Япросыпаюсь от резкого движения и обнаруживаю, что под моей щекой лежит не подушка, а пергамент. Морщась, поднимаю голову и моргаю, купаясь в утреннем свете. Мышцы шеи и спины протестуют, когда я выпрямляюсь в кресле, в котором заснула. Я щурюсь, глядя на то, что находится передо мной, пытаясь сориентироваться. На мне лишь нижняя сорочка и корсет, а блокнот лежит открытым на столе, чернильница не закрыта.

– Доброе утро, – говорит бодрый голос, напоминая мне, почему я вообще проснулась.

Я поворачиваюсь в кресле, несмотря на протесты по-прежнему ноющих мышц, и вижу, как Джолин влетает в нашу комнату. Она бросает взгляд на мою кровать, где на подушке, которая должна быть моей, дремлет Дафна.

– О, хорошо, я рада, что здесь только Дафна. Я не хотела заходить, пока гость еще здесь. Я стучала, но ты не…

Ее слова обрываются, когда она встречается со мной взглядом. Джолин несколько раз моргает, прежде чем уголки ее губ вздрагивают.

Напрягаюсь. Я видела этот взгляд раньше. Он означает, что я сделала нечто смущающее. Руки летят к лицу. Что и следовало ожидать – там влажное пятно с подозрительно знакомой вязкостью слюны.

– Нет, Эдвина, оно по всей твоей щеке.

Хмурясь, я снова поворачиваюсь к столу и к маленькому круглому зеркалу, прислоненному сбоку. В отражении то, что так позабавило Джолин. Через всю щеку тянется клякса чернил. Когда я пытаюсь ее стереть, обнаруживаю, что кончики пальцев тоже испачканы чернилами. Последнее неудивительно, учитывая, что я писала всю ночь, но обычно я не засыпаю на полуслове.

Джолин с усмешкой ставит на стол рядом со мной дымящийся кувшин и протягивает мне ткань.

– Я захватила это по пути сюда. У меня нет времени, чтобы посетить студенческие ванны, увы, иначе не успею на поезд домой.

Мысль о том, из чьей комнаты она только что пришла – и почему ей так захотелось помыться, – пронзает мою грудь чем-то похожим на ненависть. Но Джолин – моя подруга, и я должна быть счастлива за нее, поэтому гоню это чувство прочь. Но спрашивать, как прошла ее ночь, я не стану. Это как тыкать в синяк.

Я беру ткань и наливаю немного воды в умывальник на своей тумбочке. Выжимая воду, которая пахнет лавандой, я спрашиваю:

– Ты уезжаешь?

– Да, утренним поездом обратно в Парящую Надежду. Но хватит обо мне. – Она садится на край моей кровати. Движение будит Дафну, которая ворчит и переворачивается на подушке. Джолин сияет, глядя на меня. – Как прошла твоя ночь с Арчи?

Я не отрываю взгляда от своего отражения, вытирая чернильные пятна со щеки. Мой желудок сжимается от ее вопроса.

– Э-э, ну… мы поцеловались.

– И? – Она подсаживается ближе, глаза горят ожиданием. Когда я больше ничего не добавляю, ее лицо вытягивается. – Подожди, это все?

Я кривлюсь, радуясь, что у меня есть занятие, чтобы отвлечься. Тру щеку энергичнее и небрежно отвечаю:

– Это все.

Я поджимаю губы, надеясь, что она поймет намек, что я не хочу об этом говорить. Как мне ей объяснить? Как признать, что мои мысли были так переполнены Уильямом после возвращения в комнату, что каждый раз, закрывая глаза, я видела его лицо, чувствовала его руки, слышала его слова? Как будто я снова была прижата к той стене, а Уильям шептал мне все, что сделает со мной. Это заполнило мое воображение, стерев образ обнаженного мужчины в моей постели и заменив его Уильямом. И к моему ужасу, это меня возбудило. Не Арчи, а Уильям.

Потому что этот мерзавец был прав. Я не испытываю влечения к Арчи. Ни малейшего. Конечно, он милый. Обаятельный. Самый восхитительный мужчина, которого я встречала. Но между нами не промелькнуло ничего, что могло бы разжечь желание.

Ничего, кроме мыслей об Уильяме.

Уильяме! Из всех людей.

Бороться с фантазией было бесполезно, и я даже попыталась позволить ей подпитать мой момент с Арчи. Но каждый раз, когда я чувствовала холодные тонкие губы Арчи, его пытливый язык, который он без церемоний запихивал мне в рот с энтузиазмом человека, будто бы ищущего сокровища в моих миндалинах, и его руки, нырявшие под мою юбку, прежде чем поиграть с другими частями моего тела, я возвращалась к своей менее приятной реальности. Я пыталась снова и снова погрузиться все глубже и глубже в свою фантазию, пока он целовал меня, касался меня. Но чем глубже я погружалась, тем дальше уходил мой разум. Когда же он возвращался в комнату отдыха в Сомертон-Хаусе и к тому моменту, когда Уильям встретился со мной взглядом, целуя Джолин, меня захлестывало волнение. Сексуальное, да, но и другого рода тоже. Такого, что пробуждает вдохновение. Оживляет слова на странице. В моем воображении разыгралась сцена между Ханной и Тимоти, и мне пришлось немедленно записать ее.

Я отстранилась от Арчи, который уже прекратил целовать меня и спрашивал, что случилось. По всей видимости, я уставилась в пустоту. Едва помню, что произошло потом, потому что мной овладела муза. Я бросилась к столу, попросив Арчи извинить меня всего на минутку. Следующее, что я помню, – это звук закрывающейся за ним двери. Я смутно осознавала, когда он попрощался и нежно поцеловал меня в щеку. Даже сейчас воспоминание туманно из-за того, насколько глубоко я была отвлечена, но знаю, что он был разочарован моим отказом.

Я опускаю ткань в таз, наблюдая, как жидкость мутнеет от чернил, и выжимаю лишнюю воду с яростной точностью. Я такая сволочь. Хотела бы я сказать, что это первый раз, когда я делаю нечто подобное, но это не так. Я всегда выбирала свое писательство вместо романтики, но этот опыт – это исследование – должно было поддержать мое писательство.

В этом виноват Уильям. Ему все же удалось саботировать меня, как он и хотел.

– Очень жаль, – говорит Джолин. – Уверена, ты ждала куда более волнующей ночи. Тем не менее, если вы целовались, ты заработала очко в своем пари с Уильямом. Полагаю, это означает, что ты впереди.

Ткань выпадает у меня из рук с плеском.

Я резко поворачиваюсь к ней.

– Что значит – я впереди?

Она опускает взгляд на свои руки. Хотя на ее губах играет мягкая улыбка, в позе нет волнения.

– Мы не переспали прошлой ночью. Ну, я спала в его комнате, но на кровати мистера Филлипса.

– Этот идиот так и не вернулся с вечеринки? – бормочет Дафна из своего свернутого положения. – Меня повысят со стажера до помощника редактора, только если он поручится за меня. Было бы здорово, чтобы он сегодня не оказался мертв.

Если подумать, я ни разу не видела Монти после того, как мистер Сомертон дал ему саше с Лунным лепестком. Что бы это ни было. Но мне сейчас не до Монти. Не после того, что сказала Джолин. Я сажусь на кровать рядом с ней. У меня не очень хорошо получается притворяться сочувствующей – да и вообще проявлять мягкие эмоции, – но сейчас я делаю все возможное.

– Ты, наверное, разочарована, – говорю я. – Ты приложила столько усилий, чтобы провести с ним ночь.

– Да, но… нет, я не могу быть разочарована. – Она тяжело вздыхает, и ее лицо озаряется мечтательным выражением. – То, что мы разделили, было глубже секса. Он рассказал мне то, чего никому не рассказывал. Доверился так, как никогда раньше не доверялся ни единой душе. – Она понижает голос до конспираторского шепота. – Он рассказал мне больше о ней.

– О ней? – Мой разум обращается к Мередит и Грете Гартер. Не знаю почему, но мысль о том, что он разделил ту же уязвимость с Джолин, заставляет мое сердце рухнуть вниз.

– О Джун, конечно!

Я хмурю брови.

– Джун?

– Ну, он до сих пор не подтвердил, так ли ее зовут. И не дал мне конкретных деталей… – Она хмурится, и ее голос затихает. Затем она качает головой. – Как бы то ни было, он был так расстроен после того, как проводил тебя и Арчи до твоей комнаты. Я была уверена, что чем-то обидела его. Но дело было вовсе не во мне. А в Джун! Должно быть, в нем пробудились болезненные воспоминания. Какое-то время он вел себя так, будто даже не знал, что я рядом! В конце концов мне удалось достучаться до него, и мы разделили самую прекрасную ночь. Он читал стихи, от которых у меня болело сердце, все они были о томлении, которое он чувствует, его желании быть ближе к кому-то, но ощущении, что его тянет назад прошлое. Нас разделяли отдельные кровати, и мы чувствовали себя несчастными влюбленными из трагической эпопеи. Этот опыт я никогда не забуду.

Я даже не знаю, что на это сказать. Странно, что Уильям был так расстроен из-за своей потерянной любви в присутствии Джолин, но ни разу не упомянул о ней мне прошлой ночью. У него было множество возможностей сделать это, когда он делился своим смущающим прошлым.

Джолин поднимается с кровати.

– Мне пора собираться на поезд. Думаю, я и так отсутствовала достаточно долго, мой жених наверняка с ума сходит. Уже, наверное, гадает, куда я подевалась.

Мой рот открывается.

– У тебя есть жених?

Она направляется к своей кровати и начинает складывать свои немногочисленные вещи в сумку.

– Да. Он инвестор в бизнесе моего отца. Практически незнакомец. У меня есть выбор: остаться работающей женщиной или выйти замуж, и я выбираю последнее. Мне нравилась работа модисткой, но я бы предпочла управлять собственным хозяйством. Особенно если это хозяйство – большое поместье.

– Понятно. – В моем тоне нет осуждения. Хотя я бы не выбрала замужество вместо независимости, ее выбор имеет право на существование.

– Он красив, и мне известно, что он желает меня, так что беспокоиться об отсутствии влечения между нами не стоит. Но до нашего дня свадьбы или пока он не завоюет мое сердце, я свободная женщина. Я собираюсь наслаждаться своей свободой так, как хочу. Ты ведь знаешь об этом все. Мы с тобой одного поля ягоды. – Она подмигивает.

Я улыбаюсь в ответ. У меня все еще не хватает духу сказать ей, что она ошибается насчет меня. Узнав о ней больше, я понимаю, что она куда опытнее меня.

– Теперь, когда у меня больше нет личной заинтересованности в твоем пари с мистером Хэйвудом, – говорит Джолин, – я могу всей душой болеть за твою победу. Ты сейчас впереди. Всего лишь на одно очко, но это уже что-то.

Ее слова учащают мой пульс. Если только Уильям не собрал секретные очки, о которых мне неизвестно, – что было бы невозможно, учитывая, насколько близко Джолин крутилась рядом с ним с тех пор, как присоединилась к нам, – у меня на одно очко больше, чем у него. Если я смогу оставаться впереди него, то выиграю издательский контракт.

Джолин понижает голос:

– Может быть, говорить это низко с моей стороны, но я все равно скажу. Если ты стала причиной расстройства Уильяма прошлой ночью… что ж, может, стоит повторить то, что ты сделала. Ты была последним человеком, с кем он разговаривал, перед тем как потерял голову из-за Джун. Можно с уверенностью заключить, что когда он расстроен из-за Джун, он слишком погружается в свои эмоции, чтобы обрести близость с кем-либо еще. Так что…

Наши губы изгибаются одновременно – две коварные заговорщицы приходят к одному и тому же выводу. Я по-прежнему не уверена, что спровоцировала его эмоции так, как считает Джолин, но понимаю, к чему она клонит. Она поощряет меня саботировать его.

– Может, это эгоистично с моей стороны, – говорит она, закрывая сумку, – но разрушение его шансов на романтику с кем-либо сыграет мне на руку.

– Как это?

Ее ухмылка расширяется.

– Я хотела бы оставаться последней, кого он целовал, как можно дольше.

Мое веселье разрезает острая боль… чего-то непонятного. Зависти? Гнева? Не знаю. Знаю лишь, что мысленно я внезапно снова оказываюсь в коридоре с Уильямом, ощущаю его ладонь на моих губах, чувствую дыхание – горячее и близкое, – пока он шепчет два слова, от которых у меня по спине пробегает холодок.

Используй меня.

А перед этим…

Свободный пропуск.

Скажи это. Скажи, и ты получишь свое преимущество, а я останусь ни с чем. Даю слово. Обещание фейри.

На этот раз я коварно улыбаюсь уже в одиночестве. Бедная Джолин недолго будет последней, кто целовал Уильяма Хэйвуда, потому что я точно знаю, как еще больше обогнать его в этом пари.

Два маленьких слова.

Одно обещание фейри.

Я собираюсь уничтожить своего соперника.