Как, черт возьми, флирт с Эдвиной обернулся пари, по условиям которого я должен переспать с кем угодно, кроме нее самой? Неужели она не поняла, что, бросая вызов соблазнить кого-то сегодня вечером, я имел в виду себя? Я же все предельно ясно дал понять. Неужели нет?

Не то чтобы я хотел переспать с ней. Конечно нет. Она мне даже не нравится. Эта девушка – досадная помеха со взрывным характером и моя соперница в борьбе за контракт, который мне отчаянно нужен. Это не значит, что мне не нравится ее общество. Больше всего мне по душе то, как сильно она меня ненавидит. Именно поэтому я предложил ей попытаться соблазнить меня. Разве это не было бы забавно?

Но нет. Вместо того чтобы прочитать подтекст моего откровенного флирта, она заглотила наживку, подбросила в огонь угля и швырнула ее обратно. Конечно, я не мог не ответить тем же. Подбросить еще угля. Разжечь пламя посильнее. Снова и снова.

Как, во имя всего неблагого, это вылилось в столь нелепое пари?

Я смотрю на свою глупенькую соперницу. Наша компания перебралась от стола к стойке бара. Она развалилась на дальнем конце, щека подперта рукой, очки съехали набок. Веки отяжелели, голова начала клониться. Она вот-вот провалится в сон, но в последний момент вздрагивает, просыпается и бормочет что-то бессвязное.

Я доволен, видя, что действие «Погружения в облако» полностью закончилось. Так ей и надо, не послушала моего предупреждения. Я почти поверил ей, когда она заявила, что совершенно трезва, – во время нашей словесной перепалки она была весьма остра. Но теперь ее иллюзии остроумия и величия испарились, сменившись сонной беспомощностью, как это обычно и бывает с людьми после «Погружения в облако».

Я видел это воочию, когда моя сестра тайком от меня хватила лишнего. Она просидела всю ночь, сочиняя то, что считала гениальной пьесой, а следующий день провела, исторгая из себя содержимое желудка. И текст, разумеется, оказался полной белибердой. Я дал Эдвине поблажку лишь потому, что ей двадцать девять, тогда как моей сестре всего девятнадцать.

Эдвина снова вот-вот клюнет носом. Ее очки соскальзывают с лица на стойку, и когда она вздрагивает и просыпается, то пытается подтолкнуть дужку к переносице, но, не обнаружив их на месте, тычет себя прямо между глаз. Она хмурится, тычет снова, а затем принимается искать упавшие очки на стойке. Озорная ухмылка, которая появляется на ее лице, когда она находит их и водружает на место, заставляет и мои губы искривиться в ответ.

Не потому, что это мило.

Нет ничего милого в этой глупой улыбке или ее круглых раскрасневшихся щеках.

Или в этих спутанных каштановых волосах, которые она умудрилась заколоть с одной стороны головы, создав нечто, напоминающее птичье гнездо.

Или в том, как она болтает ногами на своем слишком высоком табурете, напевая дурацкую мелодию…

– Уильям? – Арвен встает у меня на пути, ее прекрасное лазурное лицо заслоняет Эдвину от меня.

Я трясу головой, понимая, что она произносит мое имя далеко не в первый раз. Хотя я сегодня изрядно выпил, с тех пор как мы с Эдвиной заключили пари, я не притрагивался к алкоголю. Весть о нашем споре быстро разнеслась, и к моей сопернице тут же слетелась стая самцов.

Пока Монти порхал по залу, словно бабочка, кому-то нужно было оставаться трезвым и присматривать за Эдвиной, чтобы она не ушла с одним из этих мужчин.

Разумеется, чтобы саботировать ее попытки, а не чтобы защитить ее.

К счастью, ее рассудок вскоре помутился, и она потеряла своих кавалеров. Ни один порядочный человек не попытается уложить в постель пьяную, которая уже не способна дать осознанного согласия.

Я заставляю внимание сосредоточиться на Арвен.

– Прости, дорогая, что ты говорила?

– Я спрашивала, правда ли, что ты еще и театральный актер, помимо того, что поэт?

Я надеваю свою победную улыбку, которая, надо признать, уже порядком наскучила моему лицу.

– Правда. Я театральный актер и был им еще со времен университета.

– Ты играл в чем-то, что я могла видеть? – спрашивает Джолин.

Мне стоит усилий не нахмуриться. Она буквально не отлипает от меня с момента заключения пари, и я чувствовал бы себя куда лучше, если бы она осталась с Эдвиной, чтобы составить ей женскую компанию.

Опять же, ради саботажа.

– Большие постановки – не мой стиль, – говорю я. Слова почти обжигают мой язык, ибо это не совсем правда.

Чистокровные фейри, подобные мне, не могут лгать. Если только ты не актер, играющий роль.

– Я предпочитаю камерные постановки или художественные эксперименты, – говорит Уильям Хэйвуд Поэт, в то время как Уильям Хэйвуд Актер отдал бы все за главную роль в большом спектакле.

– Я бы с удовольствием посмотрела камерную постановку, – говорит Джолин, глядя на меня из-под ресниц.

Арвен подходит поближе к своей подруге и перехватывает мое внимание.

– Скоро полночь.

Я понимаю, к чему она клонит. Согласно условиям пари, я должен предаться акту близости в своей спальне до полуночи. Арвен и Джолин сами устроили между собою соревнование – кто из них заслужит место в моей постели сегодня вечером.

Они и не подозревают, что я не намерен участвовать ни в чьих играх. Ни в игре Арвен и Джолин. Ни в моей с Эдвиной. Мы, может, и скрепили нашу сделку, словесно согласившись с условиями пари – этого достаточно для заключения договора с фейри, – но к утру этот фарс, я уверен, закончится. Маленькая идиотка проснется, вспомнит все свои ужасные решения, принятые сегодня вечером, и будет умолять меня освободить ее от нашей сделки. Легко. Готово.

Тогда я смогу вернуться к тому, чтобы обойти ее по продажам и выиграть контракт благодаря собственным достоинствам.

Пусть я и стремлюсь к победе – скорее, отчаянно жажду ее, – я предпочел бы добиться ее, сохранив свое достоинство.

– Я начинаю уставать, – говорит Арвен, когда я не реагирую. – Все бы отдала за тихое место, где можно присесть.

Я слегка наклоняюсь в сторону, стараясь разглядеть Эдвину. Она не спит, но едва держится, разговаривая с кем-то, кого я не могу как следует рассмотреть. Затем незнакомец – мужчина-фейри с гривой золотых волос и кошачьим носом – наклоняется и что-то шепчет ей на ухо.

Она смеется, а затем испускает удивленный визг.

– О-о-о, у тебя же есть хво-о-ост! – Она тянет последнее слово слишком долго и слишком громко. Ее веки вновь тяжелеют, и я замечаю кончик покрытого шерстью хвоста песочного цвета, щекочущий ее щеку. Должно быть, это фейри-лев в своей благой форме. Она вяло хихикает с закрытыми глазами.

– Я пишу книгу о фейри с хвостом. Ты, случайно, не влюблен в хирургиню?

– О, я бы тоже не прочь присесть, – говорит Джолин, дергая меня за рукав.

– В конце стойки полно свободных мест, – отрезаю я. Если бы эта девчонка просто составила компанию Эдвине…

Уязвленное выражение лица Джолин возвращает меня к моей роли. Проклятье. Я на мгновение вышел из образа и потерял терпение. Уильям Хэйвуд Поэт не сказал бы такого симпатичной женщине, интересующейся его творчеством.

Я с силой вздыхаю и опускаю голову.

– Это были последние слова, что она сказала мне, – бормочу я под нос.

– Кто? – переспрашивает Арвен. Они с Джолин обмениваются взглядами. – Ты имеешь в виду Джун? Женщину, о которой твои стихи? Ведь именно это означает название твоей книги, верно? «Портрет Июня, Запечатленный в Утешении». Такое прекрасное название.

Мой взгляд затуманен. Я поднимаю голову. Не отвечая ни на один из их вопросов, говорю:

– Некто, кого я когда-то знал. Проклятье, это было так давно. «Мне просто нужно присесть». Вот что она сказала мне. А потом ее не стало.

Джолин кладет руку на мое предплечье.

– Я не хотела бередить такие болезненные воспоминания.

– Воспоминания подобны разбитому стеклу, – говорю я. – Они ранят, только если к ним прикасаться.

– Это прекрасно, – говорит Арвен.

Я бросаю ей печальную улыбку, а затем взгляд снова устремляется к Эдвине. Только… ее там нет.

Я поворачиваюсь из стороны в сторону, оглядывая головы посетителей, стоящих между мной и концом стойки, но нигде не вижу ее.

В груди неприятно жмет.

– Где Эдвина?

Женщины вздрагивают и оглядываются. Арвен склоняет голову.

– Она только что была здесь…

Я бросаюсь к концу стойки. Ни Монти, ни Дафны нигде не видно, только незнакомцы. Монти, возможно, вышел на улицу, чтобы отравить воздух своей сигариллой, а Дафна, вероятно, снова дремлет на балках.

– Где женщина, которая сидела здесь? – спрашиваю я посетителей, сидевших ближе всех к Эдвине.

– Она только что ушла, – пожимает плечами пожилая женщина, от которой разит элем.

– Одна?

– Нет, с джентльменом…

Я бросаюсь в дальний конец столовой, где находится лестница, ведущая в спальни.

Срочность придает скорость моим шагам, я взлетаю по ступеням, перескакивая через две. Я бы убедил себя, что дело в саботаже, но все гораздо серьезнее. Эдвина была совершенно не в себе. Если этот фейри со львиным хвостом попытается воспользоваться состоянием женщины, пребывающей практически вне сознания…

Ярость вскипает в крови.

У меня же есть сестра, черт возьми. Как я могу не злиться при такой мысли? В этой ситуации я не могу продолжать притворяться Уильямом-Поэтом. Сейчас я даже не Уильям-Актер.

В этот момент я просто Уилл, и у меня был долгий, вашу ж мать, день. Я приклеивал улыбку к лицу и флиртовал с незнакомцами. Единственное настоящее удовольствие, которое я получил, – это флирт с Вини, но посмотрите, к чему это привело. У меня не осталось ни капли терпения для сволочей, так что этому типу лучше не оказаться одним из таких.

Коридор наверху лестницы тускло освещен и пуст. Я оббегаю угол и наконец замечаю тех, кого ищу.

Эдвина пошатывается, пытаясь вставить свою латунную ключ-карту в замок двери. Двери, не принадлежащей ей. Наши спальни находятся дальше по следующему коридору. Фейри-лев стоит позади нее, его хвост мечется из стороны в сторону, торча из заднего кармана брюк. Для фейри со звериными чертами в благой форме ношение одежды, которая приспособлена для них, – обычное дело. Другие могут по желанию изменять определенные черты, и их одежда изменяется вместе с ними. Так что вид его хвоста на свободе – не то, что разжигает мою ярость.

А разжигает ее то, как его хвост дергает подол ее юбки, касаясь ее лодыжек при каждом взмахе и шелесте. А после и ее икр.

Я устремляюсь вперед по коридору, сжимая пальцы в кулаки.

Эдвина вздрагивает, но не от моего приближения. Ни она, ни фейри-лев, кажется, не слышат моих шагов. Она вскрикивает от прикосновения львиного хвоста и резко поворачивается к нему лицом. Ее веки по-прежнему тяжелые, но она изо всех сил расширяет глаза.

– Тыващектотакой? – бубнит она, и слова сливаются воедино.

– Дорогая, мы уже несколько минут беседуем, – говорит он бархатным голосом. – Тебе ведь нужно затащить кого-нибудь в постель до полуночи. И ты сказала, что всегда хотела попробовать утехи с мужчиной, у которого есть хвост.

Он взмахивает хвостом, касаясь ее шеи. Она с отвращением отстраняется, подняв руки, чтобы заблокировать его.

– Нет, нет. Это вовсе не так сексуально, как я думала.

Он направляет хвост обратно к ее подолу. Она отступает на шаг, но спотыкается о собственные ноги. Хихикает, падая на пол.

Фейри-лев тоже усмехается и снова направляет свой хвост в ее сторону.

Я наконец достигаю их и хватаю его за воротник сзади. Он на несколько дюймов ниже меня, и когда я заставляю его повернуться ко мне, он бледнеет. Я понижаю голос до рычания:

– И какого дьявола, по-твоему, ты делаешь?

– Я… я провожал ее обратно в комнату.

– Ты больше никогда не сможешь ходить, если немедленно не исчезнешь с моих глаз.

Я отпускаю его воротник, и у льва хватает сообразительности ретироваться, пока я не передумал. Как только он скрывается из виду, я поворачиваюсь к Эдвине.

Она лежит на спине, самодовольно хихикая.

– У него был хвост. Длинный гибкий хвост. Не знаю, что Ханна находит в тебе, Тимоти.

Я понятия не имею, кто такие Ханна или Тимоти, но она явно не в состоянии найти свою спальню. С ворчливым вздохом опускаюсь перед ней на колени и поднимаю ее, прижимая к груди. Она не сопротивляется и обвивает мою шею руками, позволяя мне надежно держать ее. Эдвина легкая, как лепесток.

– Нет, я не хочу летать, – бормочет она мне в плечо, пока я несу ее по коридору. Мы останавливаемся у двери ее комнаты – я знаю, что это именно ее комната, только потому, что она находится прямо напротив моей. Девушка сопротивляется, когда я пытаюсь вытащить ключ от комнаты из ее пальцев, но усилия слабы.

– Успокойся, Вини, я пытаюсь безопасно доставить тебя в твою комнату.

– А, это ты. – Она произносит это с немалой долей презрения, но все же отдает ключ, тыча им мне в щеку. Я хватаю его, прежде чем он соскользнет с моего лица за воротник. Затем, переложив ее вес на одну руку, я отпираю дверь.

Оказавшись внутри комнаты, направляюсь к ее кровати, ориентируясь по скудному лунному свету, пробивающемуся сквозь окно. Я аккуратно укладываю Эдвину на матрас и снимаю очки, не задерживая руки дольше необходимого. Она зарывается в подушки, не утруждая себя тем, чтобы раздеться или забраться под одеяло.

Она пожалеет, что уснула в одежде и корсете, но я не собираюсь ее раздевать. Вместо этого я могу позаботиться, чтобы в комнате было тепло. Поставив ее очки на прикроватную тумбочку, я растапливаю печь, наливаю стакан воды и возвращаюсь к ней.

– Тебе стоит что-нибудь выпить. – Я приглушаю голос, приседая рядом с кроватью.

– Только не «Погружение в облако», – бормочет она.

– Не его. Воду.

Эдвина со стоном шевелится и слегка приподнимается. Я помогаю ей, пока она делает несколько глотков. Затем возвращаю стакан на тумбочку.

Она падает обратно на подушки.

– Что это вонзается мне в голову?

– Наверное, головная боль.

Она снова стонет и начинает теребить волосы. Ах да, то самое гнездо из спутанных прядей и шпилек, что она соорудила.

– Ты только усугубляешь, – говорю я и усаживаюсь на край ее матраса. Затем осторожно начинаю вытаскивать из ее волос одну шпильку за другой. Еще один опыт, которым я обязан своей сестре. Когда все шпильки извлечены – или по крайней мере все, что я смог найти в этой ужасной гриве, – я распутываю пряди как могу. Остальное Эдвина сможет привести в порядок щеткой уже завтра.

– Ты не Уильям, – говорит она с закрытыми глазами.

– Разве?

– Нет. Ты добр ко мне. Должно быть, ты Монти. Ты спас меня от ужасного злодея. Ты мой герой, мистер Филлипс.

Я фыркаю.

– Все, что сделал Монти, – это подстрекал нас к пари. Он соучастник в глупости, а не герой.

Она хнычет.

– О не-е-ет, я опоздала! Должно быть, уже за полночь.

– Неважно, – говорю я, поднимаясь на ноги. – Завтра мы расторгнем сделку.

Она ничего не отвечает. Возможно, не расслышала. Все равно сейчас нет смысла это обсуждать. Я подожду, пока у нас появится возможность поговорить наедине, когда она будет трезва и готова слушать доводы разума.

– Кого выбрал Уильям? – шепчет она.

Я хмурюсь.

– М-м?

– Какую девушку выбрал Уильям? Кого он взял в свою постель? Нет, не говори. В любом случае он на одно очко впереди. – Ее голос слегка срывается на последних словах. Она шмыгает носом. – Он выиграет, да? Я знаю его всего один день, но уже понимаю, что не могу с ним соперничать, что бы я ни делала. Он лучше меня во всем.

Печаль в ее голосе пронзает мне сердце. Может, мне и нравится дразнить ее, когда она трезва, но я не испытываю гордости, видя ее расстроенной в пьяном виде.

– Он не лучше тебя.

– Лучше. Все его любят. Мужчины. Женщины. Я солгала, когда сказала, что он, наверное, никудышный любовник. Готова поспорить, он бог в постели. Наверняка его пульсирующее достоинство заставило бы герцога локти кусать от зависти.

Я подавляю порыв рассмеяться. Пряча усмешку, отхожу от ее кровати.

– Поспите, мисс Дэнфорт.

Уже собираюсь развернуться, но что-то цепляется за мои брюки. Опустив взгляд, я вижу, что пальцы Эдвины ухватились за ткань у самой моей икры.

– Можно я расскажу тебе секрет, Монти?

Я вожу челюстью из стороны в сторону.

– Прибереги свои секреты до утра.

– Я солгала, – торопливо выпаливает она, – Джолин. У меня нет бурной сексуальной жизни. Я… У меня ее почти совсем нет.

Я снова присаживаюсь на корточки у ее кровати.

– Никого этим не обманешь, поверь мне.

– Я не делаю того, о чем пишу, – ее голосок дрожит от нахлынувших чувств. – Я только представляю это. У меня очень богатое воображение, когда дело касается похабщины.

– Не сомневаюсь.

– Но в реальной жизни… я самозванка. Я притворяюсь.

Ее слова находят глубокий отклик у меня в груди. Я наклоняюсь ближе, понижаю голос и признаюсь в том, о чем знают очень немногие:

– Я тоже самозванец, Эдвина.

Все с теми же закрытыми глазами она тянется вверх, чтобы похлопать меня по плечу, ее движения неуклюжи. Затем ее хватка внезапно крепчает, и пальчики впиваются в мой воротник.

– О нет. – Отчаяние в ее голосе заставляет меня замереть на месте.

– Что такое?

Она дергает меня за воротник, приподнимается с кровати и бросается ко мне. Я подставляю руки, чтобы подхватить ее, не понимая, что происходит и что ей нужно, и тут…

Она изрыгает из себя синюю жидкость. Прямо мне на рубашку.