Крассвету я тысячу раз успела вскипеть ненавистью и тысячу раз – почувствовать себя последней дрянью. Я вне себя от того, что Уильям скрывал от меня свою тайну. В ярости за его поклонниц, которым он лгал. И за его сестру, которую оттеснили в тень лишь потому, что ее работу не оценили, пока ту не представил мужчина. Я сама прошла через подобное, и моя злость не утихает.

Но, с другой стороны… он был прав насчет меня. Не у каждого есть привилегия цепляться за идеалы так крепко, как это делаю я. Состоятельные родители и братья с сестрами всегда были для меня страховочной сетью. Я могу бороться за карьеру и идти на риск, зная, что всегда могу вернуться домой. Ценой своей независимости, да, но с голоду я не умру.

Тем временем Уильям и Кэсси в долгах, что грозят раздавить их, – ситуация, в которой я никогда не оказывалась. Согласие на ту сделку уберегло Кэсси от работных домов. Теперь, когда я с ней познакомилась, я не могу не признать, что Уильям был прав, идя на любые меры, чтобы защитить ее от подобной участи.

И все же это больно. И в моем сердце засела острая, колкая заноза, которая нашептывает: «А я же говорила». Она глумится надо мной, уверяя, будто все, что я так лелеяла между мной и Уильямом, никогда не было настоящим. Это всегда было ложью. Игрой.

«Нет, – возражает остальная часть моего сердца. – Нет, это неправда. Ты же знаешь, какая его сторона настоящая. Ты видела обе».

Тогда почему он так долго хранил эту тайну? Почему ему пришлось ждать, пока я не отдам ему свое тело? Пока не стану умолять о правде?

Я не выхожу из своей комнаты почти до самого полудня, и даже тогда я не уверена в своих чувствах и не знаю, как мне смотреть в глаза Уильяму. К счастью, когда я наконец выхожу в общую гостиную, его нигде не видно. Там лишь Дафна, которая развалилась на одном из кухонных шкафов. Она открывает глаза, увидев меня, затем потягивается, мило зевая.

– Ты долго спала, – говорит она, спрыгивая на пол. – Наверное, из-за всех этих стонов прошлой ночью. А потом криков.

Мои щеки пылают от ее слов. Когда я вырвалась из игровой комнаты, я застала в кухне Монти и Дафну. Монти лежал на спине на кухонном острове, покуривая сигариллу, а Дафна прихлебывала ликер из крошечной деревянной чашечки. Никто из них не проронил ни слова, пока я топала к своей комнате, но их молчания было достаточно, чтобы понять: они, скорее всего, слышали всё.

Я корчу гримасу.

– А где… все?

– Монти и Уильям помогают с подготовкой к гала-вечеру.

Меня охватывает облегчение. Гала-вечер начнется только сегодня вечером. Возможно, мне удастся затеряться до тех пор и вообще избежать встречи с Уильямом. Сердце падает в пятки, когда я вспоминаю его последние слова.

«…прошу, вернись ко мне, если в твоем сердце найдется желание все обсудить».

Я хочу этого. Правда хочу. По крайней мере… Думаю, что да.

Но я по-прежнему разрываюсь из-за того, что должна чувствовать. Я еще не готова говорить с ним об этом.

– Ты выбрала лот для аукциона? – спрашивает Дафна, выводя меня из раздумий.

Меня пронзает паника. Я, разумеется, не могу избавиться от своей аннотированной копии книги Уильяма. То есть… книги Кэсси.

– О, э-э, пожалуй, я предложу персонализированный экземпляр «Гувернантки и фейри».

– Это не идет ни в какое сравнение со свиданием с Уильямом.

Во рту пересыхает. Черт. Его свидание. Я совсем об этом забыла. Теперь от этой мысли у меня в животе все переворачивается. Я не хочу, чтобы он ходил на свидания с кем-то еще. Даже если это и не настоящее свидание.

Конечно, оно не будет настоящим.

Если только Уильям не передумал насчет меня.

Если только его чувства не изменились, теперь, когда он увидел мою уродливую сторону. Мою ярость и гордыню.

Я кусаю себя за внутреннюю сторону щеки, пытаясь отвлечься от сжимающей грудь тяжести. В голову приходит желанное отвлечение.

– Я только что вспомнила кое-что, что должна тебе передать.

Я возвращаюсь в свою комнату и начинаю шарить по юбке, которую носила прошлой ночью. Мне приходится приложить немалые усилия, чтобы отогнать все воспоминания о том, что случилось, когда я была в ней последний раз. О том, как он приподнимал ее подол и терзал меня, едва не доведя до кульминации. О том, как он наконец стянул юбку и позволил оседлать себя…

Я сжимаю бедра, и мои пальцы наконец находят то, что я искала, – две карточки для танцев. Одну я засовываю в карман своего дневного платья и возвращаюсь к Дафне.

– Координатор мероприятия попросила передать это тебе, – говорю я, вручая ей вторую карточку. – За каждый заполненный танец благотворительный фонд получает финансирование.

Дафна несколько раз переворачивает карточку в лапах, ее пушистые брови сдвигаются от любопытства.

– Я никогда раньше не танцевала.

Я пожимаю плечами.

– А ты и не обязана. Я знаю, что тебе некомфортно в твоей благой форме, и предполагаю, что гала-вечер рассчитан в основном на людей и благих фейри. Но я хотела отдать тебе карточку на всякий случай.

– Хм-м, – она снова переворачивает карточку в лапах.

В главную дверь стучат. У меня наполовину возникает мысль спрятаться в своей комнате из страха столкнуться с Уильямом, но это точно не он. Ему не было бы нужды стучать.

Тем не менее я делаю глубокий вдох, прежде чем открыть дверь.

– Мисс Дэнфорт! – С порога меня встречает сияющее лицо Кэсси.

Проклятье. Это почти так же плохо, как увидеть самого Уильяма.

Она настороженно откидывает голову назад.

– Вы что, сейчас нахмурились при виде меня?

Мои щеки заливает румянцем, и я виновато машу рукой.

– Мне так жаль, я просто не ожидала вас увидеть. Если вы ищете Уильяма, его нет.

– Вообще-то, я пришла повидать вас.

Я неловко переминаюсь с ноги на ногу.

– Уильям прислал вас поговорить со мной?

Она фыркает.

– Наоборот. Сомневаюсь, что он вообще выпустил бы меня из виду. Он не знает, что я здесь. Не сходите ли вы со мной пообедать в городе?

Меня так и подмывает отказаться, но, возможно, разговор с Кэсси – это именно то, что мне нужно. Возможно, узнав ее лучше, я пойму их договоренность. И свои чувства по этому поводу.

– Дайте мне только взять пальто.

Наше место назначения находится в нескольких кварталах от отеля. Я предлагаю поймать кэб, но она настаивает на прогулке.

– Честно, сегодня я чувствую себя прекрасно, – уверяет она меня по пути. – Трость мне в основном нужна в те дни, когда ноги слабеют или болят. Но я ношу ее с собой на случай головокружения.

– Уильям рассказал мне немного о вашем состоянии, – говорю я, стараясь не выглядеть чрезмерно опекающей. – Он сказал, что у вашей матери была такая же дегенеративная болезнь и что для медицинского сообщества она остается загадкой.

– Да, это и правда загадка, но у меня есть множество тоников и средств фейри, которые облегчают симптомы.

Мы приходим в кафе, расположенное на первом этаже небольшого здания, зажатого между двумя более высокими. Его круглые окна обрамлены зелеными лозами и крошечными розовыми бутонами. Лозы напоминают мне те, которыми Уильям запер дверь прошлой ночью.

Я выдыхаю, прогоняя воспоминание – смесь наслаждения и боли.

Мы садимся за столик у солнечного окна. Кэсси заказывает еду за нас, так как бывала здесь раньше. Обед состоит из чая, ассорти из крошечных сэндвичей и маленьких круглых пирожных: снаружи они мягкие и жевательные, а внутри – со сладкой начинкой из бобовой пасты со вкусом вишни.

– Вкусно, правда? – спрашивает она, когда я пробую одно из пирожных.

– Да, – говорю я с полным ртом. Ее выражение лица внезапно становится серьезным, и моя тревога возрастает в ответ. – Что случилось?

Кэсси поджимает губы, прежде чем заговорить.

– Я солгала вам. Вроде того. Уильям не знает, что я пришла повидать вас, но я его в отеле уже видела. Мы поговорили.

Я замираю с недожеванным кусочком во рту.

– О чем?

– О той тайне, которую он вам открыл прошлой ночью. И о вашей реакции.

– Да? – Я делаю беззаботный глоток чая, но мои руки дрожат.

Она наклоняется ко мне и опирается локтями на стол. Затем, сплетя пальцы, подпирает ими подбородок и наблюдает за мной сквозь прищуренные веки.

– Мисс Дэнфорт… вообще-то, могу я звать тебя Эдвиной?

– Пожалуйста.

– Тогда Эдвина. У тебя есть чувства к Уильяму?

Я чуть не давлюсь чаем. Оправившись, я киваю ей. У меня и правда есть чувства к ее брату. Какие именно – хорошие, или плохие, или те и другие сразу, – я не уверена.

– Так я и думала, – говорит она. – Достаточно было вчера раз взглянуть на вас двоих, чтобы заподозрить, что Зейн прав. Что вы с Уильямом нравитесь друг другу.

Я не могу понять, звучит ли ее тон осуждающе или же просто любопытно, но чувство вины вспыхивает во мне с той же силой. Хотя я и старше ее на десять лет, мне не избавиться от ощущения, что я влипла и теперь готова на все, чтобы вернуть ее расположение. Поэтому я молчу и жду, когда она снова заговорит.

– То, что Уильям рассказал тебе прошлой ночью, не было его тайной, – говорит она. – Это наша тайна. Моя и его. Я взяла с него обещание раскрывать правду о нашей договоренности только тем, кому это необходимо знать по деловым соображениям, или тем, кто выслушает и примет нас, не осудив.

Чувство вины становится глубже от этих последних слов. Они намекают на то, что Уильям рассказал мне лишь потому, что думал, будто есть шанс на то, что я отнесусь с пониманием.

– Мистер Флетчер знает? – спрашиваю я.

– Знает. После того как я получила от него предложение по книге и уговорила Уильяма согласиться на мое предложение, я призналась, что мы – писательский дуэт, и объяснила нашу договоренность. Он все равно согласился издать книгу и позволить Уильяму быть публичным лицом. Хотя после выхода книги он сомневался насчет промотура. Мистер Флетчер не был уверен, что мой брат справится, даже с его актерскими способностями. Вот почему обещанный тур так и не состоялся. Не состоялся до тех пор, пока Уильям не доказал, что способен, и не заработал себе место рядом с тобой в туре «Бьющиеся в унисон сердца».

Не знаю, стоит ли мне чувствовать себя оправданной теперь, когда я знаю, что мистер Флетчер в курсе правды. Если он одобряет их отношения, почему меня это так задевает? Но дело не только в этом.

– Мне ненавистна его ложь поклонницам, то, что он скрывает от них правду. Разве тебя не смущает, что он превратил твое творение в фарс? Выдумывая историю о какой-то великой утраченной любви по имени Джун?

Кэсси фыркает со смешком.

– Во-первых, мы не скрываем правду полностью. На обороте титульного листа указано, что я – автор, а Уильям – исполнитель. Во-вторых, идею о Джун как о бывшей возлюбленной придумал не Уильям. «Джун» в моем названии отсылает лишь к месяцу июню. Это наши поклонники все додумали. Да, он использовал это как топливо для предыстории своего персонажа, и он делает туманные заявления или делится мрачными историями, которые позволяют нашим читателям продолжать верить в то, во что они уже верят. Они все равно будут строить догадки, хотим мы того или нет.

– Разве ты не предпочла бы, чтобы они знали правду? Реальный смысл, стоящий за твоими словами? Подлинные истории, что живут в твоей поэзии, а не в том спектакле, который разыгрывает Уильям?

Я не упоминаю, что, знай я правду, возможно, не высмеивала бы «Портрет июня» так беспощадно. В глубине души я никогда не считала стихи плохими. Лишь то, что Уильям был напыщенным – и, как автоматическое следствие, таким же было все, что он говорил или делал. Включая то, что я принимала за его поэзию. Ради всего святого, как он смог скрыть свой гнев, когда я насмехалась над поэзией его сестры прямо ему в лицо?

– А ты хочешь, чтобы твои читатели знали правду? – говорит Кэсси, приподняв бровь. – Какие части твоих книг проистекают из глубин души, а какие – всего лишь причудливая выдумка?

В ее словах есть резон. Я вспоминаю, как мне было неловко, когда Джолин предположила, что я испытала на себе каждую сексуальную сцену, которую описала.

– Нет, но я пишу художественную литературу.

– И что? Кто сказал, что поэзия должна быть автобиографичной? Если я хочу анонимности, мне должны позволить ее иметь. Никому нет дела до того, о ком мои стихи или основаны ли они на реальных переживаниях. Эти слова и эмоции принадлежат мне. Ты видишь в Уильяме мошенника, но он скорее мой щит. Он принимает на себя основной удар чужих ожиданий и домыслов, в то время как я получаю возможность творить. Это все, чего я хочу. Прошу, не держи на него зла за это.

Тупая боль в груди ослабевает на самую малость. Возможно, я судила Уильяма слишком строго. И все же остается так много боли.

Я тяжело вздыхаю.

– Мне ненавистно, что он солгал мне. Уильям Хэйвуд – это даже не его настоящее имя.

Ее выражение лица становится жестким.

– Он мой брат, Эдвина. Возможно, он не родился Хэйвудом, но он заслужил право носить фамилию моей семьи. Просто так вышло, что это его сценическое имя и наш литературный псевдоним. Это не значит, что он был с тобой нечестен насчет своей личности.

От ее тона мое возмущение мгновенно испаряется, а все доводы кажутся жалкими и неубедительными.

– Ты судишь его слишком сурово, – говорит она, и все во мне вторит, что она права. – Это не какая-то грандиозная афера; это наше общее творчество. Он – публичное лицо, а я – создатель. Мы команда. Мне не нужны прожектора славы. Ему – да. Он хочет этого для меня, но и я хочу этого для него. Успех нашей книги вдохнет новую жизнь в его карьеру.

Мои плечи бессильно опускаются. Я знаю о провале его карьеры, но ни разу не задумалась о том, насколько сильно это может ее спасти.

– Просто… полагаю, если бы он сказал мне с самого начала, мне не было бы так больно.

Она бросает на меня усталый, разочарованный взгляд.

– Если бы он сказал тебе с самого начала, ты, возможно, никогда не дала бы ему шанса. Ты явно предубеждена против нашей договоренности.

В обычной ситуации я бы вспылила от такого обвинения… но она права. Я так и не дала Уильяму шанса объясниться, прежде чем воздвигла между нами стену из своих идеалов. Хотя я по-прежнему считаю, что они нечестны со своими поклонниками, теперь я лучше понимаю точку зрения и Уильяма, и Кэсси.

Я сдержанно улыбаюсь ей.

– Я постараюсь сохранять непредвзятость. Могу я задать тебе вопрос? Я искренне желаю лучше понять тебя. – Получив ее кивок, я продолжаю: – Это действительно твоя мечта? Книга стихов? Эта договоренность с Уильямом?

– Это шаг к ней, – отвечает Кэсси. – Я хочу поступить в колледж и написать пьесу, в которой мой брат сыграет главную роль, прежде чем умру. Врач дал мне прогноз – еще шесть лет.

Меня пронзает шок, а еще больше поражает беззаботность в ее тоне.

– Шесть лет? Что ты имеешь в виду?

– Мои симптомы прогрессируют гораздо быстрее, чем у моей матери, плюс у меня есть собственные дополнительные недуги, с которыми приходится бороться.

Я смотрю на нее с раскрытым ртом. Неужели поэтому Уильям говорил, что у нее нет времени? Поэтому он так отчаянно хочет сделать ее счастливой? Дело не только в том, что она человек и хрупка по сравнению с ним. Не только в том, что она страдает от болезней. А в том, что у нее есть осязаемый прогноз. Срок.

Она снова бросает на меня тот же усталый укоряющий взгляд.

– Не смотри на меня такими печальными глазами. Я полна решимости дожить до преклонных лет.

Я ошеломленно откидываюсь на спинку стула.

– Есть кое-что, что тебе следует понять об Уильяме, – говорит Кэсси. – Он рассказывал тебе о Лидии? О моей матери?

– Он сказал, что она умерла. Что его отец бросил ее.

– А знаешь ли ты, как здесь, в Фэйрвэйве, устроено старение фейри и людей?

– Я знаю, что фейри раньше старели медленно, – говорю я, – но стали так же быстро, как люди. Однако большинство все же перестают стареть, достигнув зрелости. В то же время некоторые люди стали стареть медленнее.

– Те, кто состоит в романтических отношениях с фейри, – уточняет Кэсси. – Есть доказательства, что платонические связи с фейри – как дружеские или семейные – могут замедлять старение людей, но романтические отношения действуют наиболее эффективно. Когда Лидия встретила отца Уильяма, ее здоровье резко улучшилось, но он оставил нас, когда Уильям уехал в университет. Моя мать не хотела, чтобы Уильям знал, ведь понимала, он будет беспокоиться. Поэтому он не узнал ни о том, что отец ушел, ни о том, что мать больна, вплоть до самого выпуска. – Серые глаза Кэсси застилает пелена, и в ее голосе появляется дрожь. – Уильям винил себя за то, что не смог сделать большего. За то, что его оказалось недостаточно, чтобы мать выздоровела.

Мои собственные глаза застилает влажная пелена, пока я пытаюсь представить, что он должен был чувствовать. Он, наверное, ненавидел себя за то, что наслаждался временем в университете, пока его мать страдала.

– Он никогда не должен был чувствовать себя ответственным за ее здоровье, – продолжает Кэсси. – Никто не должен оказываться в таком положении. Если честно, я даже не могу винить его отца. Я не хочу, чтобы кто-то любил меня и оставался со мной только ради того, чтобы я жила. Но Уильям не может отпустить ситуацию. Он носит с собой это чувство вины за то, что его оказалось недостаточно для Лидии, и за то, что его недостаточно и для меня. Он ненавидит, что все долги, которые мы накопили за последние годы лечения матери, после ее смерти легли на мое имя. Поскольку наши родители никогда не были женаты, ни Уильям, ни его отец не несли никаких юридических обязательств ни за меня, ни за долги. Это сильнее прочего заставило Уильяма чувствовать себя виноватым. Никакие мои слова не могут уменьшить его чувство стыда, и именно поэтому он так опекает меня. Почему он хочет нести ответственность. Он хочет дать мне все, пока я жива.

По моей щеке скатывается слеза. Как я могу винить его? Даже я хочу, чтобы у Кэсси было все, а я ее почти не знаю. У меня сердце разрывается от того, что Уильям считает себя неполноценным лишь потому, что он не всемогущ. И в то же время я понимаю, какое это чудо – что он нашел в себе смелость открыть мне свое сердце. Мне, человеку, которого он боится подвести.

Мне, которая сбежала от него при первой же возможности.

– Он боится стать таким, как его отец, – говорит Кэсси, обращаясь прямо к моему сердцу. – Он боится, что, если его возлюбленная будет человеком, его любви окажется недостаточно. Вот почему я беспокоюсь о нем почти так же сильно, как и он обо мне. Я боюсь, что он будет слишком поглощен тем, чтобы сделать кого-то счастливым, что пожертвует своей карьерой и всем, что делает его тем, кто он есть. Двум людям не стоит быть настолько поглощенными друг другом.

Я изучаю ее лицо, ее настороженное выражение.

– Ты говоришь мне все это, чтобы удержать от него подальше?

Она качает головой.

– Я спрашиваю, насколько сильно он тебе небезразличен. Одно дело, если ты любишь его. И совсем другое, если он всего лишь мимолетное увлечение.

Я вздрагиваю от мысли, что Уильям может быть не более чем мимолетным увлечением, как она выразилась. И все же одна лишь перспектива полюбить его заставляет мое сердце трепетать. Бешено биться. Возрождает то опьяняющее чувство. На этот раз оно меня не пугает. Оно не напоминает мне о том, как все сложилось с Деннисом Фиверфортом.

Потому что это чувство связано не только с переменчивыми словами и иллюзиями. Оно связано с человеком, который заверил меня, что мои слова прекрасны. С человеком, который проспал ночь в кресле у моей кровати, когда я напилась до беспамятства. С человеком, который поделился со мной своим уязвимым прошлым. Который шутил со мной, флиртовал и признался в своих чувствах на страницах книги.

Я поднимаюсь на ноги, и прекрасные пугающие слова уже вертятся на языке.

– Я люблю его настолько, что не позволю твоим страхам за него сбыться. Я не позволю ему потерять себя во мне. Но… и не стану отталкивать его.

Ее губы расплываются в улыбке.

– Ты собираешься простить его?

Я ищу внутри себя остатки гнева, который чувствовала к нему. Они еще есть, но это не более чем пепел по сравнению с пламенем в моем сердце.

– Я уже простила.

Она поднимается с помощью трости и берет мои пальцы своей свободной рукой.

– Тебе следует сказать ему это в лицо.

Грудная клетка наполняется легкостью. Да, она еще полна туч, но я готова их развеять. Вместе с Уильямом. Мне по-прежнему страшно, но этого недостаточно, чтобы остановить меня. Ноги дрожат от внезапно нахлынувшего нетерпения поскорее вернуться к нему.

Кэсси бросает мне понимающую ухмылку.

– Давай… – Она моргает. Один раз. Дважды. Ее выражение лица меняется. И без того бледный цвет кожи становится на оттенок светлее. Затем, с трепетом ресниц, она бесшумно оседает на пол.