Уменя отвисает челюсть. Уильям успел удивить меня сегодня не раз – сначала своим смущением в северном крыле, потом неожиданной откровенностью, с которой он говорил со мной с самого момента, как мы вышли на балкон. Но этого я уж точно не ждала.

– Ты играл в «Гувернантке и Распутнике»? В театральной постановке по моей книге?

Он проводит рукой по лбу.

– Моя история не заканчивается хеппи-эндом, Вини.

Ах да. Он рассказывает мне это лишь затем, чтобы объяснить причину своей паники после побега из зала для вуайеристов. Мне приходится приложить изрядные усилия, чтобы задавить в себе тщеславие и не засыпать его вопросами о моей пьесе. Была ли она хороша? Падала ли публика в обморок? Какие там были костюмы? Вместо этого я лишь ободряюще киваю.

– Как ты, наверное, догадываешься, – говорит он, – главная роль включала в себя не просто поцелуй, но и сцену секса. Не одну, если уж на то пошло. Конечно, не настоящего секса в сценической адаптации, но довольно убедительную его имитацию. Я знал, что это станет для меня испытанием, но мне была нужна эта роль. Мне нужен был толчок для карьеры и доход, который мог бы значительно сократить наши долги. Хотя я, возможно, и был вундеркиндом в университете, в реальном мире я был всего лишь одуванчиком в обширном саду ухоженных роз. Поэтому я отчаянно хотел получить эту роль. И получил. Мои пробы были безупречны – лишь потому, что в них не было поцелуя. Но я знал, что не смогу долго избегать любовных сцен. Я пришел к Грейсону за советом, и он предложил мне принять участие в мероприятии в северном крыле. Он считал, что это поможет мне освоиться с исполнением интимных действий перед публикой. Я выбрал Мередит в партнерши. Мы были старыми друзьями со времен университета. Я не испытывал к ней чувств, но по крайней мере испытывал влечение.

Острая колючка зависти вонзается мне в грудь. Конечно, он испытывал к ней влечение. Я успела увидеть ее до того, как он утащил меня прочь. Высокая, с чувственными розовыми губами, прекрасными формами и прямыми черными волосами.

Уильям поворачивается, чтобы прислониться к перилам, скрестив руки на груди, взгляд у него отсутствующий.

– Я так нервничал. Больше, чем на любых пробах. На любом выступлении. Но Мередит делала все возможное, чтобы отвлечь меня. Мне удалось начать поцелуй, хотя нельзя сказать, что он был хорошим. Даже мое влечение к ней не могло компенсировать ужас от наличия зрителей. Мы перешли к ласкам, но я почти не чувствовал себя в своем теле. Похоже, моих неуклюжих попыток хватило, чтобы Мередит решила, будто я готов к следующему шагу, потому что ее пальцы принялись расстегивать мой ворот, а затем и завязки ее собственного белья. И как только ткань соскользнула с ее плеч, обнажая кожу, – я достиг предела. У меня кружилась голова. Я ненавидел то, что чувствовал. Ненавидел то, что делал. И именно тогда меня вырвало на нее.

Я отрываю рот.

– Тебя… вырвало. На нее.

– Прямо на ее прекрасную грудь.

Я не успеваю подавить фыркающий смех.

– Мне так жаль.

Он отвечает мне слабой улыбкой.

– Похоже, я совершенно не создан для публичных любовных утех.

Еще один приступ смеха срывается у моих губ, но я прикрываю рот, пока не прихожу в себя. Голос наполовину дрожит от веселья, когда я спрашиваю:

– И что же потом? Ты отказался от роли и покинул постановку?

– О, Эд, моя грязная история только начинается.

Я невольно наклоняюсь ближе.

– Рассказывай.

– Тебе же нравится это, да?

– Немного.

Я ожидаю, что он замкнется и осознает, сколько уже выдал, но на его лице по-прежнему играет та же полуулыбка.

– Тогда позволь мне закончить самой ужасной частью. Нет, я не пошел рациональным путем и не покинул постановку. Вместо этого я изо всех сил продирался через каждую сцену с поцелуями. Режиссер был смертельно разочарован моей слабой игрой, но я пообещал над этим поработать. Затем пришло время репетировать первую любовную сцену. И это была не просто репетиция. Наш режиссер пригласил посмотреть некоторых своих коллег – продюсера, режиссера по кастингу и агента по талантам. Большие имена в индустрии, на которых ты просто обязан произвести отличное впечатление. Можешь догадаться, какое впечатление я произвел?

Мои глаза расширяются.

– Пожалуйста, скажи, что ты не…

– Я, Уильям Хэйвуд, наблевал прямо на всеобщую любимицу Грету Гартер.

– Грета Гартер? Ты играл в паре с Гретой Гартер? – Даже я знаю эту родившуюся в Фэйрвэйве человеческую актрису. Ее карьера еще юна, но восхождение этой девушки к славе было ошеломляющим. Настолько, что она даже покинула остров, чтобы выступать в других странах. За месяц до моего отъезда из Бреттона я ходила в театр с семьей и была восхищена ее исполнением главной роли. Она прекрасна и талантлива.

– Не единожды, Вини, а дважды.

– Дважды? – Мне одновременно и стыдно, и смешно, я не знаю, плакать мне или смеяться.

Он кивает.

– В первый раз я попытался сделать вид, что мне просто нездоровится. Во второй режиссер понял, что эта роль не для меня. Он уволил меня, но не раньше, чем отчитал за то, что я, как он выразился, не сообщил о своем «недостатке» при утверждении на роль. Он имел полное право злиться. Я потратил его время и создал задержку в производстве, пока мою роль не пересмотрели. И хотя произошедшее так и не стало достоянием публики, слухи распространились за кулисами. После этого меня никогда больше не утверждали ни на что, кроме второстепенных ролей.

Мои плечи опускаются.

– Значит, ты все-таки не играл в моей пьесе.

– О, играл, – говорит он. – Режиссер был так добр, что дал мне роль Садовника Номер Три.

– Я даже не писала такого персонажа в книге.

– Я мог бы с таким же успехом быть частью декораций.

Начинаю понимать, почему он так полон решимости добиться успеха в поэзии. Его первая страсть уже потерпела неудачу. По крайней мере, у него есть вторая. Не знаю, что бы я делала, если бы загубила свой шанс стать писателем.

Уильям тяжело вздыхает, и я изучаю его профиль, то, как лунный свет вырисовывает плоскости его лица. Этого достаточно, чтобы я забыла, насколько мы противостоим друг другу, и увидела в нем того прекрасного мужчину, каким считала его вначале. Мое первое впечатление о нем перевернулось в мгновение ока – от немого восхищения до глухого раздражения. И хотя я до сих пор не могу назвать его хорошим человеком, что-то во мне сдвинулось после этого разговора. Да, он все тот же чванливый и самовлюбленный негодяй, каким себя и выставил. Но теперь я вижу и другого – уязвимого, раненого артиста, который стоит передо мной сейчас. Того, кто последовал за мной в северное крыло, потому что побоялся, что мне будет здесь так же неловко, как и ему.

Внутри разливается странная нежная теплота.

Уильям резко поворачивается в мою сторону, будто почувствовал перемену. Он разворачивается всем телом, поза расслаблена. Кажется, он оправился от своих смущающих воспоминаний и теперь изучает меня сквозь прищуренные веки. Нас разделяют лишь дюймы, но у меня нет желания отступить.

– Я в самом деле впечатлен, Вини.

Я приподнимаю бровь.

– Чем именно?

– Твоим полным отсутствием страха. Это так безрассудно. А еще ты упряма, как сорняк, но несешься вперед без оглядки. Тебя ни капли не смутило северное крыло. Я вправду был готов к тому, что ты упадешь в обморок при первом же виде обнаженного тела.

– Нет, это было прекрасно! Как будто мои персонажи ожили. Я наблюдала за позами, о которых только писала. Как же я жалею, что не взяла с собой блокнот.

– Ты всегда подходишь к сексу с такой методичностью?

Я взъерошиваюсь, но в его тоне нет осуждения. Мои мышцы расслабляются, когда я замечаю его открытое выражение лица.

– Ну, это моя работа. Или часть ее.

– Да, но вне писательства. Тебе нравится физическая близость? Когда я только вывел тебя сюда, ты спросила, не перевозбужден ли я, но что насчет тебя? Вид или мысль о таких действиях возбуждает тебя? Нет ничего плохого, если нет. Мне просто любопытно.

Я обдумываю его вопрос. Понимаю, что, должно быть, выгляжу странно: все остальные в северном крыле реагировали возбуждением, а не академическим интересом, как я.

– Сексуальные позывы я испытываю, если ты об этом спрашиваешь. Просто мне легко вывести себя из воображаемого сценария и посмотреть на него с объективной точки зрения. Когда я изучала те пары, я не представляла себя частью действа, даже в роли наблюдателя. До тех пор, пока…

Я проглатываю слова, в ужасе от того, что едва не проговорилась. Я вошла в свой воображаемый сценарий лишь тогда, когда использовала Уильяма как реквизит, пытаясь повторить позу той пары. Когда я встретила его взгляд, увидела, куда легли мои руки, почувствовала жар его тела, я полностью погрузилась в действие. Моя рука в его волосах, кончики пальцев впиваются в основание его черепа, другая ладонь на его талии, ощущая каждый изгиб его живота, каждый вздох его груди. Мне казалось, сердце вот-вот выпрыгнет. Даже сейчас, когда воспоминание прокручивается в моем воображении, пульс учащается.

– Понятно, – говорит Уильям, и я боюсь, что все мои мысли написаны у меня на лице. – Ты имеешь в виду того сатира.

Я моргаю, глядя на него.

– Ах. Ах да! Сатир. – Конечно, он прав. Предложение сатира тоже втянуло меня в сценарий, но оно не было и наполовину таким волнующим.

– Я переступил границы, вмешавшись?

– Нет, я благодарна тебе за это. Я не была готова к тому, что он предлагал. То есть я хочу сделать это. Для исследований, конечно. Я думала, может, мне стоило принять его предложение, но… – Я вздрагиваю.

Уильям наклоняется и подставляет указательный палец мне под подбородок. Я замираю от прикосновения. Он слегка приподнимает мой подбородок, пока я не встречаюсь с ним взглядом.

– Не делай ничего, чего не хочешь делать.

– Я хотела…

– Я не о логических желаниях. Не делай ничего, что требует самоубеждения.

Я сужаю глаза.

– Почему? Потому что делать что-то просто ради самого дела – это неправильно?

– Нет, потому что тебе понравится больше, если ты сделаешь это ради удовольствия, а не ради учебы. Ты ведь испытывала удовольствие, да?

Я с трудом сглатываю, но, поскольку он все еще держит мой подбородок, движение получается резким. Его настойчивый допрос задевает во мне ту самую упрямую жилку.

– Конечно, испытывала.

– С партнером или только в одиночку?

– У меня были партнеры.

– Но они доставляли тебе удовольствие?

Моя грудь тяжело вздымается. Почему слово «удовольствие» звучит так эротично из его уст? Почему от этого у меня кружится голова?

– Я испытывала удовольствие, Уилли.

– Значит, в одиночку. Ты трогаешь себя?

– Иногда.

Он отпускает мой подбородок, затем выпрямляется передо мной. Я отступаю в сторону, но теперь моя спина упирается в балюстраду. Он наклоняется ближе, затем упирается руками в перила по обе стороны от меня.

– Ты никогда не желала партнера вместо своих пальцев? Кого-то, кто заставит твое сердце бешено биться и доведет до слез экстаза?

– Такие партнеры существуют только в моих книгах.

– Ты думаешь, то удовольствие, о котором ты пишешь, недостижимо за пределами страниц? Думаю, ты просто не нашла подходящего человека. Может, Монти был прав. Может, тебе просто нужно узнать, что тебе нравится.

Я не могу вымолвить ни слова в ответ – не тогда, когда он стоит так близко. Не тогда, когда он склоняет голову набок, а его взгляд опускается к моим губам. Не тогда, когда он отрывает руку от перил и касается моей ключицы. Мое дыхание становится поверхностным, когда он проводит пальцами к шее, а затем опускает ладонь, пока его кожа не соприкасается с моей. Его прикосновение не агрессивно и не похоже на грубое ощупывание – оно остается на несколько дюймов выше моего декольте, – но и сдержанным его не назовешь. Если бы он поднял руку чуть выше, то сжал бы мое горло. Если бы опустил совсем немного – обхватил бы грудь.

И все же… я не отшатываюсь. Не съеживаюсь. Логика покинула меня. Как и тогда, когда я коснулась его, я теперь полностью погружена в этот момент, в каждое ощущение, каждый вздох. Мой пульс бьется в его ладонь.

– А, – говорит он, отступая от меня с коварной усмешкой на губах. Затем прячет руки в карманы. – Все-таки возможно заставить твое сердце биться чаще.

Я едва не спотыкаюсь, пытаясь собраться. С раздраженным фырканьем расправляю платье и пригвождаю его взглядом.

– Ты явно чувствуешь себя намного лучше.

– Да, спасибо. – Его глаза сужаются от веселья, но его «спасибо» звучит искренне.

– Что ж, я насмотрелась на тебя вдоволь, – бросаю я. – Так как, мы возвращаемся тем же путем или ты можешь вывести нас отсюда, не подвергая себя ужасам северного крыла еще раз?

– Крыло заканчивается здесь. Нет другого выхода, кроме того, каким мы пришли.

– У тебя что, нет никакой особой фейской магии? Ты что за фейри вообще? Крылья имеются? Магия ветра? Можешь опустить нас в сад внизу?

Он фыркает со смехом.

– Я не тот вид фейри, который был бы полезен в подобной ситуации.

И все же он намеренно избегает уточнения, что он за фейри. Если у большинства из них есть благая и неблагая форма, каково его второе проявление? Он животное? Элемент? Дух? Какое-нибудь легендарное существо вроде банши или вампира?

– Пойдем, Вини, – говорит он, не дав моему любопытству разгуляться. – Не беспокойся обо мне. Мы вернемся тем же путем, каким пришли.

Я дразняще надуваю губы.

– Тебе нужно, чтобы я подержала тебя за руку, чтобы ты не упал в обморок, Малыш Уилли?

– Да. – Его ответ стирает с моих губ надутое выражение. – Но только для того, чтобы мы побыстрее выбрались отсюда, пока тебя не утащил какой-нибудь похотливый сатир или ты не застыла, уставившись на следующую пару румяных сосков.

Я прижимаю руки к груди.

– Но ты видел все эти соски? Я и не знала, что они бывают таких прекрасных форм и цветов.

Он усмехается и берет мою руку в свою.

– Ты и вправду любишь свои исследования, да?

– О да. О, кстати, о них… ты так и не сказал мне, что это. – Я достаю стеклянный флакон, который получила, когда мы впервые прибыли в северное крыло. До сих пор я держала его за корсажем.

– Это тоник, – объясняет он. – Наполовину контрацептив, наполовину средство от болезней. Любой, кто участвует в активностях северного крыла с партнером, должен выпить содержимое флакона целиком.

Мой рот открывается, и я смотрю на флакон новыми глазами.

– Ты серьезно? Это же гениально! Как долго он действует?

– Месяц.

Я с энтузиазмом снимаю крышку и залпом выпиваю жидкость. На вкус она сладкая, но с травяным оттенком и лишь слегка горьким послевкусием.

– Серьезно? – невозмутимо произносит Уильям. – У тебя совсем нет сдержанности? Я мог пытаться отравить тебя.

Я засовываю пустой флакон обратно за корсаж.

– Да, но ты же не можешь лгать. Кроме того, если я собираюсь выиграть наше пари, мне стоит подготовиться. Тебе тоже стоит.

Он закатывает глаза, но неохотно достает свой собственный флакон и выпивает его содержимое с куда меньшим энтузиазмом.

– Ах да. Наше пари.

Теперь, когда я знаю о нем больше, мне интересно, связано ли его нежелание участвовать в пари с тем, что он мне рассказал. Я собираюсь спросить, но останавливаюсь. Наш серьезный настрой улетучился. Он доказал это, когда дразнил меня по поводу учащенного сердцебиения. Поэтому вместо этого я дразню его в ответ.

– Теперь, когда я знаю твою слабость, Уилли, я чувствую себя увереннее, чем когда-либо.

Он отвечает мне слащавой улыбкой.

– О, Эд, ты что, ни слова не слушала из того, что я говорил? Я не могу целовать кого-то, когда меня не стимулирует влечение. Это не значит, что меня трудно привлечь.

«Не значит»? А как же иначе? Если бы его было легко привлечь, разве он бы не смог поцеловать Грету Гартер? Возможно, я видела ее выступление лишь однажды, но я точно знаю, что она ослепительна. Черт, я бы и сама ее поцеловала, просто чтобы узнать, как описать ощущение таких сочных губ. Честно говоря, я бы, наверное, сделала все, что она попросит. Но вслух я этого не произношу.

Высокомерно приподнимаю бровь.

– Тогда посмотрим, кто из нас лучший соблазнитель. Я кое-чему научилась этим вечером. – Я поднимаю ладонь и шевелю кончиками пальцев, имитируя движение первой пары, которую мы видели. Я до сих пор под впечатлением от того, как он касался сокровенных мест своей возлюбленной.

– Никогда больше не повторяй этот жест, – говорит Уильям, хватая меня за руку и увлекая обратно в коридор. Похоже, он всерьез настаивал на том, чтобы мы держались за руки.

Я могла бы легко вырваться… но не делаю этого. И пока мы покидаем главный зал с его прекрасными извивающимися обнаженными телами, мой взгляд невольно возвращается к лицу Уильяма. На его губах играет забавная усмешка, и я не могу не признать, что его улыбка – лучшее произведение искусства среди всего, что я здесь увидела.