Язахлопываю за собой дверь спальни и тут же начинаю ходить из угла в угол. Комната маленькая, с двумя кроватями, двумя столами и шкафом, что не позволяет сделать больше нескольких шагов, прежде чем приходится разворачиваться и шагать в обратную сторону. Пальцы сжимаются в кулаки, сердце яростно бьется о ребра. Я чувствую, будто готов вырваться из собственной кожи.

– Как ты думаешь, что они делают? – бормочу я, проводя рукой по волосам, не заботясь о том, как они лягут. – Неужели она и вправду на это пойдет? Какая наглость! Я сказал ей, что дам свободный пропуск, но она выбрала его. Я мог бы сломать его как щепку.

– Уильям, я не понимаю, о чем ты говоришь.

Я замираю и поворачиваюсь лицом к девушке. К девушке, которой я не уделил ни малейшего внимания с тех пор, как мы покинули Сомертон-Хаус. Она беспокойно переминается с ноги на ногу, заламывая руки на талии. Ее вопрос пронзает мое взбудораженное сознание. Она права, о чем это я? Почему я расхаживаю по комнате, словно грозовая туча?

Она делает шаг ближе.

– Ты беспокоишься об Эдвине? Он что, еще один сомнительный тип вроде того льва-фейри?

– Нет, – говорю я, и это правда. Я не беспокоюсь о ней в таком ключе. Она не употребляла алкоголь сегодня, так что ее согласие осознанно. И все же моя грудь по-прежнему сжата яростью. Но по какому поводу ярость? Она не в опасности. Может, я просто раздражен, что она не поддалась на мои уловки?

В груди раздается крик: Да.

Неужели все дело в этом? Я… ревную.

К этому жалкому, ничтожному сорняку по имени Арчи.

– Тогда… тогда почему ты так расстроен? – спрашивает Джолин, снова прерывая мои мысли. – Я сделала что-то не так?

Беспокойство на ее лице остужает часть моего гнева, оставляя лишь глубокий колодец стыда. Как же бесцеремонно я вел себя с этой женщиной. Теперь последствия моих сегодняшних действий требуют расплаты. Это я втянул ее в эту игру. Я никогда не испытывал к ней влечения, а сегодня ухаживал за ней. Я даже поцеловал ее. Но этот поцелуй был не для Джолин, хотя она об этом не знает. Она и понятия не имеет, что я целовал ее лишь для того, чтобы позлить Эдвину. И лишь потому, что я смотрел на Эдвину, этот поцелуй вообще состоялся.

Это первый раз, когда я сделал нечто подобное. Первый раз, когда я по-настоящему поцеловал кого-то, к кому не испытываю влечения.

Проклятье, я должен испытывать влечение к Джолин. Она симпатична, это я могу признать, но истинное влечение – это нечто другое. После тех инцидентов с Мередит и Гретой Гартер мои вкусы стали более определенными. В мои университетские дни, когда я переспал с половиной своих знакомых, влечение было чисто физическим. Теперь же появился и эмоциональный аспект. Когда девушка просто симпатичная, или красивая, или сексуальная, из этого больше не составить полной картины влечения. По крайней мере, для меня. Конечно, подобные качества остаются определенным фактором, но что важнее – это неоспоримая тяга. Томление. Желание большего.

Подождите.

Разве это не значит… что я испытываю влечение к Эдвине?

Я провожу рукой по лицу и снова начинаю расхаживать. Ее образ заполняет мои мысли. Огненные волосы, всегда растрепанные. Эти очки, постоянно подталкиваемые выше по переносице, независимо от того, начали они сползать или нет. Запачканный подол ее платья в день нашей встречи. Ее босые ноги, когда она отказалась забрать свои туфли. Ее нрав. Ее гордость. То, как она лжет.

Мое сердце отзывается на каждое видение. На каждое воспоминание.

Тук.

Тук.

Тук.

Даже когда во мне пульсирует раздражение, ему вторит и нечто иное. Та самая тяга. Томление. Желание. Голод.

Нет, нет, нет. Этого не может быть. Я не могу испытывать к ней влечение.

Я не испытываю влечения к…

Я не…

– Черт, – бормочу я, с силой потирая подбородок.

Как, черт возьми, это произошло? До встречи с Эдвиной я был полон решимости ее невзлюбить. Она была той самой коварной писательницей, чья пьеса разрушила мою карьеру, и ее появление в «Полете Фантазии» было крайней нежеланным. Это означало, что я больше не являюсь единоличным владельцем тура «Бьющиеся в унисон сердца». Наши первые взаимодействия разожгли во мне дух соперничества. Мало того, она снова и снова привлекала мое внимание просто потому, что ее неприязнь ко мне была донельзя очевидной и забавной. Она была источником развлечения, не более того.

Не.

Более.

Того.

Верно?

Возможно, я и защитил ее пару раз, но первый случай был братским порывом по отношению к типичной деве в беде. Второй случай – укрытие ее от ужасов северного крыла – был вызван заботой о ее хрупкой человеческой природе.

Но в коридоре у ее комнаты…

То, как я говорил с ней. Предложение, которое я сделал. То, как я сказал, что сделаю с ней. То, что я хотел сделать с ней. То, что я все еще хочу сделать с ней.

Это не было ни шуткой, ни защитой.

Это ревность и желание.

Ради всего святого, я больше не могу себе позволить отрицать это. Я испытываю влечение к самой странной женщине, которую когда-либо встречал, и одно лишь признание этого открывает в моей груди пропасть – одновременно болезненную и приятную. Первое перевешивает второе, когда я вспоминаю, как неверно она истолковывала каждый мой флирт, прямо как в ту ночь, когда мы заключили наше пари. Она даже насмехалась надо мной по поводу моей «избранницы», тогда как именно ее я пытался заманить в свою постель. Именно на нее был направлен мой взгляд через весь зал в Сомертон-Хаусе. Как она могла это неверно истолковать? Как она может не знать?

Полагаю, я и сам не знал до этого момента…

Прикосновение к руке заставляет меня подскочить на месте. Я резко оборачиваюсь и нахожу рядом Джолин, смятение на ее лице теперь выражено ярче, чем раньше. Какого дьявола мне теперь с ней делать? Я ни разу даже не рассматривал возможность переспать с ней. Ни за что не смогу поцеловать ее снова. Одна мысль об этом вызывает тошноту, возвращая меня к пережитому с Мередит в северном крыле, с Гретой Гартер – на репетиции. Я делаю глубокий вдох, размышляя, как мягко отказать ей, не запятнав своей репутации поэта, которым она восхищается.

– Это из-за Джун? – спрашивает она мягким тоном.

– Джун, – повторяю я, и, едва слово срывается с моих губ, разум проясняется. Верно. Я могу использовать это. Отогнав мысли об Эдвине, я погружаюсь в свою роль Уильяма-Поэта. Я даже не пытаюсь изменить свое внешнее настроение, ибо неистово мечущийся по комнате мужчина, которого она видела, послужит мне как нельзя лучше.

– Воспоминания никак не замедлить, – говорю я, позволяя голосу дрогнуть. Она тянется ко мне, но я поднимаю руки. – Пожалуйста, не касайся меня. Я… я не могу позволить тебе касаться меня, пока я застрял в прошлом. Это было бы несправедливо по отношению к тебе. О, как бы я хотел быть здесь с тобой сейчас, но боль…

Она прижимает руки к сердцу.

– Ты можешь рассказать мне об этом. Я выслушаю.

Я расфокусирую взгляд и понижаю голос.

– Есть вещи, о которых я никому не рассказывал. Если я расскажу тебе, ты должна сохранить это в тайне.

Джолин с готовностью кивает, радуясь, что ей предоставили такой исключительный доступ к сокровенным мыслям и травмам Уильяма-Поэта. Я продолжаю свое представление с легкостью, настаивая на том, чтобы мы сохраняли дистанцию и сидели на отдельных кроватях, пока я рассказываю. Она проглатывает каждое мое слово, и это играет мне на руку. Чем больше я говорю и чем глубже погружаюсь в свою роль, тем больше могу отвлечься от мысли, что Эдвина, вероятно, – в этот самый момент – занимается любовью с другим мужчиной в противоположном конце коридора.