Беру свои трофеи, и выходим с Ромкой на улицу. Под вечер похолодало, как раз то, что нужно, чтобы остудить голову.

Ромка закрывает квартиру, и мы огибаем здание.

– Давай в машине оставим твои улики? – он протягивает руки.

Отдаю ему гели, а сама подхожу к главному входу. Музыка вырывается каждый раз, когда кто-то выходит проветриться. Пока Ромка скользит от машины до меня, я успеваю проверить ответ от Фабио.

Он пишет, что хочет знать меня всю.

Наверное, хотел написать, что хочет знать обо мне все, но его версия звучит интереснее, по-итальянски вызывающе.

Ромка замечает, что я быстро прячу телефон.

– Берлускони строчит? – он улыбается и берет меня за руку.

– Он – Фальконе! Фабио Фальконе, ястреб по-русски.

– Видел я его фотографию… он больше на чайку похож. Довольную, сытую чайку.

Ромка смеется и открывает дверь, тянет меня внутрь. Хочу съязвить насчет него самого, но громкая музыка делает мою попытку бессмысленной.

Мы сдаем вещи в гардероб.

– Один танец и домой, ладно? – Ромка кричит, наклонившись. – Кому-то завтра на учебу.

Соглашаясь, киваю. Он провожает меня к диджейской стойке и просит поставить то, что я хочу, а сам направляется к бару. Диджей обещает найти мою любимую – жалостливую песню Варум и Агутина «Я буду всегда с тобой», и я спускаюсь со сцены.

– По просьбе гостей звучит эта композиция, – бархатным голосом объявляет диджей. – Медленный танец.

Я подхожу к Ромке как раз в тот момент, когда начинается песня.

– Какой-то у тебя старомодный вкус! – он удивляется, когда слышит вступление.

– Зато песня красивая! – не стесняясь, беру его руку и тяну в центр зала, на котором уже собрались несколько пар и жмутся друг к другу.

Ромка кладет одну руку чуть выше моей талии, я свою ему на грудь, другой рукой он берет мою ладонь, и мы медленно кружимся в танце.

«Я буду всегда с тобой, синей морской волной, в темной пучине вод…»

Под слова Агутина я забираю свою ладонь и тоже кладу на грудь, а потом останавливаюсь, прижимаясь всем телом. Представляю, что это Ромка поет мне, слушаю его спокойное сердце, а он осторожно обнимает и, наклонившись, шепчет на ухо:

– Я думал, мы танцуем?!

Поднимаю взгляд и рисую каждую черточку его лица:

– Да. Только очень, очень, очень медленно.

Не знаю, услышал или нет, а может, прочел по губам, но после он улыбается. Прижимаюсь и слушаю красивые слова, что исполняет певица. Слова, которые хотела сказать сама, давно. И, возможно, хочу сейчас, но никогда не решусь.

Что-то щелкает в моей груди и, может, даже трескается, а потом медленно тает под лучами светомузыки.

Еще несколько минут, и песня заканчивается, а я стою с закрытыми глазами, не шевелюсь и слушаю Ромино сердце. Будто нет никого вокруг.

Туду-туду.

Тишина сменяется шумом голосов, и Рома снова шепчет на ухо:

– Верон, песня уже закончилась, а мы стоим.

– Угу. Еще чуть-чуть, – зажмуриваюсь, чтобы прийти в себя.

– На нас все смотрят.

– Они просто завидуют, – я медленно отстраняюсь и смотрю на него размякшим взглядом.

– Кажется, я сам начинаю себе завидовать, – вскользь улыбнувшись, он смотрит в глаза и отпускает руки.

Мы подходим к бару. Лешка обслуживает посетителей и украдкой следит за нами.

– Я заберу рабочие документы, и поедем. Здесь подождешь или в машине? – Ромка касается указательным пальцем кончика моего носа.

– Ром, можешь налить мне воды, а то Леша занят? – во рту пересохло от волнения.

– Зайди сама в барную и возьми, что хочешь. Я разрешаю, – он тоже замечает занятость бармена. – Все, кроме алкоголя!

Ромка открывает нужную дверь.

– А я так надеялась! – разочарованно восклицаю в шутку.

Небольшое помещение оказалось похоже на библиотеку, только вместо книг – стеллажи с алкоголем и напитками, выставленными в аккуратные ряды. В углу стол с бумагами и Лешкины личные вещи.

Я нахожу воду – она под столом в коробках, обтянутых плотным полиэтиленом. Пытаюсь вытащить одну бутылку, но никак не выходит.

Выпрямляюсь в поисках ножа и замечаю среди бумаг ножницы. Думаю, Лешка не обидится, если я немного похозяйничаю, тем более Ромка разрешил. Тянусь за ними, а под документами раздается звонок телефона. Бармен не слышит, бедняга, весь в труде. Может, что-то важное. Не решаюсь рыться, но телефон не замолкает.

Освобождаю его от груды документов и смотрю на экран, хочу взять, чтобы отнести, но надпись «Братан» сбивает меня с толку. Странно. Насколько знаю, у Лешки нет братьев, только младшая сестра. Ладно, не мое дело. Я беру телефон в руки, и тут же звонок прекращается, но высвечивается сообщение:

Братан: Они еще там?

Я не хотела читать, честно, но оно само невольно светит в глаза и сменяется новыми:

Братан: Я уже устал тут всех развлекать, когда она там натанцуется?

Братан: Подсыпь ему яд и гони Верону домой.

Пить внезапно расхотелось, потому что это сообщение – будто мне плеснули ледяной водой в лицо, оставляет неприятный осадок на душе.

Да ты не Санчо Панса, ты настоящий шпион!

Кладу Лешкин телефон на место и прикрываю обратно бумагами.

Братан – это Никита. Как я сразу не догадалась? Одно дело сообщить про меня и Ромку, а другое – нагло шпионить, докладывать о каждом шаге.

Не удивлюсь, если еще и фото отправил, где мы танцуем. А я думала, он порядочный.

Постоянно ошибаюсь в людях, ищу в них что-то хорошее, оправдываю поступки, а в итоге – сплошное разочарование.

Вот я дура, еще хотела его с Кариной свести, а он хуже Никиты! Тот хоть не скрывает свою суть, а этот…

Да тебе, Алешенька, только таскать его оружие и счастливо доедать за Никитосом объедки. На большее ты вряд ли способен. Трус!

Пулей выбегаю из барменской каморки. Ромка уже ждет у двери:

– Попила? Едем?

– Едем! – отвечаю и бросаю взгляд, полный презрения, в сторону бара.

* * *

– Все нормально? – Ромка замечает мое настроение, включает зажигание, и машина трогается с места. – Ты какая-то странная.

То есть до этого я была не странная… а сейчас, когда мне хочется просто молчать, – да?

– Настроения нет, – отворачиваюсь к окну.

– И куда оно делось?

Вздыхаю и молчу, продолжаю смотреть в сторону. Не хочу признавать свое поражение, бой-то еще не проигран.

Вижу в отражении, что Ромка бросает на меня короткий обеспокоенный взгляд.

– Верон, что случилось? Меня не было всего пять минут, что за это время могло произойти?

– Жизнь. Реальная, серая и беспощадная… – бурчу себе под нос.

Мама права: не бывает всегда все хорошо. И у меня так не будет, потому что я снова все себе придумала. Не получается у меня быть рядом с Ромкой снежной королевой, бизнесвумен из меня так себе. Всего один день нашего фарса, а я плыву от взглядов, касаний, слов, голоса. Мне бы холодильник с крио заморозкой, чтобы на время отдать свое сердце и взять другое с броней, ничем не пробиваемой.

Поворачиваю голову в сторону Ромки, разглядываю его лицо. Не отрываясь, ищу в нем недостатки, хотя бы физические, но он такой…

Рома с обеспокоенным выражением лица сворачивает к дому. Никита еще у нас, его машина стоит у соседнего подъезда. Нацарапать бы на ней неприличные слова!

Мы паркуемся позади, напротив наших окон. Их свет, как в театре теней, желтыми пятнами отражается в подтаявших сугробах.

– Ничего не скажешь? Или, может, подскажешь, где я промахнулся? – Рома в явном замешательстве прохладными пальцами касается моей щеки.

Я неуверенно отстраняюсь, не отрываясь взглядом от его глаз.

Нужно прекращать эту игру! Признаюсь, что это я, и пусть меня ненавидит. Так будет легче.

Всем.

Мне в первую очередь.

Ромка ждет ответа, на лице застывший вопрос.

– Рома, я хочу прекратить.

– Что?

– Всё! Весь наш фарс.

Он, растерявшись, отстраняется:

– И в какой момент ты это поняла?

– Там, в баре, – не могу больше выдерживать его пристальный взгляд и отвожу свой в сторону.

– Как?

Да что за дурацкий вопрос?

Молча! Мне и так сложно говорить, а он ими пытает.

– Я начинаю фальшивить, – осторожно смотрю ему в глаза.

– А по-моему, у тебя неплохо получается.

Вздыхаю:

– Нет, Ром! Ты не понял!

Он не успевает вставить даже слово, потому что перебиваю, тараторю, пока не сбил мой настрой:

– Это я! – признаюсь и смотрю виноватым взглядом, но назад дороги нет. – Я пустила слух. Со злости или по глупости, но это была я!

Фух! Можешь начинать меня ненавидеть.

Я сделала это, сказала. Ромка удивленно вздымает брови, а я продолжаю тараторить, пока он не пришел в себя.

– Тебе не нужна я, Ром, для доказательств. Достаточно водить в бар каждый день новую девушку, кого-то из твоих многочисленных пассий.

– Верон, да мне вообще плевать, кто и что обо мне думает! Я просто воспользовался случаем, чтобы узнать тебя получше. Мама столько о тебе хорошего рассказывала по телефону.

Его слова застревают комом в горле, и в носу свербит, потому что правда в том, что я не хорошая. Я жалкая: меняю свои поступки на доброе слово, на ласку в голосе, на благодарную улыбку.

– Узнал? – шепчу.

– Мало, но да. И хочу попробовать с тобой по-настоящему.

Как вовремя…

Ромка несмело улыбается, скользит ласковым взглядом по моему лицу, но я стираю его улыбку:

– Только я не хочу пробовать, Ром! Пробовать и потом узнать, что я – твоя ошибка! Увязнуть по самые… – отменяю Ленкину фразу про гланды, но тут же продолжаю, опасаясь забуксовать на месте. – А потом снова пробовать, но с другим. А потом еще и еще. Не хочу, хотя здесь не в тренде быть старомодной, но я такая! – пронзаю Ромку влажным растерянным взглядом. – Сумасшедшая… люблю старые песни и веду себя как сейчас – как наивная сентиментальная дура! Я не хочу постоянно ошибаться и бесконечно искать, быть одной из твоих медсестер экстренной скорой помощи. Мне нужен один мужчина. Один и на всю жизнь!

Ищу в его глазах понимание или хотя бы презрение, как подтверждение того, что все мои слова – не зря!

Ромка устало потирает лицо и проводит ладонями по волосам, убирает от глаз челку и тоже пронзает своими синими, океанскими:

– Но жизнь состоит из проб и ошибок! Она – не розовые облака, где все идеально, все улыбаются и бесконечно любят друг друга. В ней есть все оттенки. Ошибаться – это нормально.

– Ошибайся, но, пожалуйста, только не со мной! – вытирая проступившие слезы, я мотаю головой, пытаюсь улыбнуться. – Не со мной!

Я будто репетировала эту речь. Давно. Очень давно. И сейчас самое время бежать, потому что катастрофически не хватает воздуха. От волнения замок ремня совсем не поддается. Нажимаю, дергаю его – никак. Никак не выбраться. Ремень застрял, как и я… по самые гланды.

Ромка хоть бы помог. Замер, наблюдая мои тщетные попытки, а сам не шевельнется. Смотрит, не моргая.

Санта Клеопатра!

Еще немного, и я разрыдаюсь. Проклятый ремень! Сдаюсь:

– Не поможешь? – прошу, задыхаясь.

Плотно сжимая губы, Ромка смотрит, пронзая насквозь до мурашек. Не отводя от меня взгляд, он нажимает на кнопку замка, и тот поддается без особых усилий.

Щелчок.

Свобода!

Распахиваю дверь и жадно наполняю легкие холодным воздухом. Дышу, спустив ноги, и собираюсь вылезти из машины.

– Подожди! – Ромка останавливает.

Зачем? Я же все сказала… Порционно вздохнув, поворачиваюсь.

– Ты забыла свои улики, – он протягивает трофеи, но сам смотрит не на меня, а куда-то сквозь.

Сомневаясь, беру гели, прижимаю к груди и, выйдя, негромко хлопаю дверью, делаю пару шагов назад.

Ромка объезжает машину Никиты, давит на газ и, с визгом шин, сбегает от меня, свернув на темном перекрестке.

И это все?

Все так просто? Никаких просьб, уговоров, обещаний?

Мои слова были в пустоту… а сейчас пусто внутри.

Стою и, задрав голову, смотрю в небо с россыпью звезд, порционно выдыхаю застрявший в груди ком и борюсь со слезами.

Я все правильно сделала.

Переключусь на Фабио, выучу итальянский, отучусь на актрису и уеду в Италию, стану там звездой! А Ромка… Останемся друзьями, без всяких иллюзий, касаний, взглядов, поцелуев… Ошибок.

Глубокий вдох, выдох и… улыбка!

Соно Вероника! Мольто пьячере!

Уверенно переступаю порог подъезда и тут же замираю. Слышу на нашем этаже голоса, как Никита прощается с родителями, Кариной. Дверь закрывается, и он бодро сбегает по ступенькам.

И не навернется же!

Прячусь под лестничным пролетом в темном углу. Ставлю на пол бутыльки. Может, он меня не заметит?

Не дышу. Последние две ступеньки, но Никита не выходит. Он останавливается рядом и, как хищник, втягивает ноздрями воздух. Зажмуриваюсь наивно, по-детски надеясь, что если я не вижу, то он тоже меня не заметит.

– Меня ждешь? – он спрашивает полушепотом.

Фокус не удался.

Открываю глаза. Никита всматривается в темноту, и мне приходится рассекретиться, но выхожу я с гордо поднятой головой.

– Наоборот, я не хочу тебя видеть.

– Ревнуешь? – улыбается.

– Никит… у тебя слишком завышена самооценка! Смешно, – изображаю на лице жалость. – Ну, и что ты у нас забыл? – я делаю вид, что ничего не знаю. – Свое мужское достоинство?

Блин, он же сейчас неправильно воспримет эти слова… для него это не про внутренний стержень, а про внешний.

Ну и ладно! Пусть понимает как хочет.

– С мужским достоинством у меня все в порядке, заяц! – он приближается с лукавой улыбкой, не оставляя пути отступления.

Так я и думала, неправильно. И снова – заяц!

– Никита, сколько раз мне нужно повторить «отстань от меня», чтобы до тебя дошло и ты действительно это сделал? И от Карины советую отстать тоже.

Касаясь спиной стены, я выставляю перед собой руку и останавливаю его, упираясь ладонью в грудь. Слабый, но барьер.

– Мне не надо повторять, заяц. Мне с первого раза пофиг, – он усмехается. – Твоя игра в «нетакусю» так заводит. – Его наглый взгляд скользит от глаз к губам и обратно. – Но ты «такая». Вы все такие. Твоя сестра вот вообще не сопротивляется! – довольно улыбнувшись, он облизывает губы.

Что? Карина не должна так себя не любить. А он… совсем страх потерял, такое заявлять? Смотрю с презрением, а Никита продолжает, пользуясь моей растерянностью:

– Верон, ты все равно будешь со мной. Я уже говорил – всегда беру свое, – он подносит пальцы к моему подбородку, но я отмахиваюсь, не даю коснуться. – А если не возьму, то за мной будет последнее слово. Не люблю проигрывать.

– А может, просто не умеешь? На это тоже нужно мужество, – отталкиваю его от себя, опасаясь, что зайдет за черту.

Никита усмехается и достает из куртки пачку, закуривает сигарету, глядя мне в глаза, и выдыхает дым в сторону, а я пытаюсь понять его мотив:

– Никит! У тебя есть деньги, тачка, смазливая морда лица – любая из местных девчонок с радостью даст тебе то, что ты хочешь, только помани! Но мы тебе… – исправляюсь, зная, что Карина лишь наживка и, как ни печально, наживка, глубоко засевшая на крючке. – Я тебе зачем?

– Не-е, Верон… Это не то! Ты – совсем другое… Это как быть диабетиком, ни разу не пробовавшим шоколада. Ходить, смотреть на него, пуская слюни. Нельзя сладкое, но очень хочется откусить хоть маленький кусочек. Узнать, какой на вкус шоколад: молочный, горький или, может, с начинкой? С какой начинкой «Верона по-итальянски»?

– С шипами, Никит! Угрожая мне, неужели ты думаешь, что я влюблюсь в тебя без памяти?

– Я не угрожаю. Просто дай мне один чертов, мать его, шанс, и ты меня полюбишь.

Он торжественно улыбается, ловко выбрасывает окурок на улицу, а я, пользуясь моментом, собираюсь убежать на лестницу, но Никита хватает за рукав и рывком разворачивает к себе.

Его взгляд… хищный и в то же время с проблесками нежности. В нем будто борются ангелы и демоны за право выйти на сцену. Смотрю на руку, а потом нагло в глаза. С ним надо вести себя как с собакой… Нельзя показывать страх – укусит.

– Отпусти. Тебе в армии так голову отбили, что ты вообще ничего не соображаешь? Я не буду с тобой ни-ког-да, – шепчу сквозь зубы и пытаюсь освободиться. – Ты мне не нравишься, прими этот факт. Не трать на меня время.

Его довольное лицо сменяется маской злости. Насупившись, он будто обдумывает следующий шаг, измеряет мои границы, предел дозволенного. Покрываюсь мурашками от его взгляда, и сердце проваливается в желудок.

Хоть бы кто вышел в подъезд. И хоть бы Ромка не вернулся прямо сейчас, потому что это будет катастрофа! Даю Никите последний шанс перед тем, как закричать:

– Отпусти меня! – повторяю грубым шепотом, справляясь со сковавшим мою грудь страхом. – Иначе я расскажу твоему отцу, что ты меня преследуешь и домогаешься, угрожаешь. Не думаю, что дядя Вова, майор УВД, будет счастлив узнать, что его сын настоящий маньяк.

Сморщив нос, он усмехается и тянет к себе еще ближе, шепчет возле уха:

– Я очень хочу тебя. А посмеешь нажаловаться, я сожгу его бар вместе с ним! – Никита смотрит на меня с жестокостью и тянется к губам.

Отворачиваюсь, но он, запустив вторую руку в мои волосы, сжимает их в пучок и тянет назад, открывая доступ к губам.

Всхлипнув, набираю в легкие воздух, чтобы закричать, позвать на помощь, но он впивается в губы, заглушая крик грубым, дерзким поцелуем с неприятным привкусом табака, перекрывает кислород, и оттого попытки вырваться становятся бессмысленным мычанием. Отбиваюсь, но вместо того, чтобы отпустить, он прикусывает мою нижнюю губу и сильно сжимает челюсть. Жуткая боль выплескивается из меня протяжным писком и слезами.

Никита отпускает и делает шаг назад. Глядя на губы, он довольно улыбается, а я чувствую вкус своей крови и прикрываю ладонью рот. Жжет невыносимо. Меня трясет от злости и унижения, а застывшие слезы в глазах размазывают Никитино лицо в кривую насмешливую маску:

– Тебе на память, заяц. Чтобы сегодня ты думала только обо мне.

– Ты… Ты совсем больной?! – хочу наброситься на него, но замираю, боюсь не рассчитать свои силы.

– Тобой, заяц… тобой! – Чмокнув воздух, Никита с той же улыбкой на лице пятится назад и заводит с брелока автомобиль. Он останавливается на выходе и тихо добавляет: – Последнее слово всегда будет за мной. А первое слово – Карина. Подумай!

Никита уходит. Слышу звук сигнализации, хлопок двери машины, как заводится мотор, хруст шин по застывшим от мороза лужам, и меня наконец отпускает.

Ненормалист! Психопат!

Чувствую, как опухает губа, сочится кровь. Касаюсь пальцами, стираю и прислоняюсь к стене, глядя на выход и все еще не веря, что Никита ушел. Жду, когда боль стихнет, ненадолго закрываю глаза, сопротивляюсь накатывающей истерике. «Дыши, дыши, дыши…» – заставляю себя и наконец с облегчением выдыхаю, сбрасывая оцепенение.

И что мне делать? Может, все родителям рассказать? Но они же мне не поверят, а если поверят, то скажут, что я сама виновата, провоцирую. Да и вообще, для них Никита не такой! В их глазах он: умный, спортивный, целеустремленный сын друзей. Полезных друзей! А с ними ссориться нельзя, мало ли что.

А если этот псих и правда сожжет бар вместе с Ромкой?

Санта Клеопатра…

Успокоившись, вялым шагом поднимаюсь домой, захожу: семья сидит на кухне за столом и о чем-то весело болтает. Я разуваюсь и тайком смотрю в зеркало на губу. В месте укуса она опухла, налившись кровью, а та, что сочилась из раны, – немного запеклась. Смыть бы все, но боюсь засветиться. Достаю из кармана телефон, вешаю куртку на крючок и прикрываю ладонью губы, когда папа выглядывает из-за стола.

– Верон, мой руки! Тут кусочек торта для тебя.

– Никита принес, – воодушевленно добавляет Карина.

– Очень вкусный! – голос мамы не менее восторжен.

Боже! У их ребенка жизнь рушится, а они думают о еде. Уверена, что, если встану сейчас перед ними, они даже не спросят, что случилось, – потому что торт вкусный, потому что Никита принес!

Эти мысли подрывают дамбу, что сдерживала мою истерику. Бросив им, что не ем на ночь сладкое, я сбегаю в комнату, закрываюсь от всех и, не переодевшись, прячусь с телефоном под одеялом. И пока никто не видит, позволяю себе быть жалкой и слабой. Никакой.

От Ромки нет сообщений. Наверное, сильно его обидела. Он так старался весь день, а я все испортила. Как обычно!

Зато от Фабио пятнадцать сообщений. Читать совсем не хочется. Хочется просто быть и ныть под одеялом в подушку.

Слышу, как открывается дверь в комнату и мамин тихий голос:

– Может, поссорились?

– Ладно, пошли, – папа шепчет в ответ. – Сами разберутся.

Дверь закрывается, и я остаюсь один на один со своими проблемами. Ерундой. Для полного драматизма не хватает сейчас узнать, что я не родная, и можно смело перелистывать этот день!

Шмыгаю носом и вытираю слезы.

* * *

Родителям я ничего не рассказала. Все утро они делают вид, что меня не знают, и каждый раз при встрече спрашивают: китайская девочка, ты чья?

Очень смешно!

Я не могу смотреться в зеркало, и от их шуток настроение тоже ни к черту. На вопрос про губу – вру, что прикусила. Я стала очень часто врать. Похоже, взрослею.

Кое-как исправляю ситуацию тональным кремом, тенями, карандашом и тушью. Едва касаясь, потому что нижняя все еще болит, добавляю легкий блеск на губы. Вуаля! Я больше не китайская девочка, у меня всего лишь аллергия. Аллергия на Никиту, Рому и на эту серую жизнь. Было бы смешно, если б не было так грустно!

Карина с утра очень странная. Она ни разу не прикрикнула на меня, ходит молча и загадочно улыбается. Витает где-то в облаках.

Всё! С этого момента я думаю только о себе. Мне надоело причинять добро, а потом страдать, что оно никому не нужно.

Боже! Я оставила вчера в подъезде гели для нее и мамы!

Санта Клеопатра!

Запрыгиваю в тапки и, держась за перила, чтобы не упасть, быстро спускаюсь по лестнице. Хоть бы они остались на месте и никто из соседей не забрал! Или того хуже, Ромка. А то подумает, что я не только сожгла мосты, но и взорвала остатки нашей дружбы, которую терять мне совсем не хочется.

Спускаюсь. Пусто! Черт! Этот Никита вечно все портит!

Надеюсь, тот, кто забрал, намылся на годы вперед.

Поднимаюсь на пару ступенек и задерживаюсь у Ромкиной двери. Прислушиваясь, припадаю ухом. Тишина. Он, наверное, ночевал в своей квартире на своем неприличном диване. И хотя мне должно быть все равно, я зачем-то надеюсь, что он был один.

А может и нет, поехал к этой Оле просить прощения. Досадно вздыхаю, представив то, что могло быть между ними после. М-да… Гели потеряла, ключи ему не отдала… если что и спасет мое утро, то только шоколадка! Захожу домой и понимаю, что нет. Мое утро спасет только супермен, и то если подбросит меня до школы, потому что я очень опаздываю.

Прощаюсь с родными, захватив куртку и рюкзак, сбегаю по лестнице, одеваюсь на ходу, стараясь не навернуться. Уже на выходе из подъезда понимаю, что пропала. Машина Ромки стоит напротив, а сам он, подпирая задом дверь, ждет меня. Он не должен меня такой видеть! Прикрываю лицо и выхожу из сумрака, но иду не к нему, а сразу сворачиваю налево и стремительным шагом направляюсь вдоль дома к тропинке, которая ведет на остановку.

– Верон, подожди! – он кричит в спину.

Но я не останавливаюсь, ускоряю шаг. Ромка быстро оказывается за моей спиной, касается плеча. Я замираю, боюсь повернуться. Блин, если он сейчас пройдет испытание моим опухшим лицом, то можно смело выходить за него замуж.

Шутка!

– Давай довезу.

– Ром, мне некогда, опаздываю, – увиливаю, кручусь, когда он пытается встать передо мной.

Ладно, сам напросился! Перестаю крутиться и убираю руку, задрав подбородок, с вызовом смотрю ему прямо в глаза:

– Ром, я доберусь сама.

В ответ он изумленно присвистывает, а затем, насупившись, изучает мое лицо, опуская взгляд на губы.

– Хреново выглядишь, – задумчиво произносит. – Что с лицом?

Рычу, закатив глаза. Все ясно. Испытание не прошел! До свидания!

– Чао-какао! – психанув, я обхожу его, чтобы свернуть за угол.

– Подожди, Верон! – Ромка догоняет и преграждает путь. – Садись, говорю, довезу, а то опоздаешь. Я обещал твоему ангелу, помнишь? И маме тоже.

Мое лицо говорит, что он не справляется со своими обязанностями. Сержусь, но…

– Хорошо! – я разворачиваюсь и уверенным широким шагом иду к машине.

Сегодня я дежурная, опаздывать нельзя, а на маршрутке точно не успею. Осталось пятнадцать минут до начала уроков. На автобусе с остановками добираться минут двадцать. А на Ромкиной машине – всего пять-семь.

Жду, когда он подойдет.

Ромка замирает в ступоре от моей внезапной смены настроения, но быстро соображает, что оно в любой момент может измениться в обратную сторону, поэтому уже через секунды с улыбкой открывает мне дверь.

Чувствую себя принцессой бомжей.

Ладно… Позориться – это моя суперспособность, а их не стесняются, ими гордятся.

Я сажусь на пассажирское сидение и, пристегнув ремень, уверенно смотрю вперед. Пусть позорится вместе со мной! Сам согласился.