Первое, что я осознаю, когда ко мне возвращается сознание, – это боль. Боль в черепе, боль в животе, боль в горле. Затем тошнота скручивает желудок, а за ней приходит отчетливое ощущение, будто комната вращается вокруг меня. Но… что это за комната? Где я?

Я с трудом разлепляю веки, сначала видя лишь мутную размытость. Затем над головой проступает потолок – темный, если не считать полоску бледного света, пересекающую его. Я перевожу взгляд на окно и замечаю слабейшее сияние предрассветного зарева. Узнаю силуэт здания, занимающего половину вида. Должно быть, это моя спальня.

В горле полыхает огнем. Я никогда еще не испытывала такой жажды. Сантиметр за сантиметром подтягиваюсь, чтобы сесть, и голова начинает кружиться в десять раз быстрее. Я морщусь от пронзительной боли, вспыхнувшей в виске, и наощупь тянусь к тумбочке. Пальцы натыкаются на изгиб стакана. Я сжимаю его в руке и подношу живительную влагу к губам. Слишком скоро вода заканчивается.

Я окидываю комнату взглядом в поисках кувшина, не в силах вспомнить, где он стоит. Я провела в спальне совсем немного времени перед ужином, так что не слишком хорошо знаю ее обстановку. Взгляд застревает на оранжевом отсвете, горящем в маленькой печке в другом конце комнаты. Так вот почему мне невыносимо жарко.

Я тянусь к нижней сорочке, решив снять один слой… но кончики пальцев натыкаются лишь на кожу. Встревоженная, я сбрасываю одеяло, и передо мной предстают мои обнаженные груди. Я хмурюсь. Не в моих привычках спать обнаженной. Я обычно предпочитаю комфорт хотя бы одного слоя одежды. Когда я не потею в душной, раскаленной комнате, разумеется. Я снова смотрю на печку, пытаясь заставить происходящее обрести хоть каплю смысла.

Именно тогда я замечаю кресло с высокой спинкой, повернутое к печке. И силуэт мужской фигуры, что дремлет в нем.

Прикрыв грудь одеялом, я издаю вопль. Он обрывается хриплым скрипом, но этого достаточно, чтобы разбудить спящего мужчину. Он вскакивает с кресла и резко поворачивается ко мне. В скудном свете помутненным зрением я различаю заостренные уши, растрепанные волосы и обнаженную мускулистую грудь.

Моя собственная нагота обретает новый смысл.

– Нет! – кричу я.

– Вини, – шипит он, – потише. Ты разбудишь всю гостиницу.

О боже. Этот голос. Я знаю этот голос. И по мере того, как мои глаза все лучше привыкают к свету, я начинаю различать и его лицо. Даже без очков я узнаю эти глаза, эти губы.

– Нет! – повторяю я, на этот раз еще громче. Закутываюсь в одеяло по самый подбородок. – Нет, нет, нет. Только не говори…

Он бросает на меня уничтожающий взгляд.

– Твое воображение снова разыгралось?

В сознание прорывается поток воспоминаний. Я припоминаю, как стояла на стуле, декламируя нелепые стихи. Оскорбления, которыми мы обменивались с Уильямом. Ту дерзкую уверенность, что подстегивала меня.

«Погружение в облако», предатель ты проклятый! Этот коктейль вовсе не сделал меня блестящей. Он не дал мне ни единой гениальной идеи, лишь обратные. А теперь…

– Пари, – говорю я шепотом.

– Ах, вот и унижение, – в его голосе звучит злорадная усмешка.

– Что ты со мной сделал, Уильям? Это… это не то, что мы должны были…

– Я не делал ничего из того, что ты воображаешь, Эд.

– Тогда почему ты без рубашки?

– Тебя на меня вырвало.

– Тогда почему я без рубашки?

– А как ты, на хрен, думаешь? Тебя вырвало и на себя. – Тряся головой, он подходит к веревке, натянутой между печкой и гардеробом. На ней висят два предмета одежды. Он срывает тот, что побольше, и поворачивается ко мне. – Я тебя почти не касался. Самое страшное, что я сделал, – это ослабил твой корсет, чтобы ты могла снять его сама. А потом полчаса отскребал с твоей блузки блевотину. Я спал в кресле, чтобы удостовериться, что тебя снова не вырвет и ты не подавишься содержимым собственного желудка.

Я смотрю на него, моргаю. Он все это сделал? Для меня? Подозрение омрачает мое удивление. С чего бы это он оказался в моей спальне?

Уильям направляется к двери, и в каждом его шаге читается раздражение.

– Всегда пожалуйста.

– Постой!

Он замирает, его пальцы застывают на ручке.

Я сглатываю, пытаясь увлажнить пересохшее горло.

– То есть… мы правда не…

Он запрокидывает голову с тяжелым вздохом, а затем медленно поворачивается ко мне вновь. Его глаза сужены, губы искривлены жестокой усмешкой. Он смотрит на меня сверху вниз, приближаясь к кровати, словно хищник, загоняющий добычу в угол.

Чувства совершенно спутаны, потому что по мне пробегает странный трепет.

Уилл останавливается у края моей кровати, упирается одной рукой в матрас и наклоняется, предоставляя мне куда более близкий вид на упругие мускулы его груди, впадины ключиц, длину шеи. Его взгляд приковывается к моему, и я отшатываюсь, прижимая одеяло к груди еще крепче. И все же трепет остается, сердце колотится в ожидании того, какую же злую штуку он сейчас выкинет.

– О, Вини, – говорит он голосом столь тихим и глубоким, что меня пробирает дрожь, – если бы мы провели прошлую ночь так, как ты воображаешь, мы бы сняли куда больше, чем верх, и я лежал бы рядом с тобой в постели, а не сидел в кресле. Тебе не пришлось бы спрашивать, что мы делали, потому что каждый дюйм твоего тела помнил бы это. Ты бы все еще трепетала от наслаждения, что я тебе доставил. Ты бы вся промокла – и от наших усилий, и от жажды нового.

Из моих приоткрытых губ вырывается вздох, и я чувствую, как покачиваюсь, а хватка на одеяле ослабевает.

Он наклоняется еще ближе, теперь уже стоя на одном колене на моей кровати. Его свободная рука приближается ко мне и мягко ложится на верхний край одеяла, которое я продолжаю сжимать. Одеяла, от которого я уже очень хочу отказаться.

– Но я не сплю с пьяными идиотками, в отличие от некоторых. – Его выражение лица вновь становится раздраженным. Уильям решительно дергает «мое» одеяло, и моя ослабевшая хватка отпускает его. – Это принадлежит мне.

С опозданием понимаю, что моя грудь все еще прикрыта простыней, а то, что я приняла за свое одеяло, оказалось его жилетом.

Щеки пылают от унижения. С чего это я прижимала к себе его жилет?

Уилл не оглядывается на меня, выходя из комнаты с рубашкой и жилетом в руке, но мой взгляд определенно задерживается на его широкой обнаженной спине, прежде чем дверь с грохотом захлопывается.

Я остаюсь сидеть, моргая в его направлении, и гадаю, что, черт возьми, нашло на меня, когда он был на моей кровати. Падаю на подушки, и мой стыд удесятеряется, когда в памяти всплывают новые воспоминания о прошлой ночи. Уткнувшись лицом в подушку, я тихо стону, жаждая, чтобы существовала какая-нибудь магия фейри, способная повернуть время вспять и позволить мне стереть последние несколько часов жизни.

Позднее днем мы садимся на поезд до следующего пункта назначения. К счастью, тошнота утихла, и мне повезло поспать до половины двенадцатого. На тридцать минут позже, чем мы должны были выехать на вокзал. Мне также удавалось избегать Уильяма почти весь день. Даже сейчас, устроившись в своем купе, я получаю дополнительную передышку, поскольку Уильям и Монти находятся в соседнем.

Со мной только Дафна, так что у нас достаточно места, чтобы развалиться на мягких сиденьях: каждое такое длинное, что запросто способно вместить четырех пассажиров; обитое сине-серебристой парчой такой тонкой работы, что я почти могу убедить себя, будто нахожусь в гостиной какой-нибудь богатой вдовы. Стены из благородного дуба, окна украшены шелковыми занавесками в тон сиденьям, отдернутыми и открывающими вид на платформу. Судя по тому, что суета на вокзале утихла, поезд скоро отправится.

Я уже собираюсь отбросить всякие приличия и развалиться на сиденье во всю длину, как дверь нашего купе отъезжает в сторону. Я замираю, ожидая, что это Уильям пришел потревожить нас из соседнего купе… но нет.

Это Джолин.

– Я так рада, что успела вовремя купить билет, – говорит она, переводя дух и плюхаясь на сиденье напротив меня, рядом с Дафной. Лесная куница, не желая делить свое место, прыгает на багажную полку над головой. Она бросает на Джолин раздраженный взгляд – на который та совершенно не обращает внимания, – прежде чем свернуться пушистым клубком.

– Я не знала, что вы едете с нами. – Я сдерживаюсь, чтобы не спросить напрямую, зачем она здесь. В голове возникают образы того, как она вчера вечером висела на руке Уильяма. Неужели они стали… близки? То, что он проснулся в моей спальне, не означает, что у него не было времени на определенные занятия до того, как он туда попал. Я до сих пор не уверена, чем закончился мой вечер и как Уильям оказался в моей комнате. Ко мне, увы, вернулись не все воспоминания. Все же я не недовольна, что вижу Джолин.

– О, я и сама не знала об этом еще час назад, – говорит она. – Но мне удалось получить несколько дней отпуска в ателье, так что я подумала, что могу присоединиться к вам на следующей автограф-сессии. Мистер Филлипс уже сказал, что не против, при условии, что я поселюсь с вами и сама оплачу свой билет на поезд, выпивку и еду. Не могу дождаться, когда вы подпишете мой экземпляр «Гувернантки и фейри».

Благослови ее сердце, она знает, как завоевать мое расположение. Я заглядываю в свою саквояжную сумку на сиденье рядом и достаю перо и чернила.

– Я могу подписать ее сейчас…

– Нет! – вырывается у девушки. Она тут же оправляется от своей вспышки и улыбается. – Не нужно. Я хочу, чтобы ее подписали на мероприятии. Иначе какой смысл мне следовать за вами? К тому же я еще не купила и сборник стихов мистера Хэйвуда.

Она поджимает губы, но это не скрывает ее кокетливой улыбки. Она здесь не столько ради меня, сколько ради Уильяма. Какая-то самодовольная часть меня рада тому, что она, по крайней мере, по-прежнему называет его по фамилии. Но вся моя спесь улетучивается, когда я признаю, какая она хорошенькая. На ней бледно-голубая юбка и белая блуза, а руки украшены кружевными перчатками. Ее золотистые волосы аккуратно завиты и уложены в прическу под изящной шляпкой. Джолин выглядит так чинно и благопристойно, без румянца и растрепанных волос, как вчера вечером.

Боже, как же я выглядела вчера? Бесчисленные минуты, которые я потратила сегодня утром на расчесывание волос, не сулили ничего хорошего. По крайней мере, мне удалось привести себя в порядок, даже в спешке перед выходом. Я выбрала низкий шиньон, чтобы не усугублять пульсирующую головную боль, которая то появлялась, то исчезала в течение дня, а также наряд, который можно носить без корсета. Клетчатая юбка и подходящий жакет, лиф достаточно жесткий, чтобы держать форму без структурированного нижнего белья, но достаточно свободный, чтобы я могла дышать.

Поезд трогается с места, сначала медленно покидая платформу, затем набирая скорость, проезжая по окраинам Парящей Надежды.

Вздох Джолин возвращает мое внимание к ней.

– Жаль, что не удалось лучше узнать мистера Хэйвуда вчера вечером, – говорит она с тоскливой ноткой в голосе.

– Да? – Я стараюсь не выглядеть слишком заинтересованной, пока достаю из сумки свой блокнот. Перо и чернила у меня и так уже наготове, так что можно записать пару идей для сюжета, если посетит вдохновение. – Вы не стали так близки, как надеялись?

Она дует губки.

– Совсем нет. Ну, он рассказал мне о Джун.

– Джун?

– О великой любви всей его жизни, которой он отдал свое сердце, а после потерял ее. Именно о ней все его стихи. По крайней мере, так все считают. Он прямо это не подтвердил, но поделился историей о сердечной боли, что мучает его до сих пор. – Джолин прижимает ладонь к груди, и на ее лице появляется мечтательное выражение. – Это показалось мне куда более интимным моментом, чем могла бы стать одна ночь физической страсти.

Легкий укол дискомфорта сжимает мне грудь. Я ничего не знаю о великой любви всей жизни Уильяма. Да и с чего бы мне знать? Мы ведь не друзья. Мы едва знакомы.

– И все же, – говорит она, и тоскливая нотка покидает ее голос, – я бы не отказалась от страсти, предложи он ее. Я была уверена, что он выберет меня для пари.

Я стараюсь, чтобы мой голос звучал непринужденно, когда спрашиваю:

– Получилось ли у него исполнить свою часть сделки?

– Насколько я знаю, нет. К тому времени, как он бросился за вами, было уже без четверти двенадцать.

Мой блокнот выпадает из рук на колени. Я разглаживаю его на юбке, делая вид, что уронила его нарочно.

– Что значит – «бросился за мной»?

– Ну, когда тот похотливый лев попытался проводить вас до комнаты. Только не говорите, что были слишком пьяны, чтобы что-то помнить с прошлой ночи. Вы казались такой здравомыслящей.

Я хмурюсь, смутные обрывки воспоминаний пытаются обрести четкость.

– Как бы то ни было, – говорит Джолин, – мистер Хэйвуд не вернулся после того, как ушел за вами, но в столовую ворвался мужчина-фейри, перепуганный до полусмерти. К тому времени мистер Филлипс уже вернулся с улицы. Мы с Арвен рассказали ему о случившемся. Он не дал тому льву уйти и сказал, что им нужно поговорить в переулке. Когда он вернулся, его костяшки были обмотаны галстуком.

Мои глаза расширяются. Неужели она намекает, что Монти подрался с тем, кто попытался воспользоваться мной?

– Не приписывай всю заслугу Монти, – раздается голос Дафны с багажной полки. – Я покусала тому ублюдку лодыжки. – Она звучит непомерно довольной этим.

Но разговор о Монти проясняет кое-что в моей памяти. Я вспомнила! Он спас меня. Он… он…

Нет. Не Монти пришел мне на выручку.

Это был Уильям.

Все больше воспоминаний всплывает на поверхность, и я снова чувствую себя униженной. Уильям поднимает меня на руки. Я сую ключ от комнаты ему в щеку. Он помогает мне пить из стакана воду. И это еще не все. Разговоры, которые мне лучше забыть, отзываются эхом в сознании.

У меня нет бурной сексуальной жизни. Я самозванка. Я притворяюсь.

Нет, нет, нет. Ради всего святого. Как я могла сказать ему такое? Теперь он знает мой секрет.

И последнее воспоминание встает на место.

Я тоже самозванец, Эдвина.

То, что Уильям использовал мое полное имя, шокирует меня сильнее его слов, ведь я не понимаю, что он мог иметь в виду. Неужели он лишь притворяется законченным распутником? Или он скрывает что-то еще?

– Я восхищаюсь вами, мисс Дэнфорт.

Я трясу головой, чтобы прочистить мысли, и встречаю взгляд Джолин.

– Мной?

– Вы так искушены и опытны. То, как вы выражаете свою сексуальную свободу, не заботясь о мнении общества, поистине восхитительно. У меня бы никогда не хватило смелости заключить такое пари с мистером Хэйвудом. Должно быть, вы так уверены в своей победе.

Я выдавливаю улыбку, надеясь, что она скрывает вину. Я не готова признаться и рассказать о том, что невольно выдала Уильяму. И все же ее слова умудряются подпитать мою гордость. Мне нравится, как она видит меня. Если бы я только могла оправдать ее ожидания.

И все же…

Возможно, еще не слишком поздно стать той женщиной, какой она меня считает. Возможно, у меня еще есть время жить так, как живут мои героини. У меня может и не быть желания бросаться в вихрь романтики, но я ведь могу испытать ту самую потрясающую страсть в постели, не так ли?

Сердце сжимается, а после во мне вспыхивает искорка подлинного волнения.

Любовь, ухаживания и физическая близость всегда были интереснее на страницах книг, чем в реальности. В жизни мои ухажеры всегда разочаровывают – либо своей неромантичностью, либо взглядами, что карьера женщины – это всего лишь причуда, от которой нужно отказаться после замужества. Я тоже разочаровывала их, ставя свою карьеру выше всего, независимо от того, как мало она приносит, и от того, насколько я непреклонна в том, что не выйду замуж и не стану традиционной женой. Даже отношения, в которые я вступала ради одного лишь удовольствия, разочаровывали меня. Интимная близость совсем не похожа на то, что описывают в любовных романах. Поцелуи мокрые и грубые. Половой акт – это лишь ужасно тяжелое тело, придавливающее мое, мужчина, который кряхтит, толкается и спрашивает, хорошо ли мне, без малейшего интереса услышать честный ответ.

– Жаль, что тот фейри-лев оказался такой неподходящей партией, – говорит Джолин. – Вы могли бы получить удовольствие с ним, будь он достойным мужчиной. Вы ведь никогда раньше не были с мужчиной-фейри, верно?

Я запинаюсь с ответом, не зная, не попадусь ли сейчас на собственной лжи.

– Нет, вы и не могли быть, – говорит Джолин без упрека. – В «Гувернантке и фейри» было много неточностей, но я не виню вас за это. Тогда вы еще не бывали в Фэйрвэйве. Теперь, когда вы здесь, ваши следующие книги станут намного лучше. Только представьте, насколько невероятными станут любовные сцены после всех исследований, что вы проведете!

Я выпрямляюсь на сиденье.

– Исследований?

– Пари. У вас будет масса романтического опыта отныне и до конца книжного тура. И даже не будет иметь значения, проиграете ли вы Уильяму. Вы ведь приобретете так много. – Она начинает обмахивать себе лицо. – Я вся краснею, просто думая о сценах, которые вы дальше напишете.

Я замираю, глядя на нее широко раскрытыми глазами. И вдруг – будто глоток свежего воздуха после долгого удушья – меня переполняет радостное возбуждение. Сердце трепещет, губы растягиваются в улыбке, а тело наполняется приятной легкостью.

– Я могу использовать пари как материал для писательского исследования, – бормочу я, и мои слова звучат завороженно. – Ты гений, Джолин.

Я открываю блокнот и снимаю колпачок с чернильницы. Возможно, я и оказалась в ловушке сделки, на которую никогда бы не пошла в здравом уме, но назад пути нет. Наше пари скреплено магией. Все, что я могу, – это стараться изо всех сил обойти Уильяма. А значит, мне нужно придумать хитрые способы завоевать любовника.

Я обмакиваю перо в чернила и вывожу заголовок на чистой странице своего блокнота: «Как соблазнить незнакомца: Руководство по исследованию».