Ястараюсь не показывать, как я рад, что этим вечером останусь наедине с Эдвиной. Которая в этом своем гребаном платье. Боже, благослови мою удачу. Благослови Зейна. Может, и Монти тоже благослови. Я начинаю подозревать, что они снова сговорились против нас. Или ради нас? Как бы то ни было, мне приходится сдерживаться, чтобы не пялиться на нее во все глаза, пока мы спускаемся на лифте в вестибюль, но я все равно посматриваю краем глаза, пока она не видит.

Черт возьми, это первый раз, когда я вижу ее в чем-то подобном. Даже платье в Сомертон-Хаусе было человеческим, скромным – ничто по сравнению с обнаженной кожей, открытой сейчас у нее на спине, с тем, как кремовое кружево облегает изгиб ее ягодиц, чтобы лишь слегка расклешиться на коленях. Про перед я вообще молчу. Да и про бока тоже. Меня заводит в равной степени и то, что это кружево скрывает, и то, что оно показывает. Вершины, ложбинки, едва уловимый намек на соблазнительный изгиб ее груди.

Она бросает на меня укоризненный взгляд, и я понимаю, что уставился.

– Чего?

Я подавляю желание отвести глаза и на этот раз уже открыто, под ее взглядом, оглядываю ее. Прическа у нее привычная, собранная, но непослушные пряди выбиваются, касаясь плеч. Я протягиваю руку к одной из них, заправляя за ухо.

– Ты выглядишь прекрасно.

Ее глаза за стеклами очков расширяются, а по шее прямо к щекам ползет краска. Она нервно поправляет оправу и быстро переводит взгляд на закрытые двери лифта.

– Спасибо.

Я засовываю руки в карманы, чтобы снова не прикоснуться к ней. Что бы я отдал, чтобы дотянуться до того банта у нее на затылке и развязать его. Штаны натягиваются при одной этой мысли, и мне остается лишь напоминать себе, что у нас есть планы. Важные планы.

Выйдя из дома, мы оказываемся оглушены шумом Холли-стрит. Конские копыта, колеса экипажей, гомон, музыка. Нас тут же подхватывает людской поток. Я ловлю ее руку в перчатке, когда между нами норовит проскользнуть незнакомец, мягко притягиваю ее ближе к себе, и пешеходу приходится нас обойти.

– Давай держаться вместе, – говорю я, перекрывая шум.

Я не отпускаю ее руку, пока мы пробираемся по Холли-стрит до следующего угла. Сворачивая на соседнюю улицу, мы оставляем половину хаоса позади. Здесь все еще шумно, многолюдно, полно пешеходов и артистов, но идти, не разлучаясь, стало проще.

И все же я не возвращаю Эдвине ее руку.

Она, кажется, не возражает, все ее внимание поглощено окружением. Ее глаза непрестанно перебегают от зданий к витринам, жонглерам, музыкантам, глотателям шпаг – столько всего, чему можно дивиться, и она восхищается каждым зрелищем. Я почти уверен, что лишь моя рука, сжимающая ее, удерживает девушку от того, чтобы ее не унесло и не поглотило ее собственное изумление.

Через несколько кварталов суета утихает еще сильнее, и я замечаю вывеску, которую искал: «Орион-стрит».

– Мы почти пришли, – говорю я, слегка сжимая ее ладонь, когда мы сворачиваем на Орион.

Она наконец отрывает взгляд от окружения и смотрит на меня снизу вверх.

– Ты до сих пор не сказал мне, куда мы идем.

– Потому что это сюрприз. Но поверь мне. Тебе понравится.

Эдвина снова погружается в созерцание огней и людей, и это весьма кстати, потому что я не хочу, чтобы она увидела небольшую А-образную вывеску у здания впереди. Я смещаюсь, оказываясь перед ней, заслоняя вывеску, когда мы останавливаемся у темно-синего фасада театра под названием «Проза Стервятника».

– Мы на месте.

Я отпускаю ее руку и открываю для нее дверь. Когда она входит первой, мне снова достается восхитительный вид на ее обнаженную спину. Святые небеса.

Мы входим в узкий вестибюль, и нас встречает билетер. Я достаю два билета из кармана жилета и протягиваю ему. Молодой человек кланяется и жестом приглашает нас пройти дальше. Театр небольшой и камерный, так что здесь нет ни роскошного фойе, ни помпезного зрительного зала. Вместо этого мы попадаем в просторное помещение с несколькими рядами стульев и скромной сценой в дальнем конце.

Билетер проводит нас к нашим местам – первый ряд, спасибо Зейну. Большинство мест уже занято, ведь до начала представления остаются считаные минуты. Мы едва успели, но я не хотел приходить слишком рано, чтобы Эдвина не подслушала, какую пьесу мы сейчас увидим. Я правда хочу, чтобы это стало для нее сюрпризом.

Опоздавшие занимают оставшиеся в зале места, и в ожидании поднятия занавеса по рядам пробегают взволнованные шепотки. На меня накатывает ностальгия. «Проза Стервятника» напоминает мне те театры, в которых я проводил юность. Те самые театры, в которых предпочитала выступать моя мать, Лидия, зачастую в этом самом городе. Они нравились и мне в детстве, ведь здесь все были похожи на одну большую семью. Актеры разрешали Кэсси и мне примерять костюмы и парики. Именно здесь я сам влюбился в актерское ремесло.

Если бы я остался в таких местах. С Лидией. С Кэсси. Если бы я не уехал так далеко, чтобы поступить в университет.

Тогда, возможно, Лидия была бы еще жива.

Занавес наконец сдвигается, и на сцену выходит фейри с аквамариновыми волосами и в цилиндре. С изящным взмахом руки он объявляет:

– «Проза Стервятника» с гордостью представляет «Гувернантку и Распутника».

Эдвина резко вдыхает, подаваясь вперед на своем месте. Когда занавес расходится, она поворачивается ко мне. Ее глаза сверкают под мерцающим светом софитов.

– Уилл.

Сердце трещит по швам от звука моего имени. Имени, которое используют лишь самые близкие. Знает ли она об этом? Неужели она настолько потрясена, что даже не осознала, как сократила мое имя? Понимает ли она хоть немного, как от этого мне хочется, черт возьми, поцеловать ее и ощутить вкус этого имени на ее губах? Моей подлинной сути. Чистой версии меня, которая не играет никакой роли.

Я даю ей отведать того же, что дала мне она, – ее подлинное имя, без игр, без поддразниваний.

– Эдвина, – отвечаю я.

– Неужели это действительно то, о чем я думаю? – шепчет она.

Я поворачиваюсь в кресле, придвигаясь к ней ближе.

– Да. И даже больше.

Она возвращает взгляд на сцену, где молодая женщина с короткими черными волосами опускается на воздушном обруче. Она одета в белый купальник с короткой шелковой юбкой. Звучат первые ноты музыки, и под воздушной акробаткой на сцену выходит блондинка в простом сером платье. Ее звенящий голос исполняет первые строки «Гувернантки и Распутника», в то время как воздушная акробатка движется и покачивается на своем обруче, ее томные движения передают меланхоличное настроение первой главы.

Эдвина снова бросает на меня взгляд.

– Это мюзикл.

– Бурлескный мюзикл.

Она хмурит брови, и мне интересно, слышала ли она о бурлеске в Бреттоне. Возможно, для тамошнего общества это слишком фривольно. Однако я узнал Эдвину достаточно, чтобы быть уверенным: для нее это не будет чересчур. Она останется в полном восторге, когда артисты начнут сбрасывать слои одежды, хотя это случится лишь ближе к концу пьесы.

В ее глазах танцует возбуждение, когда она снова поворачивается к сцене. После вступительного музыкального номера воздушная акробатка спускается с обруча и грациозно скрывается в левых кулисах.

Следующая сцена – более традиционная постановка, которая представляет первую встречу Долли и Александра. За ней следует еще один музыкальный номер в паре с художественным, соблазнительным танцем двух фигур, олицетворяющих пару.

Эдвина наслаждается каждым моментом, ее глаза прикованы к сцене, а губы растянуты в неизменной улыбке. Я рад, что ей нравится. Эта версия «Гувернантки и Распутника» может и не быть тем грандиозным спектаклем, что обычно ставят в больших театрах, но от этого она не становится менее достойной или впечатляющей. Страсть слышна в каждой песне, видна в каждом движении танцоров. Актерская игра преувеличенна и драматична, а элементы бурлеска обогащают исходный материал, не превращая его в пародию.

Я замечаю, что наклоняюсь к Эдвине все ближе и ближе. Наконец наши плечи соприкасаются. Она отвечает мне мягкой улыбкой, прежде чем снова перевести взгляд на кордебалет, что покачивается и извивается за спиной Долли в тот самый ключевой момент, когда она решает, что достойна любви Александра.

Долли сбрасывает слои шелка, кружева и перьевых боа, пока не остается облегающее платье из полупрозрачного алого шелка, усыпанное кристаллами.

Рот Эдвины приоткрывается, и по ее щеке скатывается единственная слезинка, переливаясь в свете софитов. Я наклоняюсь еще ближе и провожу рукой в перчатке по слезе, собирая ее на кончике пальца. Ресницы девушки трепещут, когда она слегка приникает к моему прикосновению, хотя ее взгляд остается прикованным к танцу Долли. Я опускаю ладонь и кладу ее между нами.

Рука Эдвины в тот же миг отрывается от ее колен и опускается на мою. Она вздрагивает, и я ожидаю, что она отдернет руку.

Но она этого не делает.

Мой пульс учащается. Затаив дыхание, я поворачиваю запястье. Есть риск, что она отпрянет от этого движения, но я все же решаюсь на этот шаг, медленно разворачивая ладонь, пока моя рука не окажется целиком под ее кистью. Она разжимает пальцы, и я замираю, гадая, не настал ли момент, когда она все же отстранится.

Вместо этого ее пальцы сплетаются с моими. Медленно выдыхаю, и мои губы растягиваются в улыбке. Я увереннее сжимаю ее руку.

От ее тепла в моей ладони, от ее пальцев, сплетенных с моими, я почти не могу сосредоточиться на спектакле, даже когда Долли сбрасывает платье, обнажая свои легкие сверкающие нижние одежды под завершающие аккорды своего вдохновляющего номера. Все мои мысли – только об Эдвине. Даже сквозь перчатки наши соприкасающиеся ладони захватывают все мое внимание целиком. Это не похоже ни на наш путь по городу, когда я держал ее для безопасности, ни на то, как я выводил ее из северного крыла.

Я не знаю, что чувствует Эдвина и осознаёт ли она вообще, что мы делаем. Насколько я знаю, она просто использует меня как якорь для собственных эмоций.

Но разве не для этого я здесь? Это ведь я сам сказал ей меня использовать.

После окончания спектакля я веду Эдвину за кулисы знакомиться с труппой. Они встречают ее восторженными визгами, и несколько человек просят у нее автограф. Невероятно, как Эдвина может так легко выходить из своей раковины в определенных ситуациях. Порой она кажется такой неуверенной в себе, такой замкнутой. В другое же время она без умолку болтает, ни о чем не заботясь. Хотя я усвоил, что если что-то и может пробудить в Эдвине харизму, так это разговор о ее книгах.

Когда мы наконец покидаем «Прозу Стервятника», улицы становятся куда тише, чем были прежде. Эдвина же, напротив, не может остановиться. Я не против. Она без умолку тараторит о своих любимых сценах, любимых музыкальных номерах. Мы не спеша направляемся обратно к квартире Зейна, придерживаясь более спокойных переулков, и я слушаю каждое ее слово с глупой улыбкой на лице.

Мы в паре кварталов от места назначения, когда я делаю небольшой крюк к уличному ларьку. Запахи жареного теста, сахара и кардамона наполняют воздух, пока я обмениваю горсть цитриновых фишек на два пакетика со знаменитейшим лакомством Звездного Двора. Я протягиваю один Эдвине.

– Что это?

– «Луми».

Она запускает руку в пакет и достает одно из круглых пирожных.

– Это то, о чем говорил Зейн?

– Именно.

Эдвина сияет и отправляет пирожное в рот. Вслед раздается приглушенный стон.

– О, они восхитительны, – говорит она с полным ртом.

Я наблюдаю за этими губами, припудренными рассыпчатым сахаром, в то время как сам пожираю свое пирожное. У меня даже возникает мысль купить еще десяток пакетиков, просто чтобы задержаться подольше. Как только мы вернемся к Зейну, мы больше не будем одни.

Но конец нашего вечера неизбежен, и, закончив с лакомствами, мы возобновляем путь. Я нарочно замедляю шаг.

– Ах, я не могу перестать думать о той сексуальной сцене, – говорит она с мечтательным вздохом, наверное, уже в сотый раз. – Это было феноменально, не правда ли? Они почти не касались друг друга, но стриптиз и танец говорили сами за себя. А ты видел ее грудь? Она была острой, как две пирамиды. Какой прелестный силуэт.

– Кажется, ты неравнодушна к женской груди.

Она пожимает плечами.

– А почему бы и нет? Она же потрясающая, всех форм и размеров. Возможно, это из-за того, что моя такая маленькая, я так ценю разнообразие. Хотя иногда мне хочется, чтобы моя грудь была чуть побольше.

Последние слова она бормочет себе под нос, бросая взгляд вниз.

Возможно, я подлец, но мой взгляд тоже опускается туда, останавливаясь на полоске кожи между ее нижними ребрами и передней частью платья. На этом восхитительном изгибе. Ей нет никаких причин желать, чтобы ее грудь была какой-то другой. Она и так просто идеальна.

Взгляд Эдвины резко встречает мой, и я замираю. Проклятье. Она поймала меня на подглядывании. Девушка щурит глаза, и на ее губах появляется дразнящая улыбка.

– Ты что…

– Мне нравятся маленькие пики, – торопливо говорю я. И в последний момент добавляю: – У безе.

Ее рот захлопывается.

– Прошу прощения?

Я моргаю, глядя на нее. С какой стати я вообще это сказал? Я прочищаю горло.

– Я… я готов дать Монти ответ. На его… вопрос о десерте.

– Понятно.

У нее на лбу собирается морщинка, но она не просит объяснений. Мы снова идем.

– Я только что вспомнила! Ты знал, что у Дафны есть благая форма?

Я с облегчением вздыхаю, но превращаю это в смешок. Слава всем святым, ее ум уже перепрыгнул на другую тему.

– У большинства фейри она есть, Вини.

– Да, но ее облик восхитителен. – Она понижает голос, словно это секрет.

– Ты и вправду видела ее в благой форме?

Она кивает.

– Сегодня, пока мы готовились. Она довольно милая, но, кажется, Дафна не чувствует себя в ней комфортно. Это напомнило мне кое-что еще. Кто ты, Уильям? Какой ты фейри? У тебя есть неблагая форма?

Я делаю паузу перед ответом, и когда отвечаю, тяну слово, как вопрос.

– Есть..?

Она останавливается, упирая руки в бока.

– Это не полный ответ. Я задала тебе два вопроса. Кто ты как фейри?

Я выдаю стон и прислоняюсь к ближайшему зданию, чтобы освободить место для случайных прохожих. Вокруг нас почти никого нет, ведь бо́льшая часть ночной жизни сосредоточена на Холли-стрит, которая светится впереди.

– Неужели я должен отвечать?

Мое нежелание только подогревает ее любопытство.

– Я слишком любопытна, чтобы не узнать. Все, что ты говорил об этом раньше, – это то, что ты «бесполезный» фейри. Так кто же ты? Если расскажешь мне свой секрет, я расскажу тебе один из своих.

С неохотой снимаю перчатки и засовываю их в карман пиджака. Затем протягиваю одну руку ладонью вверх.

Она хмурится, переводя взгляд с меня на мою раскрытую ладонь.

– Что ты…

– Просто смотри.

Я сосредотачиваю внимание на своей ладони, на покалывании, которое начинается в центре. Покалывание усиливается, перерастая в приятное тепло, наполняющее каждый сантиметр моей ладони. Я сужаю фокус еще сильнее, заставляя свою магию фейри откликнуться. Подчиниться. Создать.

Наконец из центра моей руки появляется один розовый лепесток. Эдвина ахает.

Формируется еще один лепесток. Затем еще один. И вот уже на моей ладони распускается розовый пион, его лепестки трепещут от легкого ветерка.

Я протягиваю его Эдвине, и она бережно принимает его в обе руки.

– Я фейри цветов, – говорю я без энтузиазма.

Она разглядывает цветок широко раскрытыми глазами, прежде чем поднять взгляд на меня. Ее губы приоткрываются, но то, что она собиралась сказать, превращается в ошеломленный писк. Она несколько раз моргает, осматривая мое лицо. А точнее, розовые лепестки, окаймляющие мои веки.

– Это моя неблагая форма, – говорю я ровным тоном.

Ее взгляд наконец отрывается от моего лица, скользит вниз, к моим ногам, а затем поднимается по всей длине моего тела. Когда ее глаза снова встречаются с моими, она вопросительно приподнимает бровь.

– Это все, – говорю я, пожимая плечами. – Моя биологическая мать была цветочной феей, но я не унаследовал от нее или от отца многого. Не каждый фейри может полностью превращаться в другую форму, особенно такие, как я, рожденные в поздних поколениях, ближе к объединению острова, когда магия начала меняться. Все, что я когда-либо умел, – это создавать цветы и вызывать красивые ресницы.

Я моргаю, и вес лепестков сменяется привычной тяжестью ресниц.

– Почему ты выглядишь так, будто тебе стыдно? – спрашивает она. – Почему тебе не нравится говорить о своей неблагой форме?

– Как я уже сказал, она не очень полезна. У других фейри-актеров есть неблагие формы или магия, которая помогает им в ролях. Моим главным вкладом была роль Садовника Номер Три.

– Поэтому тебя взяли на роль Садовника Номер Три?

Я издаю безрадостный смешок.

– Это, вероятно, единственная причина, по которой меня вообще оставили в спектакле.

– Тебе нечего стыдиться. У актеров-людей нет ничего, кроме собственного таланта, это единственное, с помощью чего они могут заполучить роль. И я бы не назвала это твое умение бесполезным. – Она снова опускает взгляд на цветок.

Сердце тяжело колотится в груди, пока я наблюдаю, как она любуется моим творением. Моей тайной. Чего я не хочу ей рассказывать, так это то, что я не создавал цветов с тех пор, как умерла Лидия. Та, возможно, и не была моей биологической матерью – по правде говоря, у меня нет воспоминаний о той цветочной фее, от которой я родился, – но она была моей настоящей матерью. И матерью Кэсси. Мы были семьей, несмотря на отсутствие кровного родства. И должны были остаться этой семьей. Но Лидия заболела, пока я был в университете. К тому времени, как я вернулся домой, она уже была при смерти. Я ничего не мог сделать. Ничего, кроме как делать для нее цветы. Бесполезные прекрасные цветы, которые вызывали улыбку на ее лице, но не могли предотвратить ее уход.

Голова Эдвины резко вздергивается, глаза сужаются. В ее голосе звучит обвинительная нота:

– Не отсюда ли взялись те лепестки цветов?

Я отгоняю мрачные мысли и с наслаждением принимаю это отвлечение. Мои губы растягиваются в улыбке.

– О чем это ты?

– Ты все продолжаешь класть лепестки цветов в свою чертову книгу. Один раз я открыла ее, и у меня на коленях оказалась целая куча розовых лепестков, рассыпались по всей юбке.

Я не могу сдержать смех, глядя на ее недовольство.

– Ты поэтому так бесшумно двигаешься? Из-за этого тебе удавалось несколько раз подкрасться ко мне?

Я пожимаю плечами.

– Цветы – тихие создания.

Она с любопытством оглядывает меня с ног до головы, прежде чем снова перевести взгляд на цветок.

– Из чего он вообще сделан?

– Из магии фейри, – говорю я.

– Да, но как? Цветок сделан из твоей кожи? Вырастает из твоего тела? Ты сбрасываешь лепестки, как отходы? – Она ахает и снова смотрит на меня. – Это что, какашка?

Я чуть не задыхаюсь от смеха.

– Я только что создал для тебя прекрасный цветок, а у тебя хватает наглости спросить, не какашка ли это?

Ее улыбка такая лукавая, что мне хочется стереть ее поцелуем.

– Ну а это так?

– Нет, Эд. – Я отталкиваюсь от стены и снова направляюсь к Холли-стрит, мои щеки ноют от улыбки, которую я, кажется, не могу стереть. Я качаю головой. – Гляньте-ка, она спрашивает: «Не какашка ли это». Знаешь, фейри не стремятся объяснять все наукой. Мы просто называем это магией.

Эдвина догоняет меня, затем закрепляет цветок в растрепанном пучке на макушке.

– Полагаю, я все равно не хотела бы знать, какашка ли это. Особенно теперь, когда оно у меня в волосах.

Я фыркаю со смешком.

– Что же мне с тобой делать? Чертова чудачка.