Ячувствую себя идиотом. Не только потому, что буквально сижу на троне, на который уставились незнакомцы, – хотя это, конечно, имеет значение, – но и потому, что не могу перестать думать о том, что случилось прошлой ночью. Я надеваю самодовольную ухмылку Уильяма-Поэта, развалившись боком в позолоченном кресле с бархатной обивкой. Внутри я могу думать только об Эдвине. Об Эдвине, которую не видел весь день. С тех самых пор, как она вышла из игровой комнаты с ужасающей болью в глазах.

Я не видел и Кэсси с тех пор, как она навещала меня утром. Она донимала меня расспросами об Эдвине, выспрашивая о моих чувствах, о том взаимном влечении, о котором ей рассказал Зейн по телеграфу. Я разрушил ее надежды, когда пересказал реакцию Эдвины на мое признание. После этого Кэсси была сильно разочарована. Возможно, она в итоге решила не приходить на гала-вечер. Надеюсь, она не винит себя за то, что произошло между мной и Эдвиной.

В этом можно винить лишь меня.

Эдвина была права. Мне следовало сказать ей раньше. На самом деле… возможно, мне вообще не стоило соглашаться на эту договоренность с Кэсси. Возможно, я отбираю у своей сестры чувство собственной силы, которое она испытала бы, продолжая пытаться опубликовать свою книгу самостоятельно. Возможно, я предаю своих поклонниц, представляя им чужое творчество.

Но деньги…

Наши долги.

Мечта Кэсси.

Неумолимый отсчет времени, отпущенного ей по прогнозу.

Будь все проклято. Я не знаю, какой выбор правильный. Мне известно лишь одно: я готов на все, чтобы снова заслужить доверие Эдвины.

– Кто даст двадцать? – Аукционист стоит рядом с моим нелепым троном, выкрикивая ставки и подстрекая к более высоким.

– Двадцать! – выкрикивает молодой человек в центре толпы.

– Двадцать один! – кричит женщина в первом ряду, чей жадный взгляд прикован ко мне. Я стараюсь не кривиться, когда она облизывает губы. Надеюсь, никто не поймет назначение этого свидания превратно и не станет ожидать от него ничего, кроме невинного времяпрепровождения.

– Двадцать два, – говорит еще один голос.

Ставки стремительно растут всё выше и выше.

Тридцать. Тридцать пять. Цена прыгает до сорока. Затем до пятидесяти, и три участника торгов сражаются, чтобы взять верх друг над другом.

– Пятьдесят два, – произносит женщина в первом ряду, ее взгляд по-прежнему прикован ко мне, пока она обмахивает свою пышную грудь карточкой для танцев.

– Пятьдесят три! – выкрикивает ее соперница.

– Пятьдесят…

– Двести.

Голос раздается из самого конца толпы, и мое сердце замирает, когда я вижу, как над всеми остальными показывается рыжеватая голова.

Эдвина. Она здесь.

Наши взгляды встречаются сквозь толпу, и я встаю с места.

Я не могу разглядеть ее полностью, но судя по тому, что она стала на две головы выше и как раскинула руки, она, должно быть, взгромоздилась на стул. Это напоминает мне о нашем первом дне, когда она залезла на стул, чтобы продекламировать ужасные стихи, прежде чем мы заключили это чертово пари.

Эдвина поднимает руку, пустую, без номера участника торгов.

– Двести сапфировых монет! – выкрикивает она, почти запыхавшись. – Я все правильно сделала?

В ответ разносится тишина, и участники торгов оборачиваются, чтобы посмотреть на нее.

– Это Эдвина Дэнфорт, – шепчет кто-то. – Автор романтических романов.

Женщина в первом ряду фыркает.

– Двести один…

– Пари! – выкрикивает Эдвина. – Я предлагаю аннулирование нашего пари.

Я делаю шаг к краю сцены, мой ум лихорадочно пытается осознать, что она говорит, что она делает.

В толпе вспыхивает новый ропот, и даже аукционист выглядит озадаченным.

– О чем она говорит? – спрашивает кто-то.

– А что, можно ставить нематериальное?

Эдвина снова поднимает руку.

– Мое сердце.

Ее голос дрожит на этом слове.

– Я предлагаю свое сердце, Уилл.

Дыхание замирает от звука моего имени. Не полного имени. Не сценического.

Просто… моего.

Я сбегаю вниз по ступеням у края сцены и устремляюсь прямо к ней. Толпа расступается со вздохами и изумленными возгласами, но мои глаза видят только ее. Наконец море тел расступается достаточно, открывая ее полностью. На ней то чертовски великолепное платье, под которое однажды проникали мои руки, и то, как небрежно рассыпаются вокруг ее плеч взъерошенные пряди, лишь подчеркивает ее красоту. Ведь эта красота такая смелая и безразличная ко всему, затмевающая все остальное.

Я останавливаюсь перед ней. Благодаря высоте стула она оказывается чуть выше. Мои пальцы жаждут прикоснуться к ней, но я не смею, пока не узнаю, что она этого хочет.

Ее глаза застилает влага за линзами очков, а нижняя губа дрожит.

– Прости, что я такая упрямая, Уилл. Ты прав насчет меня. Я так увлеклась своими идеалами, что осуждаю других за то, что они им не следуют.

– Тебе никогда не придется извиняться за свое упрямство, – говорю я, и мой голос так же хриплый и неровный, как и ее. – Мне это в тебе нравится.

Ее глаза расширяются.

– Я люблю тебя, Эдвина, именно такую, какая ты есть.

– Ты… любишь меня?

Мои губы расплываются в улыбке.

– Я люблю тебя.

По ее щеке скатывается слеза, а губы распахиваются в самой широкой, самой сладостной улыбке. Она тянется ко мне, обвивает мою шею руками, а я обнимаю ее за талию. Прижимаю свои губы к ее губам, поднимая со стула. Наш поцелуй продолжается, даже когда я ставлю Эдвину на ноги, и никто из нас не хочет отпускать другого.

– Кстати, – шепчет она, наконец отрываясь, чтобы перевести дыхание, – я тоже тебя люблю.

Я прижимаюсь лбом к ее лбу.

– Я так и думал.

– Прости, что опоздала.

– Все в порядке, любимая. Я никуда не денусь.

– Не хотела бы прерывать…

Мы с Эдвиной слегка отстраняемся и видим, что прямо перед нами стоит Обри. Мои мышцы напрягаются, когда я замечаю, что каждая пара глаз в толпе прикована к нам – одни в замешательстве, другие смотрят с весельем или благоговением.

– Аукцион все еще идет, – шепчет Обри. – Если вы еще не знали, я должна сообщить вам, что он волшебно обязывающий. А вы, мисс Дэнфорт, только что предложили свое сердце. Ставка, которая может обернуться кошмаром, если аукционист истолкует ее превратно. Я настоятельно рекомендую вернуться к вашей первоначальной ставке в двести сапфировых монет.

Мы с Эдвиной обмениваемся полными ужаса взглядами.

– Да, я согласна, – говорит Эдвина.

– Двести монет! – выкрикивает Обри аукционисту. – Давайте вернемся к этой сумме.

Аукционист кивает.

– Двести одна?

Я вздрагиваю, ожидая, что яростная участница торгов у сцены снова вступит в бой, но в ответ разносится лишь тишина. То есть тишина, музыка и любопытные перешептывания окружающих. Никто не пытается перебить ставку Эдвины.

– Продано, – говорит аукционист, – даме в белом.

Эдвина поджимает губы, чтобы скрыть довольную ухмылку.

– Я только что купила тебя?

– Свидание. Ты купила свидание. – Я усмехаюсь. – Все остальное у тебя и так уже есть.

– Ты прав, – говорит она, снова притягивая мои губы к своим. Ее прерывистое дыхание вызывает дрожь у меня по спине. – Я ведь уже говорила, что ты мой.

Мне требуется вся моя выдержка, чтобы не утащить ее из бального зала и не прижать к стене в первом же пустом уголке отеля, который найду. Или, что еще лучше, в лифте. Или в нашем номере, на бильярдном столе. Или в любом другом месте. Я жажду ее поглотить.

Но учитывая опоздание Эдвины и переполох, который мы устроили во время моего аукциона, нам лучше остаться. Это не автограф-сессия, но одна из официальных остановок в нашем туре. Здесь присутствуют поклонники, которые пришли увидеть нас.

Эдвина признаётся, где она была сегодня днем, что объясняет и отсутствие Кэсси. У меня подкашиваются ноги, когда она рассказывает об обмороке моей сестры, но мне удается не выйти из себя. Определенно помогает то, что Эдвина оставалась с Кэсси, пока не убедилась, что с ней все в порядке.

Мы расходимся, чтобы пообщаться с нашими читателями, а когда торжественный вечер подходит к концу, мы с Эдвиной встречаемся в вестибюле, чтобы вместе вернуться в наш номер. Поднимаемся по лестнице, где народу меньше, чем в лифтах, и, оказавшись наедине, останавливаемся, чтобы поцеловаться. Мне удается просунуть руку ей под лиф и погладить ее прекрасную грудь. Услышав шаги на лестничной клетке ниже, я сдерживаю разочарованный стон, и мы продолжаем путь до нашего этажа.

Когда мы входим в наш номер, то видим, что Монти и какая-то женщина уже там. Она сидит на кухонном острове, болтает ногами в чулках, перекинутыми через край столешницы, и потягивает рубиновую жидкость из бокала. Монти опирается локтями на столешницу, между его губ зажата сигарилла, наполняющая комнату сладковатым ароматом. Я никогда не видел Монти с подругой или любовницей, и шок от того, что среди нас незнакомая женщина, охлаждает мой пыл.

Затем женщина говорит знакомым голосом:

– А, они вернулись.

Мой рот открывается от изумления.

– Дафна?

Она съеживается, словно только сейчас понимая, почему ее вид может вызывать удивление.

– Да, – отвечает она, теребя короткий подол своей юбки.

– Ты потанцевала? – спрашивает Эдвина, пока мы подходим к ним. Ее нисколько не удивляет внешность Дафны, что логично, учитывая, что она уже видела ее благую форму.

Дафна делает глоток из своей чашки.

– Немного.

– Она заполнила половину своей карточки для танцев, – вставляет Монти, и на его лице, когда он смотрит на Дафну, появляется странное выражение. Что-то мягкое и открытое, чего я никогда раньше не видел. Затем он криво ухмыляется: – Малышка куница ужасно танцует.

Дафна фыркает.

– Ты танцуешь еще хуже меня.

Эдвина бросает на Монти удивленный взгляд.

– Ты тоже танцевал?

– Всего один танец, – говорит он. – Я не большой любитель танцев, но один из партнеров Даффи стал вести себя немного слишком фамильярно.

– Не нужно было ломать ему плечо, – бормочет себе под нос Дафна. – Он подумал, что ты собираешься его убить.

– Понятия не имею, о чем ты, – бросает Монти, и на его лице появляется лишенная юмора ухмылка. Теперь он выглядит гораздо больше похожим на себя обычного и легкомысленного.

– Погоди, а это у тебя откуда? – Эдвина поднимает что-то со стойки. Это стопка листов с ее почерком.

– Я выиграл аукцион, – говорит Монти.

– Зачем?

Он затягивается сигариллой.

– В смысле – «зачем»? Я сделал самую высокую ставку.

Эдвина бросает на него убийственный взгляд, но ее выдает улыбка в уголках рта.

– Да, но зачем тебе это? Я думала, они достанутся моей преданной поклоннице.

– Ты ранишь меня, предполагая, что я не преданный поклонник. Кроме того, я подумал, что Дафне понравятся твои рисунки. Особенно эротические. – Он подмигивает, получая в ответ рычание от Дафны, а после переводит взгляд на меня. – И какой же это был бы провал, если бы Уильям так и не увидел последнюю страницу.

Я перевожу взгляд с Монти на стопку листов в руках Эдвины, а затем на лицо моей прекрасной возлюбленной. Ее щеки пылают, а улыбка внезапно становится застенчивой.

– Что ж, теперь я заинтригован. – Я протягиваю руку к листам, и она передает их мне с едва заметным колебанием.

– Не пропускай начало, – советует Монти.

Я перелистываю каждую страницу, начиная с «Четырнадцати способов умереть в Фэйрвэйве: иллюстрированное руководство». Затем вижу несколько неприличных набросков. После этого нахожу страницу под заголовком «Четырнадцать способов умереть в Фэйрвэйве: издание для высокомерного поэта». Под ним – несколько грубых иллюстраций, большинство из которых я не могу разобрать, хотя, кажется, на одной изображен стеклянный пузырек. Рядом с ним ее почерк: «Яд?»

Я фыркаю со смешком и бросаю вопросительный взгляд на Эдвину.

– Угрозы смертью?

– Я была пьяна, – объясняет она, кривясь.

Я перелистываю еще несколько страниц с рисунками, затем еще один список, на этот раз – «Как соблазнить незнакомца». Под ним перечислены несколько пунктов вроде «Веди себя скромно и застенчиво» и «Декольте». На полях ее небрежный почерк: «Понятия не имею, что делаю». Далее следуют другие рисунки, а затем я добираюсь до последней страницы. Мое горло тут же сжимается.

«Четырнадцать способов влюбиться в Фэйрвэйв».

Под заголовком перечислены пункты от одного до четырнадцати. И в каждом из них стоит мое имя.

Уильям Хэйвуд.

Уильям Хэйвуд.

Уильям Хэйвуд.

Уильям Хэйвуд.

Я кладу листы на стойку и поворачиваюсь к Эдвине.

– Ты собиралась выставить это на аукцион, так и не показав мне?

Она отвечает мне неуверенной ухмылкой.

– Это была самая ценная вещь, с которой я могла расстаться.

Но это нечто гораздо большее. Эта стопка листов – наша история. С самого ее приезда в Фэйрвэйв, с ее ужасного первого впечатления обо мне. И до самого расцвета любви. Разумеется, вперемешку с несколькими изображениями невыполнимых сексуальных поз, но я не могу ожидать, что я был единственным, кто занимал мысли моей странной маленькой возлюбленной последние пару недель.

Я делаю шаг ближе к Эдвине, не отрывая от ее глаз взгляда.

– Я ценю, что ты выиграл торги, Монти, – говорю я, даже не взглянув на него, – но мне придется отблагодарить тебя за твою предусмотрительность, попросив тебя и Дафну на некоторое время убраться к черту отсюда.

Сначала Эдвина выглядит озадаченной, но затем ее губы расплываются в хитроумной ухмылке.

– О, я знаю, к чему это ведет, – бормочет Дафна, спрыгивая со стойки и прихватывая с собой бутылку ликера по пути.

Монти издает страдальческий стон.

– Ради всего святого, мы больше никогда не будем делить с ними номер до конца тура.

– Согласна, – отвечает Дафна.

Как только за ними закрывается дверь общей гостиной, я набрасываюсь на Эдвину. Мои пальцы находят ленту на спине ее платья, и лиф спадает. Не теряя времени, я стягиваю юбку с ее бедер, а затем спускаю с нее нижнее белье. На этот раз никаких медленных ласк. Никакого ожидания. Эдвина тянется к моему галстуку и развязывает его, пока я снимаю пиджак, а затем жилет. Через несколько секунд мы оба обнажены.

Я укладываю ее на кухонный остров, и она откидывается назад, обхватив ногами мои бедра, пока я устраиваюсь перед ней. Она уже истекает влагой, готовая и раскрытая. Я замираю, прижимаясь головкой к ее входу, покрывая себя ее возбуждением, а затем одним толчком проникаю в нее. Я беру ее прямо на столешнице, на разбросанных бумагах, на всех свидетельствах ее любви ко мне. Я вхожу в нее до тех пор, пока она не начинает содрогаться. Затем выхожу и несу Эдвину на кровать, где мои поцелуи становятся нежными, а темп замедляется. Я опускаюсь на нее и снова проникаю в теплое лоно.

Я беру ее руки в свои, прижимаю к матрасу и вдыхаю аромат ее кожи, вкус ее губ. Она смотрит мне в глаза, пока я занимаюсь с ней любовью так медленно, как только могу, в такт неторопливым движениям ее бедер, удовлетворяя все ее желания. Я ускоряюсь только тогда, когда она обхватывает меня ногами, а ее внутренние стенки сжимают мой орган. Стоны нарастают, смешиваясь с моими, пока она извивается подо мной. Эдвина запрокидывает голову, приоткрывает губы, и из ее груди вырывается самый сладкий стон, который я когда-либо слышал. Она сжимается вокруг меня, ее теплое влажное лоно напрягается. Я совершаю еще один толчок и изливаюсь в нее. Мой стон вторит ее последним всхлипам. Я содрогаюсь от эйфории – такой сильной, какой я еще никогда не испытывал. Она настолько мощная, что я едва держусь на ногах.

Я ложусь на спину, прижав ее к груди, но почти сразу же, как только закрываю глаза, чувствую цветочный аромат, и что-то щекочет мне шею. Эдвина тоже это замечает, приподнимается и вытаскивает что-то у меня из волос.

– Это что…

Я щурюсь в темноте, но нетрудно догадаться, что это такое.

– Лепесток цветка.

Она поднимает еще несколько лепестков, которые нашла рядом с моей головой, и роняет их на кровать. Я смотрю по сторонам и вижу, что лепестки повсюду.

Эдвина выгибает бровь.

– Уилл, ты что, кончил лепестками цветов?

Я смеюсь.

– Сначала ты спрашиваешь, не какашки ли это, теперь – не сперма ли. Это не то и не другое. Скорее… некое спонтанное и непреднамеренное искусство. Клянусь, обычно такого не бывает.

Она берет еще горсть лепестков и пропускает их сквозь пальцы.

– Ну, ты сказал то же самое про трехсекундное рукопожатие, которым я поприветствовала твой орган, и был прав. С тех пор ты продержался гораздо дольше.

Я снова переворачиваю ее на спину.

– Ты вообще-то не должна об этом говорить.

Ее улыбка становится озорной.

– А я сказала, что хочу видеть эту надпись в рамке над моим камином, и я не шучу.

– Ты вульгарная женщина.

Ее улыбка становится мягче.

– Но ты все равно меня любишь.

– Да, Эдвина, – шепчу я, целуя ее в висок, потом в щеку, потом в губы. – Я все равно тебя люблю.