Эдвина буквально излучает самодовольство, пока мы устраиваемся в купе поезда на пути к следующему пункту назначения. Могу лишь предположить, что мисс Вон в деталях рассказала ей о нашем вечере. О вечере, который полностью обошелся без поцелуев и прикосновений. О вечере, который обернулся победой для Эдвины и поражением для меня.

Если бы я думал здраво, когда вернулся в свою комнату с Джолин прошлой ночью, то мог бы заставить себя просто поцеловать эту девушку. Быстрое касание губами, чтобы остаться наравне с Эдвиной в нашем пари. Даже объятие могло бы считаться физической близостью.

Но факт остается фактом: я не думал здраво. Я думал об Эдвине. Скорее, был одержим. Хотя мое душевное состояние стабилизировалось до нейтрального, позволяя мне снова вжиться в роль поэта, есть одна вещь, которая не изменилась.

Влечение к женщине, сидящей рядом со мной в поезде.

Монти и Дафна устроились напротив нас. Я не стал спорить, когда вошел в купе и обнаружил, что единственное свободное место – рядом с Эдвиной. Решил, что сидеть рядом с ней будет лучше, чем там, откуда я мог бы то и дело на нее смотреть. Но такие предположения были абсолютной глупостью, ибо я слишком остро осознаю ее близость, аромат, каждое движение. Я не могу перестать улавливать любые изменения в ней, не могу перестать пытаться учуять на ней запах другого мужчины. Учитывая, что я фейри, мое обоняние острее человеческого. Более того, тип фейри, к которому я принадлежу – о котором я не люблю распространяться без необходимости, – делает меня особенно чувствительным к определенным букетам ароматов.

К моему облегчению, запах Эдвины в основном не изменился. Либо она хорошо помылась, либо Арчи не оставил на ней особого следа…

И почему я оцениваю ее запах? Ее привычки в мытье? Это не мое проклятое дело, и не важно, влечет меня к ней или нет. И… с каких пор я вообще так чувствителен к ее запаху? Я никогда не имел привычки обнюхивать людей, даже тех, кого желал. У каждого есть свой запах, и он бессмысленен. Просто данные, как оттенок чьих-то волос или глаз. Однако ее аромат поражает меня как удар по черепу: дразнящая смесь чернил, пергамента и воздуха после грозы.

Букет, от которого я начинаю дышать глубже, жаждая наклониться чуть ближе…

– Вчерашний вечер был великолепен, правда? – Голос Монти заставляет мой позвоночник застыть. Только сейчас я осознаю, что наклонился ближе к Эдвине.

Я меняю позу, поворачиваясь к окну. Пока поезд движется на восток, за окном мелькают окраины города.

– Где вы были весь вечер, мистер Филлипс? – спрашивает Эдвина.

Ее радостный тон вызывает во мне двойственную реакцию: с одной стороны, раздражение – ведь ее веселье прямо указывает на причину ее счастья. С другой – странное умиротворение, потому что… потому что со мной явно что-то не так, раз мне нравится звук ее голоса.

Она мне даже как личность не симпатична, но теперь меня радует ее запах и голос, и я необъяснимо тянусь к ее лицу и телу. А еще хочу уложить ее обнаженное тело перед собой и попробовать на вкус каждый дюйм ее плоти…

Я качаю головой и отодвигаюсь от нее еще на несколько дюймов. Уильям-Поэт не тает ни перед кем. Он резок, мрачен и соблазнителен. Его взгляд обращен лишь к его болезненному прошлому.

– Я провел ночь на крыше общежития, – говорит Монти. – Мистер Сомертон был прав насчет Лунного лепестка. Я не чувствовал такого расслабления уже несколько месяцев.

– Вот бы и мне поспать на крыше, – бормочет Дафна, многозначительно глядя на Эдвину.

Эдвина кривится. Монти смотрит то на одну, то на другую.

– О, что такое? Я что-то пропустил?

Эдвина яростно качает головой, но Дафна встает на все четыре лапы и оскаливает зубы.

– Мисс Дэнфорт, похоже, забыла о моем существовании прошлой ночью. В результате я была грубо разбужена действиями, к которым не должна была быть причастна.

Я сжимаю челюсть. Чего бы я только ни отдал, чтобы выпрыгнуть из этого поезда прямо сейчас. Последнее, что мне хочется слышать, – это подробности того, что Эдвина делала с Арчи.

Монти издает преувеличенный вздох.

– Ты забыла о нашей Даффи-дорогуше?

У Эдвины на лице возникает извиняющееся выражение, пока она теребит руки у себя на коленях.

– Мне так жаль. Но я отдала тебе свою подушку в качестве компенсации, помнишь?

Куница фыркает, но снова усаживается на задние лапы.

– Ты и правда отдала мне свою подушку.

– Если быть честным, – говорит Монти, обращаясь к Дафне, – тебе следовало этого ожидать. У мисс Дэнфорт ведь пари, которое нужно выиграть.

– Я не хотела ничего видеть, – бубнит Дафна. – Но благодаря этой трудоголичке мне и не пришлось.

Мой взгляд резко обращается к Дафне, пульс учащается. Я приоткрываю рот, вопрос жжет язык. Мне нужно, чтобы она немедленно прояснила, но… но…

Я выдыхаю. Уильяма-Поэта это не волнует. Уильяму-Поэту не нужно знать.

Монти усмехается, и я замечаю, что его прищуренный взгляд прикован ко мне. Затем, с ухмылкой, он переводит внимание на Дафну.

– Подробности расскажешь?

– О, думаю, Эдвина должна объяснить сама.

– Мы поцеловались, и этого мне было достаточно, – говорит Эдвина. – Он ушел, а я решила немного посидеть над романом.

Пасть Дафны открывается в чем-то похожем на дразнящую ухмылку.

– Она заснула на своем блокноте и проснулась с чернилами, размазанными по всей щеке.

Эдвина рассеянно проводит пальцами по щеке.

И все же я продолжаю зацикливаться на том, что она сказала. Она наконец дала мне то, за что можно зацепиться, не выглядя при этом влюбленным дураком.

Я поворачиваюсь к ней с приподнятой бровью.

– Так вы только поцеловались? После всех тех исследований, которые ты так рвалась провести с ним?

– Я ведь сказала тебе прошлой ночью, – сквозь зубы произносит она, и на ее лице недовольство, – не имело значения, предоставит ли Арчи материал для изучения, главное – заработать очко в нашем пари. То, что не удалось тебе. – Последнюю часть она говорит вполголоса, на ее губах застывает победная усмешка.

Монти наклоняется вперед, упираясь локтями в колени.

– Все становится интереснее. Отмотайте немного назад. О чем вы двое говорили прошлой ночью?

Мы с Эдвиной замираем одновременно. Встречаемся взглядами в один и тот же момент. Мое лицо бесстрастно, но она оправляется первой. Та победная усмешка снова на ее лице, и она переводит взгляд на Монти.

– Мистер Филлипс, поправьте, если я ошибаюсь, но правда ли, что когда чистокровный фейри произносит слова «я обещаю», последующее является таким же обязывающим, как и сделка?

– Почему ты спрашиваешь меня? – недоумевает Монти. – У тебя рядом сидит чистокровный фейри.

– Тогда Дафна. – Эдвина искоса бросает на меня взгляд всего на мгновение. – Я хочу услышать ответ от кого-то, кто не является талантливым актером.

Черт. Она что, догадалась об истине? Что я могу лгать не только на сцене, но и когда играю более тонкую роль в повседневной жизни?

– Это правда, – подтверждает Дафна. Тот дразнящий оскал возвращается. – Почему? Что пообещал мистер Хэйвуд?

Эдвина снова бросает на меня взгляд искоса, ее самодовольство расцветает точно роза. Это пробуждает во мне дух соперничества. Заставляет меня захотеть стереть это выражение с ее лица. Она поджимает губы, затем бормочет:

– Интересно, помнит ли он вообще.

Я фыркаю. Если она хочет играть в эту игру, я тоже могу. Поворачиваюсь к ней всем телом, закидываю одну ногу на другую, пока моя ступня не касается ее шелковой юбки, а затем упираюсь локтем в спинку сиденья.

– О, я помню, Вини. Не стесняйся. Скажи им. Скажи им, что я тебе пообещал.

К моему великому удовольствию, ее улыбка дрожит, а поза становится скованной. Я не отвожу глаз от ее профиля, бросая ей вызов не отступать. Наконец она поворачивает голову, чтобы встретиться со мной взглядом. Ее дыхание сбивается, движение заметно даже сквозь складки и сборки ее белой блузки с высоким воротником.

– Если подумать, – вставляет Монти, поднимаясь со скамьи, – пожалуй, я пойду в курительный вагон. Составишь компанию, Даф?

Дафна спрыгивает со скамьи.

– Потому что ты чувствуешь то же, что и я?

– Да, моя маленькая милая куница, – говорит Монти, достигая двери нашего купе. – Это запах сексуального напряжения. Мы оставим вас наедине.

Щеки Эдвины полыхают багрянцем, когда они закрывают за собой дверь.

– Это вовсе не оно, – бубнит она, подталкивая дужку очков.

Я наклоняюсь ближе.

– Разве нет?

Ее грудь снова тяжело вздымается, самообладание разрушено.

– Ты… Я же даже тебе не нравлюсь. Зачем…

– Я предложил тебе трахнуться, Эд, а не жениться на тебе.

– Да, но после всего, что ты мне рассказал, ты же не можешь… делать что-то со мной, разве только…

– Вини.

Ее выражение лица сменяется хмурой гримасой.

– Что?

– Если ты хочешь, чтобы я сдержал обещание, перестань все усложнять. Не волнуйся о том, смогу ли я адекватно выполнить свою роль, основываясь на том, что я рассказал тебе на балконе. Просто поверь, что смогу.

На ее лице мелькает удивление. Неужели она начинает понимать? Что влечение – или, скорее, его отсутствие – не будет проблемой между нами? То, как ее дыхание продолжает срываться прерывистыми вздохами, придает мне смелости. После всех ее попыток вывести меня из равновесия приятно осознавать, что я могу отвечать ей тем же.

Я слегка наклоняю голову, и мой взгляд падает на ее губы.

– По-прежнему не веришь? Я могу прямо сейчас это сделать.

– В этом нет смысла, – отмахивается она, хотя в голосе звучит неуверенность, противоречащая ее словам. – Двери в купе могут быть закрыты, но спальней оно все же не считается. Если я использую свой свободный пропуск, как ты это назвал, это не зачтется в нашем пари.

Я слегка приподнимаю уголок губ, возвращаясь взглядом к ее глазам. В линзах очков отражается солнце, и на миг ее глаза становятся двумя слепящими пятнами света – миг, который кажется мне слишком долгим. Когда блик проходит, я говорю:

– Мы могли бы потренироваться.

Она фыркает.

– Это общественное место. Я знаю, как ты относишься к занятиям любовью в общественных местах.

– Мне оно не кажется таким уж общественным.

Ее губы приоткрываются, и на кратчайший миг она выглядит так, будто действительно рассматривает мое предложение. Затем она качает головой и отводит взгляд.

– Ты пытаешься отвлечь меня. Все, что я хотела знать, – серьезно ли ты относишься к своему обещанию. Если да, это все, что нам нужно обсудить. Я использую свой свободный пропуск против тебя, когда ты меньше всего будешь этого ожидать. Для исследований. – Она добавляет последнюю часть со строгим взглядом, а после снова отворачивается.

– Возможно, ты закончила говорить о моем обещании, но я – нет.

Она закатывает глаза, по-прежнему не глядя на меня.

– Ты не можешь взять его обратно.

– О, я не забираю его обратно. Я лишь хочу пересмотреть условия. Если у тебя есть свободный пропуск, я тоже его хочу.

Она резко возвращает взгляд ко мне, глаза широко раскрыты.

– Прошу прощения?

– Я тоже хочу свободный пропуск, чтобы использовать его против тебя. Один, без срока годности. Я предлагаю создать единственный свободный пропуск, который мы будем передавать друг другу. То есть сейчас он у тебя, но как только ты им воспользуешься, следующий ход будет за мной. И так далее.

– С какой стати я на это соглашусь? В нынешнем положении я могу использовать свой свободный пропуск в следующий раз, когда ты найдешь любовницу, и у меня будет два очка против твоего нуля.

– Да, но подумай, сколько еще возможностей саботировать меня ты получишь.

Она несколько раз моргает, глядя на меня.

– У меня будут эти возможности только в том случае, если ты воспользуешься пропуском и вернешь его мне.

– Именно.

Ее глаза сужаются до щелочек, пока она оценивает возможности.

– Если мы постоянно будем пытаться саботировать друг друга, то, возможно, никогда не накопим очков с другими любовниками.

Не уверен, не пригрезилось ли мне это, но на ее лице будто бы промелькнуло облегчение – в моей же груди оно отозвалось безошибочным эхом. Тем не менее я делаю все возможное, чтобы скрыть его за высокомерной маской.

– Возможно, я дал тебе понять, что у тебя есть выбор, Вини. Но его нет. Хотя я и обязан выполнить свое обещание, мы не заключали формальную сделку с обязывающими условиями. Это означает, что я могу изменить условия его выполнения – что я сейчас и делаю. Я позволю тебе воспользоваться твоим свободным пропуском, но только если получу такой же. Ты согласна на эти условия?

Она снова сужает глаза, ее пальцы тревожно барабанят по коленям. Затем руки замирают, лицо становится бесстрастным, когда до нее доходит понимание.

Да, я тоже это осознаю. Если мы продолжим саботировать друг друга и ни один из нас не наберет очков с кем-либо еще, она всегда будет оставаться на одно очко впереди меня благодаря ее поцелую с Арчи. И если я так и не верну пропуск ей после того, как она использует его со мной, у нее будет преимущество в два очка, по крайней мере на какое-то время.

Это риск для нас обоих, но я все равно намерен играть с ней и обернуть это в свою пользу. Факт остается фактом: я более способный и опытный соблазнитель из нас двоих. Возможно, я и забыл о нашем пари прошлой ночью, но в следующий раз буду готов. Эдвина – не единственный человек на острове, к кому я способен испытывать влечение. Я могу зарабатывать очки. И если она откажется поддаваться на мою приманку со свободным пропуском, я стану делать все, чтобы изводить ее. Бесить. Возбуждать. Пока она не начнет умолять меня позволить ей им воспользоваться.

– Ладно. Я согласна с условиями насчет свободного пропуска. – Она произносит это с неохотой, но то, как поджаты ее губы, говорит мне о том, что она скрывает улыбку. Эта девица думает, что уже победила, но наша игра только начинается. Подняв подбородок, Эдвина снова смотрит прямо перед собой.

На бледной коже ее шеи, чуть выше кружевного воротничка, выделяется темное пятно. Я хмурю брови, наклоняя голову в сторону, чтобы лучше разглядеть.

Она замечает, что я уставился.

– Что?

Я указываю на сторону своей шеи, зеркально отражающую расположение пятна.

– У тебя здесь что-то есть. Возможно, чернила.

Ее щеки розовеют, и она трет пятно не с той стороны. Я качаю головой, и она скребет другую сторону. Пятно даже не сдвигается.

– Дай я. – Прежде чем успеваю передумать, я убираю руку со спинки сиденья, отодвигаю ее руку в сторону и слегка провожу большим пальцем по пятну. Как и ее собственные попытки, мои тоже оказываются бесплодными.

Или… не совсем. Но в другом смысле.

Я смотрю на ее профиль как раз вовремя, чтобы заметить, как ее ресницы трепещут от моего прикосновения. Пульс бьется под моим большим пальцем, заставляя тонкую струну ее горла вибрировать.

Что-то в этом бешеном пульсе заставляет мой собственный скакать. Живот сжимается, наполовину от желания, наполовину от гордости, ведь я осознаю, что простое движение моего большого пальца имеет над ней такую власть. Насколько еще я могу ее растревожить?

– Не двигайся, – говорю я низким голосом. Наклоняюсь дюйм за дюймом, наполовину ожидая, что она отстранится, когда мое лицо приблизится к ее шее. Эдвина замирает, даже когда я опускаю рот к ее воротничку. Даже когда мои губы прижимаются к ее коже. Пульс становится еще быстрее, и меня наполняет ее запах. Я размыкаю губы и медленно провожу языком по пятну, ощущая вкус горьких чернил, соли ее кожи и чего-то цветочного, похожего на мыло или ароматическое масло. Она издает самый тихий писк, звук, граничащий со стоном. Мое дыхание сбивается, когда я представляю, какие еще звуки я мог бы из нее вытянуть. Я почти готов попробовать…

Но нет. Она не получит этого даром. Если Эдвина хочет большего от меня, пусть умоляет меня теми двумя словами.

Свободный пропуск.

Я отстраняюсь от нее – чернильного пятна больше не видно – и возвращаю руку на спинку сиденья. Она поворачивается ко мне лицом, ее выражение – смесь ужаса и восторга.

– Ты только что меня лизнул.

Провожу большим пальцем по нижней губе.

– Не за что, – отвечаю я с подмигиванием.

Я никогда не видел такого оттенка малинового, какой расцветает на ее щеках. Она прикрывает рот ладонью, будто вспоминая изданный ею звук, затем решительно отворачивается от меня, ее взгляд обращается к двери купе.

Наконец и я отворачиваюсь от нее, приходя в себя от нашей горячей перепалки, и выскальзываю из своей роли…

Или возвращаюсь в нее?

Меня осеняет. Все, что я только что сделал. Все, что сказал. Я ничего из этого не задумывал. Как она умудряется вытягивать из меня эту грань? Ту, что бросает ей вызов быть отважнее, только чтобы самому пойти ва-банк и превзойти ее. Ту, что снова и снова меряется с ней силами – не для того, чтобы раздавить, а чтобы видеть, как она бросается на меня в атаку.

Кто я рядом с ней, черт возьми? Тот самоуверенный соблазнитель, каким был минуту назад, или осоловевший глупец, что снова начинает ловить каждый ее вздох и втягивать ее запах? Быть может, я – и тот и другой одновременно.

Дверь купе открывается, и Эдвина подается вперед, будто отчаянно жаждая этого вмешательства. Монти входит вразвалочку, а за ним следует Дафна.

– О, хорошо. Никто ни на кого не накинулся. – С этими словами он кидает два темно-зеленых бархатных пледа мне и Эдвине.

Она осматривает свой.

– Зачем это?

– Разве ты не читала маршрут? – говорит Монти, усаживаясь напротив нас. Дафна устраивается поудобнее в своем пледе, а мистер Филлипс расстилает свой на коленях. – Как только мы пересечем границу, станет холодно.

– Ах да, – вспоминает Эдвина, расстилая плед поверх своей юбки и используя возможность увеличить расстояние между нами. – Мы направляемся во Двор Зимы.

Ее нейтральный тон говорит мне, что она не осознаёт значения нашего пункта назначения.

Я неловко ерзаю на месте, плед сложен рядом со мной. Уильям-Поэт страшится нашей следующей остановки. Он боялся ее с самого начала. Надеялся, что Эдвина так никогда и не узнает, что ее там ждет. Потому что Двор Зимы – это дом самого важного и влиятельного поклонника Эдвины. Королевы. Женщины, которая вознесла «Гувернантку и Распутника» на пьедестал славы в Фэйрвэйве. Уильям-Актер в ужасе от нашего пункта назначения не меньше, чем поэт, ведь как ему не испытывать неприязни и к Эдвине, и к ее знаменитой поклоннице за ту самую театральную постановку, что украла его карьеру?

Тем временем Уилл…

Я медленно вздыхаю, замечая движения Эдвины, пока она укутывается в свой плед. Вкус ее кожи будто искрится у меня на языке.

Уилл считает Эдвину блестящей. Прекрасной. Колючей занозой в своем проклятом боку и все же почему-то наслаждается этим.

Наблюдая, как пейзаж за окном сменяется с голубого неба на пухлые белые облака, я позволяю себе признать: Эдвина гораздо лучше, чем она сама думает.

Полагаю, пришло время, чтобы она тоже это узнала.