Есть нечто совершенное в ощущении Эдвины в моих объятиях. Наши тела скользят друг по другу, мы тяжело дышим, лежа на диване. Эдвина закрыла глаза и прижалась щекой к моей груди. Должно быть, она слышит бешеный стук моего сердца у своего уха. Не думаю, что оно когда-либо билось так сильно. И не верю, что хоть когда-то чувствовал себя таким обессиленным и удовлетворенным одновременно.

У меня было столько любовниц, что и не сосчитать, но с Эдвиной…

Черт, это нечто особенное. Одной мысли о том, как она скользит губами по мне, произнося слово «мой», почти достаточно, чтобы мне захотелось продолжения, но я сдерживаюсь. Она сейчас такая умиротворенная, ее губы изгибаются в нежной улыбке, растрепанные волосы рассыпаются по плечам.

Я наклоняюсь и целую ее в лоб. Она издает какой-то невнятный звук, и я улыбаюсь ей. Никогда никого так сильно не хотел. Никогда еще мое сердце не было так катастрофически увлечено кем-то. Я жалею лишь о том, что мы не поговорили так, как мне хотелось, до того, как мои желания взяли верх. Мы ничего не решили. Не обсудили, что именно у нас с ней общего и как нам вести себя в борьбе за контракт в будущем. Но нужен ли нам план? Разве недостаточно того, что мы чувствуем одно и то же? Разве это не значит, что мы справимся со всем, что ждет нас впереди, вместе?

Тот факт, что Эдвина не воспользовалась своим преимуществом, чтобы сделать то, что мы сделали сегодня, дает мне надежду. Это значит, что для нее все было так же реально, как и для меня. Это не игра.

Когда наше дыхание успокаивается, Эдвина отрывает щеку от моей груди и упирается в нее подбородком. Я обнимаю ее одной рукой и поглаживаю спину кончиками пальцев. Она изучает мое лицо, проводит пальцем по краю подбородка, затем по острому уху. Водит большим пальцем по золотой сережке в моей мочке, и я вспоминаю, как делал то же самое с ней.

Мое тело напрягается от этих воспоминаний, но когда она медленно вздыхает, в ее вздохе слышится слишком серьезная нотка, и я прихожу в себя.

Она грустно улыбается мне, переплетает наши пальцы на моей груди и упирается подбородком в ладони.

– Что нам делать, Уильям?

Я не единственный, кто понял, что нам еще предстоит решить кое-какие проблемы. Я провожу рукой по ее спине, борясь с желанием схватить ее за попку.

– Ты про контракт?

– Наши чувства друг к другу не отменяют того факта, что он нужен нам обоим.

Она права. И то, что между нами расцветает, еще слишком ново, чтобы давать какие-то обещания. Хотя какая-то часть меня так и хочет выпалить, что если я выиграю, то позабочусь о ней. Мы поженимся, если придется, ведь это один из способов получить гражданство на острове. Но я бы не хотел, чтобы наш союз строился на необходимости, и Эдвина тоже не хотела бы. Она и так не в восторге от традиционного брака, а ее гордость слишком смелая, яркая и прекрасная, чтобы ее приглушать. Но так и случилось бы, если бы ей пришлось зависеть от любовника. Она не будет счастлива, пока не добьется того, чего хочет для себя сама.

Но я не могу просто отдать ей победу. Она нужна мне не меньше, чем Эдвине. И Кэсси тоже.

Остается решение, которое я предлагал раньше.

Я сдвигаюсь в сторону, придерживая ее голову локтем, и поворачиваюсь к ней лицом.

– Давай отменим пари.

Уголки ее губ опускаются, и она прикусывает нижнюю. Я не могу даже разозлиться из-за ее нерешительности, поскольку понимаю, почему она хочет сохранить это преимущество. Эдвина по-прежнему опережает меня на одно очко и теперь знает, что я не могу играть по правилам. Сегодня я доказал это нам обоим.

После нашего разговора на крыше я думал, что смирился с необходимостью сделать то, что должно быть сделано, но я ошибался. Мне была невыносима сама мысль о том, чтобы выпить с Обри, не говоря уже о поцелуе. Последнее, чего мне хочется, – это давать кому-то ложные надежды, когда мое сердце принадлежит Эдвине.

Она опускает глаза.

– Это ведь правильно, да?

– Да, – шепчу я, проводя кончиками пальцев по ее щеке. Она по-прежнему не смотрит на меня. – Если тебе нужно больше времени, мы можем не делать этого сейчас.

Она прижимается лицом к моей груди.

– Ты думаешь, я ужасная? Из-за того, что не готова отказаться от своего лидерства?

– Конечно нет.

– Просто… я так сильно этого хочу. Если мы откажемся от дальнейшего продвижения в нашем споре, то я выиграю благодаря своему преимуществу. Я получу контракт и смогу жить здесь. И… это единственный способ быть с тобой.

У меня сдавливает грудь. Ненавижу себя за то, что она права. Что будет с нами, если я выиграю? Ей придется вернуться в Бреттон, и что дальше? Мы станем поддерживать отношения на расстоянии, пока она будет подавать документы на гражданство и надеяться, что ее заявление одобрят? Или я наконец завоюю ее сердце настолько, что она согласится выйти за меня замуж и таким образом получит гражданство? А как же ее финансовое положение? А карьера?

Черт возьми, на такие вопросы сложно ответить даже тем, у кого за плечами долгие отношения. Наша привязанность, в которой мы признались друг другу, слишком хрупкая, как семечко без корней.

Мы не готовы делать такой сложный выбор.

Ее голос дрожит, и она снова заговаривает:

– А что, если я выиграю? Что, если ты меня возненавидишь…

– Эдвина. – Я отстраняюсь и нежно приподнимаю ее подбородок указательным пальцем и жду, пока она не посмотрит мне в глаза. – Я обещаю всем сердцем, что не буду держать на тебя зла, если ты выиграешь. Это никак не повлияет на мои чувства.

Вот. Я могу дать обещание, которое она с готовностью примет.

Эдвина смотрит мне в глаза несколько долгих мгновений и наконец кивает. Я отпускаю ее подбородок, и она снова прижимается ко мне. Какое-то время мы молчим, но тишина становится все более напряженной. Ее дыхание вдруг становится слишком тихим. Руки, обнимающие меня за талию, напрягаются.

– Расскажешь мне о Джун?

Ее вопрос пронзает мое сердце, лишая его всех приятных чувств, которыми я наслаждался. Это последнее, к чему я был готов. Я утаивал правду. Намекал на нее, но не говорил прямо.

До сих пор мне казалось, что еще рано. Я не собирался раскрывать эту тайну той, кто была для меня просто соперницей, как бы сильно мне ни хотелось, чтобы она стала для меня кем-то бо́льшим. Если она не собиралась становиться для меня кем-то бо́льшим, то и знать ей было не нужно.

Но сейчас…

Проклятье. Теперь, кажется, уже слишком поздно.

Сердце бьется в тревожном ритме.

Эдвина снова отстраняется и смотрит на меня, нахмурив брови.

– Ты рассказывал другим. Ты рассказал Джолин. Почему не можешь мне?

Я сглатываю внезапную сухость в горле.

– Эта история не для тебя.

– Почему? – Она садится в моих объятиях. – Почему они заслуживали знать, а я – нет?

– Дело не в том, заслуживаешь ты или нет. Я просто… боюсь. Что все изменится. Что ты будешь смотреть на меня по-другому, когда узнаешь.

Она качает головой.

– Я не буду ревновать, если ты об этом беспокоишься. Я просто хочу узнать то, что ты от меня скрываешь. Хочу понять, почему ты это скрываешь.

Я приподнимаюсь, сажусь рядом с ней и потираю подбородок. Теперь моя очередь избегать ее взгляда.

– Кто такая Джун, Уильям?

У меня учащается пульс, и я жалею, что моя одежда так далеко. Я бы все отдал, лишь бы прикрыться. Скрыть свою уязвимость.

Эдвина наклоняет голову, чтобы я мог видеть ее лицо.

– Кто эта великая любовь всей твоей жизни, о которой ты пишешь в своих стихах?

Я тяжело вздыхаю и смотрю ей прямо в глаза.

– Я не пишу стихи о великой любви.

Она хмурится.

– Тогда кто…

– Я не… пишу стихи.

Она хмурится еще сильнее.

– Я вообще не пишу.

Ловлю момент, когда на ее лице появляется осознание, и оно становится пепельно-бледным.

– Я притворяюсь.

Эдвина застывает, даже дыхание у нее учащается. А мое сердце колотится так, что я дрожу с головы до ног. Я так напряженно слежу за каждым движением Эдвины, так боюсь ее реакции, что не замечаю, как она прищуривается и поджимает губы.

– Не ты написал ту книгу стихов.

Я медленно качаю головой.

– Это сделала Кэсси.

– Твоя сестра написала ее. И ты… присвоил себе авторство?

– Все не так, как ты думаешь, – торопливо начинаю я. – Кэсси отправила свою книгу стихов под моим именем, не сказав мне. Когда ей предложили контракт – с таким авансом, которого хватило бы, чтобы оплатить бо́льшую часть наших долгов, – она умоляла меня принять его и издать книгу как Уильям Хэйвуд.

Она прищуривает глаза.

– Ты говоришь так, будто это не твое настоящее имя.

Длинная пауза.

– Это так?

– Не все фейри имеют фамилии, и я – один из таких. Хэйвуд – фамилия Кэсси. И Лидии тоже. Я же просто… Уилл.

– Тогда кто, черт возьми, такая Джун? Что это за история, которую ты рассказал Джолин?

– Это всего лишь история. Вымысел. Она часть моего образа, созданного для поддержки сборника стихов. Уильям-Поэт – это роль, которую я играю, и у нее есть своя предыстория. Признаю, я использовал это в своих интересах, в основном чтобы держать на расстоянии слишком заинтересованных поклонниц. Вот почему я никогда не рассказывал тебе эту выдуманную сказку. Потому что не хотел держать тебя на расстоянии.

Эдвина долго смотрит на меня. Чем дольше длится этот взгляд, тем очевиднее становится ее гнев. Она поднимается с дивана и по пути к бильярдному столу собирает свою разбросанную одежду. Там она водружает на нос очки, затем надевает юбку и блузку, оставляя себя без нижнего белья. Я тоже натягиваю брюки, сокращая дистанцию между нами.

– Ты солгал мне, – говорит она, застегивая дрожащими пальцами пуговицы на блузке.

Я останавливаюсь перед ней и беру ее за плечи.

– Все не так, как ты думаешь.

Она оставляет свою блузку застегнутой лишь наполовину и смотрит на меня в упор, сжав пальцы в кулаки.

– Ты солгал мне и лжешь своим поклонницам. О чем еще ты умолчал? Все, что ты мне говорил, было лишь игрой? А это… то, что мы только что сделали, часть какого-то спектакля?

Я стискиваю челюсти.

– Как ты можешь по одному этому предполагать, что все остальное – тоже ложь? Я почти никогда не притворялся, когда мы оставались одни.

– Почти никогда?

– Я могу лгать, только когда полностью погружен в роль, Эдвина, а сейчас я не играю. Именно поэтому я могу сказать лишь «почти никогда». Потому что да, я притворялся рядом с тобой в прошлом, особенно когда мы только познакомились. Но с тех пор, как я узнал тебя, как стал к тебе привязываться, я не был никем иным, кроме как настоящим собой.

– Как я должна этому верить? Ты мог сказать мне правду в любое время, но не сделал этого.

– А ты бы меня осудила? Так же, как судишь меня сейчас, хотя до сих пор не понимаешь всей ситуации до конца?

Она сбрасывает мои руки со своих плеч.

– Только не смей винить меня за то, что я тебя осуждаю. Конечно, я осуждаю! Мы соперничаем за контракт, которого ты не заслуживаешь. Книга стихов – не твоя. Ты заставлял меня жалеть тебя, утверждал, будто действуешь в интересах сестры. Что оплачиваешь ее учебу в колледже. Исполняешь ее мечты.

– Я так и делаю.

– Нет. Если бы ты действительно действовал ради нее, ты бы поддержал ее собственное творчество.

Я раздраженно вскидываю руки.

– Разве не это я и делаю? Нам были нужны деньги, и она сама попросила меня об этом. Никто не хотел публиковать «эротические» стихи девятнадцатилетней девчонки. Пока она не привязала их к моему имени и моей репутации актера. Она была в восторге, когда получила предложение о публикации.

– Это не имеет ничего общего с поддержкой. Это лишь укрепляет идею, что молодая женщина не может добиться успеха сама.

Ее слова бьют меня по лицу. Кэсси никогда не выражала ничего, кроме энтузиазма по поводу нашей договоренности, но права ли Эдвина? Не ошибся ли я, согласившись на эту возможность?

Я отгоняю сомнения прочь.

– Она не хочет внимания. Она просто хочет, чтобы ее творчество ценили при ее жизни, даже если оно не связано с ее именем.

– Все хотят, чтобы их творчество ценили, Уильям, и все мы боремся за это. Никто не получает билет на легкую жизнь.

У меня в крови вскипает ярость.

Легкая жизнь.

Вот что она думает о нас?

– Не каждый может позволить себе роскошь быть гордым голодающим художником, – произношу я сквозь зубы. – Не все разделяют твои идеалы. Идеалами семью не накормишь. Идеалы не продлят жизнь моей сестре настолько, чтобы она смогла насладиться плодами своего труда, после того как потратит последние годы, сражаясь за признание. Не все хотят этой чертовой жизни!

Ее щеки пылают ярким румянцем.

– Так ты видишь меня? Средоточием упрямой гордыни, живущей одними идеалами?

Я закрываю глаза и провожу рукой по лицу, делая все возможное, чтобы остудить свой пыл. Я не хочу кричать на нее. Я хочу притянуть ее к своей груди и вернуть нас в то прекрасное место, где мы были, когда она ворвалась в комнату. Но когда я открываю глаза, ее уже нет передо мной. Вместо этого она дергает дверь, обе ручки все еще опутаны моими лозами. Я делаю шаг к ней.

– Куда ты собралась? Ты покончила со мной, вот так просто? Не дав нам шанса во всем разобраться?

Эдвина не отрывает взгляд от двери.

– Не знаю. Я просто… Я знала, что так будет. – Последние слова она произносит почти шепотом, себе под нос.

– Ты знала, что так будет? Что мы поссоримся? Что ты найдешь причину, чтобы оттолкнуть меня? Поэтому ты спросила о Джун, прежде чем согласиться расторгнуть наше пари? Ты просто искала любой предлог, чтобы сохранить это преимущество надо мной?

Она резко оборачивается ко мне.

– Дело не только в пари. Но, возможно, ты прав. Может быть, я ждала, что это случится, ведь мое прошлое научило меня, что так и будет. Мужчины лгут. Они представляются одними, а потом оказываются полной противоположностью своих красивых обещаний…

– Не сравнивай меня с Деннисом Фиверфортом, – говорю я, понизив голос. – Это не имеет к нему никакого отношения. Ни к твоему прошлому. Все это происходит здесь и сейчас, и ты убегаешь.

Она издает стон, снова дергая ручки.

– Я не убегаю. Просто выпусти меня. Убери эти лозы, чтобы я могла уйти от тебя и хотя бы минуту вздохнуть свободно.

Паника в ее голосе режет мне грудь. Я ненавижу саму мысль о том, что она уйдет, пока все обстоит так, как есть, даже если она лишь направится к себе в комнату. Каждый инстинкт во мне жаждет притянуть ее к себе, держать, пока мы кричим, говорим и спорим, пока не найдем решение – пусть это и будет лишь временное перемирие. Просто обещание попытаться понять друг друга. Но она – не я. Возможно, она переживает боль иначе. Возможно, она делает это в одиночестве.

Я не могу заставить ее быть другой. Потому что люблю ее такой, какая она есть.

Я люблю ее. Даже если теперь она ненавидит меня.

Медленно опускаю пальцы на ручку. Мою грудь сжимает боль от того, как Эдвина вздрагивает и отстраняется, но я все равно высвобождаю свою магию, и лозы растворяются.

– Я не стану удерживать тебя здесь, – шепчу я, – но, прошу, вернись ко мне, если в твоем сердце найдется желание все обсудить. Я знаю, тебе больно, и понимаю почему. Я знаю, что эта ссора ужасна, но, умоляю, Эдвина, пожалуйста, не позволяй ей положить конец тому, что началось между нами.

Она судорожно сглатывает, и ее горло вздрагивает от этого движения. За этим следует один резкий кивок.

Последние лозы падают на пол, и она наконец поворачивает ручку. Эдвина выходит из комнаты стремительным шагом, оставляя меня в холоде, какого я не испытывал никогда прежде.