пообещай, что никому не скажешь! Ни Сашке, ни Ромке, никому! Поклянись!

– Но, Верон! Это же неправда!

– Пусть думают, что хотят. Мне уже все равно, – без аппетита кусаю печенье.

– По тебе так не скажешь… Если все равно, тогда бери себя в руки, приведи в порядок и покажи – насколько!

– Завтра.

– Сейчас!

– Но…

– Вперед, говорю! Встала и пошла украшать мир! Я сейчас позвоню Сашке и скажу, что сегодня буду только с тобой. Со мной он еще навидится всю жизнь. И мы прямо сейчас идем гулять. Красивые, гордые и смелые!

– Я сегодня некрасивая.

– Красивая! – она с настроем всех побить смотрит мне в глаза. – Можешь даже так идти!

Сомнительная кричалка.

– Идем гулять, не в те парки, которые возле бара, а в наш – дышать елками, ходить босиком, есть мороженое и… и… – она придумывает на ходу. – И орать! Да, орать! На всех: на елки, на мир!

Она заставляет меня улыбнуться.

– Дарит радость нам и смех! Вероника лучше всех!

Указывает на меня, чтобы повторила, но я молчу и просто улыбаюсь, глядя на ее попытки меня зарядить.

* * *

Час уговоров подруги, и мы наматываем пятый круг по парку. В одной руке мороженое, в другой – сладкая вата.

Я – ходячая глюкоза! В ногах сладкая боль. Как ни странно, прогулка идет мне на пользу. Мы находим лавочку подальше от посторонних и хохочем, как сумасшедшие пони, вспоминая прошлое, свои старые приключения.

Но неожиданное мужское: «Пс! Девчонки!» – внезапно звучит за нашими спинами.

Переглядываемся и оборачиваемся. Глядя нам в лицо и улыбаясь, мужчина распахивает махровый халат.

Боже! Весеннее обострение?

Абсолютно голый, он светит своими причиндалами.

Ленка с перепугу швыряет в него мороженым прямо в пузо, и то, талое, отрикошетив, шлепается прямо на них.

Громко завизжав, мы сбегаем прочь.

Может, от шока, но вместо страха нас разрывает хохотом.

Санта Клеопатра!

Ленка хватается за живот, не в силах перестать смеяться, и шутит, что это – Никита через пару лет, пустился во все тяжкие. От этих слов я еще долго не смогу смотреть на мороженое: и потому, что это якобы Никита, и само мороженое на причинных местах – так себе праздник.

Подруга спасает мой вечер и настроение. Подходя к подъезду, обещаю ей больше не ныть – не из-за кого, не из-за чего.

Соно Веро́ника!

Мольто пьячере!

* * *

Родители тоже рады, что я ожила. И даже Карина.

– Я счастлива, что ты пришла в себя. Смотреть на тебя было очень грустно, – на удивление сестра лезет ко мне на кровать обниматься. – Без тебя мне совсем одиноко, Верон!

– А что твой Никита? – делаю вид, что мне интересно.

– Ничего. Странный какой-то стал. Нервный. И сутки уже не выходит на связь.

Усмехаюсь. Небось отмечает победу.

– Вы же помиритесь? – Карина намекает на Ромку.

– Нет. Это все, – я обещала Ленке больше не реветь, поэтому натягиваю счастливую улыбку. – Значит, так надо, Карин. Мне о другом нужно думать: скоро свадьба подруги, потом экзамены, да и подготовительные курсы. Отвлекусь. Буду жить свою жизнь. Яркую!

Смотрю на нее и киваю собственным словам, одобряю намеченный путь.

– Ох, Верона-Верона. Ты – мой пример жизнелюбия, и если погаснешь ты, то что будет со мной? – она снова меня обнимает, даже крепче, чем обычно, и улыбается. – Люблю тебя, систер, хоть ты и подлиза!

Улыбаюсь шире сквозь невольно проступившие слезы. Так неожиданно и приятно слышать от сестры слова поддержки. Но не хочу лезть в ее жизнь. Пусть сама поймет, кто такой Никита.

Никому ничего не скажу.

* * *

До дня регистрации погружаюсь в учебу. Я езжу на курсы, избегаю встреч с Ромкой. Его машина иногда стоит возле дома, и мне приходится, как шпиону, обходить ее стороной и быть незаметной.

Возможно, он видит меня на остановке, когда я езжу в институт и в школу, но стараюсь не думать об этом. Держусь уверенно, как и раньше, когда он еще не ворвался в мою жизнь.

После того, как я включила телефон, от Ромки висели сообщения, но я не читала. Сразу все удалила: контакт, его фото и все напоминания о нем. А звонки сбрасывала. И даже когда он появился на пороге, я попросила Карину его не пускать, выгнать, а сама, прячась за дверью, тихо плакала.

И после этого Ромка сдался, оставил попытки поговорить, может, извиниться, я не знаю. Больше такой душевной боли я не выдержу. Тетя Люба уехала в Минводы. Следила за ними из окна, когда они садились в машину. Ромка несколько раз поднимал взгляд на дом, но я успевала спрятаться за штору.

Ленка через Сашку шпионит за ним, но я сразу обрезаю ее попытки свести нас снова. Ничего не хочу слышать о Ромке!

Да, на свадьбе подруги нам придется изображать чужих друг другу людей. Я справлюсь! Обещаю сама себе и, для большей уверенности, чаще общаюсь с Фабио. Он рад, что мы снова на связи. Но в один момент я не выдержала, расплакалась и рассказала ему, что очень люблю одного человека и этот человек меня обидел. Больно и незаслуженно словами. Тот сокрушался, что хотел бы быть рядом, но нас разделяют километры. Как друг, он оказался просто замечательным, чутким и внимательным.

Еще я рассказываю Фабио про моих друзей – Лену и Сашу, и что у них скоро свадьба, а также о русских обычаях и смешных конкурсах, которые бывают на таком празднике.

Фабио мечтает хоть раз побывать на русской свадьбе и деликатно намекает на нашу возможную с ним. Но я ничего не хочу, ни с кем. Даже если сам Эрос Рамазотти попросит моей руки. Не хо-чу.

* * *

До свадьбы три дня, и я очень волнуюсь. Сама не своя от мысли, что на ней придется быть рядом с Ромкой, и при этом делать вид, что он мне безразличен.

Подготовка к поступлению разбавляет мои унылые будни. У меня появились новые друзья, будущие известные актеры. Нам дают смешные задания: вжиться в образ чайника, кошки, деревьев, микроволновки, стиральной машины и прочих предметов эротических фантазий приемной комиссии.

Целое испытание – выступать перед полным залом, потому что преподаватели специально приглашают на репетиции студентов со старших курсов, и те часто смеются над нами, вспоминают себя. Иногда дают нам советы. Но главный и самый сложный из них – не волноваться и быть собой.

И вот однажды, изображая на сцене этюд «фламинго, застрявший в болоте», среди студентов старших курсов я вижу его. Ромка сидит в среднем ряду, опершись локтями о спинку кресла перед собой, и смотрит на меня, не отрываясь. Я тоже.

И так волнуюсь, а теперь совсем не своя. Он подбадривающе улыбается, а я отвожу взгляд. Пара попыток фламинго вырваться из болота, и Ромки уже нет. На его месте теперь сидит другой человек.

Этот этюд я с треском провалила!

Невозможно забыть того, кого любишь всю жизнь, как бы ты ни старался. Он оставляет следы, различные пятна: черные или цветные. А какие помнить, решаешь только ты. Сам!