Сейчас мне меньше всего нужно быть рядом с Уильямом. Хочется отвлечься. Обрести покой в его отсутствие. Именно поэтому я прихожу в бальный зал рано вечером, чтобы помочь персоналу подготовиться к завтрашнему балу. Мы с Уильямом уже договорились встретиться в девять, чтобы пообщаться с организатором мероприятия. Я решила, что если на этот раз приду пораньше, то не придется рисковать встретить Уильяма по пути. Или оказаться с ним в лифте и вспоминать все те восхитительные вещи, что произошли в прошлый раз, когда мы оставались в нем наедине.

Так как, черт возьми, я оказалась за расстановкой столов вместе с ним? И не просто столов в целом, а за одним и тем же столом. Снова и снова.

Сначала я просто делаю вид, что его нет. К счастью, в бальном зале полно вещей, способных захватить внимание и отодвинуть мысль о нем на задний план. Здесь царит та же живая, дышащая красота, что и во всем отеле: стены, словно корни древнего дерева, переплетаются и выпускают цветущие побеги с висящими на них ажурными фонарями. Пол – сверкающая вишневая древесина с инкрустацией в виде спирального цветочного узора. Расстановка для мероприятия подготовлена лишь частично: столы с одной стороны, пустая сцена с другой, а между ними – танцпол.

Но есть предел тому, сколь долго я могу восхищаться окружением, пока оно не поблекнет в сравнении с красотой Уильяма. Мой взгляд прикован к каждому его движению, завороженный тем, как его умелые пальцы раскладывают тарелки и столовые приборы. Воздух между нами, кажется, искрится, словно ток, пытающийся притянуть меня ближе к нему.

– Тебе обязательно ходить за мной по пятам, Уильям? – вспыхиваю я, когда он следует за мной к четвертому подряд столу.

Он приподнимает бровь, словно не в состоянии постичь мое раздражение.

– Работать вместе – быстрее.

Уильям достает белую шелковую скатерть с ближайшей тележки и небрежно набрасывает ее на голую столешницу. Кивнув, жестом предлагает мне взяться за другой конец.

Стиснув зубы, я хватаюсь за край скатерти и натягиваю его на свою сторону круглого стола.

– Зачем ты вообще здесь?

– Обри упомянула о нехватке персонала для подготовки, так что я предложил свои услуги.

Я хмурюсь.

– Кто такая Обри?

– Организатор мероприятия.

– Ты уже встретился с ней? Я думала, мы не увидимся с ней до девяти.

– Она заходила ко мне в номер, чтобы предложить идею для моего аукциона, но еще есть что обсудить.

Что-то горячее вспыхивает во мне при мысли о незнакомой женщине, приходящей в его номер. Я дергаю скатерть так сильно, что Уильям выпускает ее со своей стороны.

По его лицу расползается коварная ухмылка.

– Ты ревнуешь, Вини?

– Конечно, я не ревную. С чего бы мне ревновать?

Его усмешка говорит мне, что он ни капли не убежден. Уильям подтягивает скатерть на свою сторону, пока та не выравнивается.

– Вся власть у тебя. Свободный пропуск в твоих руках. Ты можешь позволить мне расторгнуть наше пари и не дать мне уйти к кому-то еще.

Я фыркаю, разглаживая складки на столешнице с большей силой, чем необходимо.

– Это ты сказал, что больше не хочешь играть со мной.

Между нами воцаряется тишина, пока я не решаюсь встретиться с его взглядом. Его выражение заставляет мои легкие сжаться. Он смотрит на меня так же, как той ночью, когда мы были в лифте.

– Я хочу играть с тобой, – говорит он тихим голосом. – С каждым дюймом твоего тела и души отныне и до восхода солнца, но не хочу, чтобы это была игра.

Я хватаюсь за стоящий рядом стул, чтобы удержать равновесие.

– Что ты имеешь в виду?

Его кадык вздрагивает.

– Для меня это не игра.

Сердце колотится в ребрах. Он что, имеет в виду… свои чувства ко мне?

Уилл качает головой и разглаживает скатерть со своей стороны.

– Контракт, – говорит он, словно читая мои мысли. – Это не игра. Он мне нужен.

Плечи опускаются. С облегчением или разочарованием – не знаю.

– Но мне придется играть, чтобы победить, верно? – Его голос звучит горько, а движения становятся резкими. С тяжелым вздохом он упирается руками в стол, склонив голову. – Он мне очень нужен.

Я прикусываю внутреннюю сторону щеки и достаю со стойки тарелки. Подхожу к его стороне стола, передаю ему половину стопки.

– Ради Кэсси?

Он не встречается со мной взглядом, принимая тарелки.

– Да, ради Кэсси.

Чувство вины терзает меня, пока я расставляю изящный фарфор. Я отлично осознаю, что мои желания стоят на пути желаний того, кто так ему дорог. Он же должен понимать, что это не личное. Я ничего не имею против нее. Или против него.

– Очаровательная девушка. Она мне нравится.

– «Очаровательная» – одно из слов, – говорит он со смешком. – Она смутьянка.

– Ты заботишься о ней.

– Она называет это опекой.

Мы заканчиваем расставлять тарелки и переходим к приборам. Я покусываю нижнюю губу, прежде чем задать вопрос, который, возможно, будет слишком личным.

– Ты упоминал раньше, что Кэсси нездорова. Что не хотел, чтобы она устраивалась на работу, из-за ее состояния. Это хроническое заболевание?

Уильям отвечает не сразу, но когда заговаривает, в его тоне звучит серьезность.

– У нее дегенеративное заболевание, которое медицинское сообщество не до конца понимает. Ее иммунитет слаб. Она такая же, как Лидия.

– Это твоя мать?

– Мать Кэсси по крови. Моя – по любви. Наши родители встретились, когда Кэсси была еще младенцем. Лидия зачала ее с коллегой по спектаклю, в котором играла, но тот не захотел ставить крест на карьере ради ребенка.

– Она была актрисой?

У кивает.

– Так она встретила моего отца. Он был одержим искусством. И женщинами. Я думал, он останется с Лидией. Что ж, полагаю, их отношения к тому моменту уже побили для него рекорд по встречам с одной и той же женщиной.

Я замечаю, как мрачнеет его тон, когда он говорит об отце. Как он сжимает ложки в руке чуть крепче.

– Я бы никому не пожелал своего отца, – бубнит он себе под нос, – но если бы Кэсси разделяла с ним кровь, у нее была бы целительная сила фейри.

Боль в его голосе заставляет мое сердце смягчиться. Расколоться. Наполниться теплом, болью и состраданием. Не успев передумать, я обхожу стол, оказываясь рядом с ним. Уильям не встречается со мной взглядом, продолжая расставлять приборы, поэтому я кладу ладонь на его руку, останавливая его.

Хмурюсь, глядя на него снизу вверх.

– Ты правда за нее боишься. Это больше, чем просто «опека», как она называет, не так ли?

Он смотрит на меня, и выражение его лица такое разбитое, такое открытое и уязвимое, что у меня сжимается горло. Я сглатываю комок, по мере того как все больше и больше деталей складываются в целую картину.

– Лидия… она умерла от той же болезни, что и у Кэсси?

Он медленно кивает.

Моя нижняя губа дрожит.

– Уилл…

– Меня пугает, что люди могут быть такими хрупкими, – шепчет он, не отрывая от меня взгляда. – Я никогда не думал, что полюблю кого-то из…

Он резко захлопывает рот, когда по полу позади нас эхом разносятся шаги. Его уязвимость исчезает за тщательно выверенной маской, настолько убедительной, что я начинаю сомневаться, не придумала ли я только что пережитый нами нежный момент.

Уильям поворачивается к нарушителю спокойствия, а я все еще пытаюсь осмыслить его недосказанную фразу. Что он имел в виду, говоря о любви? Чувствовалось, что он стоял на пороге важного признания.

Неужели речь шла о Джун?

Или… не слишком ли самонадеянно с моей стороны предполагать, что это могло касаться меня?

– Вот они где, – раздается женский голос.

Мне требуется немалое усилие, чтобы выбраться из собственных мыслей, – до тех пор, пока я не обращаю взгляд на женщину-фейри, которая, должно быть, и есть Обри. Она столь же ослепительна, как и бальный зал вокруг нас: пышные формы, огромные фиолетовые глаза и светлые волосы, к концам переходящие в бледно-голубой. На ней блузка и юбка в стиле, похожем на мой, но складки и сборки сидят на ее фигуре «песочные часы» так идеально, что, должно быть, сшиты на заказ. А еще у нее за спиной сложены переливающиеся крылья. Они напоминают стрекозиные, но намного больше, видимо для того, чтобы соответствовать пропорциям ее человеческого облика.

Она останавливается перед нами и представляется мне. Я отвечаю вежливым приветствием и бросаю осторожный взгляд на Уильяма в поисках хоть какого-нибудь намека на сохранившееся после нашего разговора смятение. Он выглядит совершенно безмятежным.

Возможно, мне все это померещилось. Возможно, он намеренно дергал за струны моего сердца. Возможно, игра, в которую мы играем, изменилась.

Я изо всех сил стараюсь выбросить этот эпизод из головы и оставаться в настоящем.

Обри описывает завтрашний бал.

– В программе ужин, танцы и более ста лотов на аукционе, и вы все можете в них участвовать. И я имею в виду каждого из вас, даже Дафну и мистера Филлипса, особенно когда речь заходит о танцах.

Она вручает мне две карточки с цветочным узором, каждая на шелковой ленточке. Я открываю одну и вижу список танцев и пустое пространство рядом с каждым. Я не держала в руках танцевальную карточку уже много лет. С того самого сезона, когда вышла в свет.

– Пожалуйста, передайте одну из них Дафне, – говорит Обри, – чтобы и она могла поучаствовать, если захочет. Каждый, кто сдаст свою карточку в конце вечера, принесет по десять сапфировых монет за каждый заполненный танец. Все вырученные средства пойдут в Литературное общество Фэйрвэйва на поддержку программ распространения грамотности в сельских поселениях, как для благой, так и для неблагой формы детей.

– Ради такой цели, конечно, поучаствую, – говорю я, убирая карточки в карман юбки.

– Прекрасно. Теперь, как нашим почетным гостям, вам нужно подтвердить ваш специальный лот на аукционе. Уильям, вы обдумали свидание, которое я предложила?

Мое сердце подскакивает к горлу. Свидание? Что она имеет в виду?

– Подумал. – Он бросает на меня косой взгляд. – Не могли бы вы пояснить еще раз?

– Конечно. Мое предложение – это свидание с поклонницей. Стартовая цена – десять сапфировых монет. Победитель торгов проведет с вами один день. На публике, разумеется, и вы можете установить программу. Как звучит?

Сердце успевает сделать несколько быстрых ударов, прежде чем приходит осознание. Первой мыслью было, что она сама приглашает Уильяма на свидание. Я испытываю лишь крошечное облегчение от того, что она всего лишь предлагала идею для аукциона. Но во мне по-прежнему тлеет огонек, который загорается огнем при мысли о Уильяме наедине с кем-либо еще. Любой, кто примет участие в его аукционе, наверняка будет иметь романтические намерения.

– Согласен, – произносит Уильям после долгой паузы.

На что я надеялась? Зачем ему отказываться, если я сама не дала ему выйти из пари? Если эта встреча состоится до конца тура, он может использовать ее, чтобы заработать заветное очко. Вот почему он попросил ее повторить предложение вслух. Он пытается задеть меня за живое.

– Отлично, – говорит Обри, затем поворачивается ко мне. – В вашем случае я рассматриваю возможность выставить на аукцион авторский экземпляр с вашими пометками.

Меня пронзает разочарование. После ее идеи для аукциона Уильяма я надеялась, что моя будет чем-то более сенсационным или захватывающим. Чем-то, что заставит Уильяма ревновать так же, как ревную сейчас я.

Я трясу головой, чтобы очистить мысли.

– Да, это… прекрасно.

– У тебя уже есть копия с пометками.

Уильям слегка толкает меня плечом, и мне требуется вся моя выдержка, чтобы не вздрогнуть от этого прикосновения.

Я моргаю, глядя на него, ослепленная кривой улыбкой, которую он мне дарит.

– Это копия моей книги, – говорит он, – но с пометками нас обоих.

Мои щеки заливает жар, когда я понимаю, о чем он. О той книге, которую мы передавали туда-сюда, теперь заполненной оскорблениями и похабными переделками стихов. Я засунула ее в свою дорожную сумку после встречи при Дворе Зимы и с тех пор не заглядывала.

Взгляд Обри перемещается между нами, в глазах танцует забава.

– О чем это вы? Вы вместе комментировали книгу?

Уильям переводит внимание на координатора, его фальшивая персона на месте. Тон звучит надменно.

– Это что-то вроде глупой игры, в которую мы играли, обмениваясь записками во время наших встреч с читателями.

Этот нарочитый тон вкупе с презрительным словосочетанием «глупая игра» взрывается во мне волной гнева. Не говоря уже о том, что он рассказал об этом посторонней! Не знаю, когда эта книга стала для меня такой личной тайной, но слышать, как он так о ней отзывается, – будто острый нож предательства вонзается мне прямо в сердце.

– Мне нравится эта идея! – восклицает Обри, одобрительно хлопнув в ладоши. – Значит, вы согласны на этот лот, мисс Дэнфорт?

– Да, мисс Дэнфорт, что скажете? – Уильям поворачивается ко мне с улыбкой, не отразившейся в глазах. Я не могу понять этот взгляд. Он испытывает меня? Дразнит? – Не пропадать же добру. Тем более на благое дело.

– Ладно, – отвечаю я, сжимая пальцы в кулаки, пока заставляю себя пожать плечами. – Что для одного мусор, для другого – сокровище.

– Если это был мусор, – шепчет Уильям, слегка наклоняясь ближе, – тебе следовало выбросить его тогда, когда ты сказала, что сделаешь это.

Мой пульс учащается. Насколько ему известно, я выбросила книгу после нашей автограф-сессии при Дворе Зимы.

Так откуда, черт возьми, он знает, что она до сих пор у меня? Просто удачная догадка? Или он подначивает меня, чтобы выяснить? Будь он проклят. Сначала этот фейри растрогал мое сердце. Теперь разжигает раздражение. Во что он играет?

– Фантастика, – говорит Обри. – Что ж, это все. Только… Уильям, не желаешь ли выпить со мной? У меня в номере или у тебя? – Она сияет улыбкой столь ослепительной, что невозможно не прочесть подтекст. Как и в покачивании ее бедер, когда она кокетливо склоняет голову набок.

Она… хочет его.

На этот раз я не ошибаюсь. Это не похоже на ту двусмысленность с Зейном, из-за которой я накручивала себя при Дворе Зимы. Нет, все предельно ясно. Это откровенный, наглый флирт.

– Выпить? – переспрашивает Уильям, и его маска дает трещину.

В фиолетовых глазах наглой чертовки светится нужда.

– Мы можем обсудить идеи для твоего свидания.

– Верно, – говорит он. – Дай мне минутку?

– Я буду в лобби.

Она дарит мне на прощание улыбку, лишенную всякой злобы. Похоже, она даже не рассматривала меня как соперницу или что между мной и Уильямом может быть что-то большее. Она – само воплощение ледяного спокойствия и непоколебимой уверенности.

Уильям поворачивается ко мне, как только она отворачивается. Его надменная маска исчезла, и жар, который я видела на его лице ранее – до того, как наш разговор стал мрачным, – возвращается. Он упирается одной рукой в стол и наклоняется ко мне, пока наши глаза не оказываются на одном уровне.

– Дай мне причину не идти. – У меня перехватывает дыхание. – Дай мне одну причину, Эдвина. Всего одну.

В его синих радужках – мольба. И вызов тоже.

Я открываю рот, прежде чем нахожу слова. Затем гнев заполняет грудь. Я тоже наклоняюсь ближе, с сердитым выражением на лице.

– Нет, Уильям, это ты дай мне причину.

Его глаза расширяются от удивления. Но он не может взвалить все это на меня. Он не может дразнить меня, заставляя рисковать сердцем, когда сам не дал мне ничего осязаемого, за что можно было бы ухватиться. Насколько мне известно, все это – лишь влечение. Соблазн. Ничего настоящего и долговечного. По крайней мере, не для него.

А для меня…

Мне слишком страшно осознать, что это для меня значит. Слишком страшно перед этим головокружительным чувством и всем, что оно может означать.

– Хорошо. – Он с медленным вздохом выпрямляется. Мое сердце опускается с каждым дюймом пространства, которое он создает между нами. – Иди избавься от этой книги.

Не сказав больше ни слова, он покидает бальный зал и направляется в лобби.