Не моя ответственность – спасать Эдвину от нее же самой. Если она ищет унижения, что ждет ее в северном крыле, это ее право. Кто я такой, чтобы останавливать ее? И все же, даже думая об этом, я чувствую, как мои ноги дергаются, умоляя двинуться, а в груди разгорается раздражение с каждым ее шагом по лестнице. Не успевает она достичь площадки, как я уже несусь за ней, бросая Грейсона на полуслове. Не то чтобы я слушал его.

– Мисс Дэнфорт! – окликаю я ее, но толпа гостей здесь гуще: одни перетекают из комнаты в комнату, другие бездельничают, болтая в коридорах. Я снова зову ее по имени, и на этот раз она резко останавливается. Вероятно, ее больше удивляет, что я назвал ее полным именем, а не Вини, но я не собираюсь орать ее прозвище посреди домашней вечеринки.

Она упирает руки в бока:

– Уилли, зачем ты преследуешь меня?

Ее вопрос застает меня врасплох, поскольку вынуждает по-настоящему задуматься над ответом. На кой черт я действительно преследую ее? Я не могу убедить себя, что это акт саботажа, ведь то, что она найдет в северном крыле, не поможет продвинуться в нашем пари. По крайней мере, не сразу. Хотя я мог бы убедить себя, будто это просто еще один инстинкт братской защиты, который я бы проявил к сестре, однако ничего братского в моих чувствах, когда дело касается Эдвины, нет. Все, что она делает, – это досаждает мне. Она – помеха.

Так в чем же дело? В том, что она человек, а я знаю, что люди – хрупкие создания? Их жизнь коротка, тела подвержены недугам, от которых мне никогда не придется страдать.

Последняя мысль выжигает в груди пустоту. Да, я слишком хорошо знаю о человеческой уязвимости. Возможно, дело только в этом.

Я возвращаюсь в свою роль Уильяма-Поэта и понижаю голос так, чтобы слышала только она:

– Я даю тебе последний шанс прислушаться к моей мудрости, Вини-Пусечка.

Ее ноздри раздуваются от гнева из-за нового прозвища.

– Если бы ты хотел, чтобы я к чему-то прислушалась, ты бы так меня не назвал.

Она права, но я не смог удержаться. Уильяму-Поэту нравится ее дразнить. Это стало изюминкой этой роли.

– Более того, – говорит она, – если бы ты хотел погасить мой интерес к северному крылу, то предложил бы стать моим личным провожатым. Тогда мне бы и в голову не пришло туда идти.

– Хорошо, – сквозь зубы цежу я. – Я сопровожу тебя. Идем?

– Какой джентльмен, – встревает Джолин, напоминая о своем присутствии. Все это время она стояла рядом с Эдвиной, ее тоскливый взгляд был прикован ко мне, но я ее почти не замечал. Когда рядом Эдвина, трудно сосредоточиться на чем-либо еще. Вот насколько она раздражает.

– Твое предложение запоздало, – говорит Эдвина. – Я все равно иду.

Она поворачивается и направляется вглубь коридора. Джолин смотрит то на свою подругу, то на меня, прежде чем спросить:

– Нам идти?

– Оставайся здесь.

Едва слова слетают с моих губ, я понимаю, что тон был слишком резким.

Джолин выглядит как щенок, которого отругали. Полагаю, мое сердце должно было сжаться при этом зрелище, но оно всецело настроено на то, чтобы догнать Эдвину. Заставив себя вспыхнуть самой ослепительной улыбкой, я поворачиваюсь к Джолин.

– Северное крыло – неподходящее место ни для вас, ни для мисс Дэнфорт. Я сопровожу ее, чтобы удовлетворить ее любопытство, и прослежу за ее безопасным возвращением.

– Я тоже хочу пойти.

Я преувеличенно опускаю голову, прежде чем снова встретиться с ней взглядом.

– Я могу позволить себе допустить Эдвину в такое сомнительное место, но не вас. Я не смог бы потом жить с этим. Поверьте мне, мисс Вон. Я вернусь, и у нас наконец-то будет время поговорить, только мы вдвоем.

Она заметно тает, покачиваясь на каблуках.

– Вы серьезно?

– Абсолютно. А теперь оставайтесь в южном крыле, и я вернусь за вами.

– Вернетесь за мной, – повторяет она, и ее голос прерывается. Она наклоняет лицо ко мне, ее взгляд устремлен на мои губы, ее собственные же приоткрыты в ожидании.

Я отступаю на шаг, ободряюще похлопываю ее по плечу и бросаюсь вдогонку за Эдвиной. Избавление от мисс Вон отняло гораздо больше времени, чем я надеялся, поэтому, когда я нагоняю Эдвину, она уже свернула в коридор, ведущий в северное крыло.

Она оборачивается на звук моих шагов и закатывает глаза, увидев меня.

– Я тебе уже сказала. Твое предложение стать провожатым запоздало. Я иду, с тобой или без.

– Со мной, – говорю я, – нравится тебе это или нет. По крайней мере, так я буду рядом, чтобы вытащить оттуда твое обмякшее и посрамленное тело, когда ты упадешь в обморок.

– С чего бы мне падать в обморок? О… – Она замирает на месте и резко разворачивается ко мне всем телом. – Там пауки? Северное крыло – это инсектарий?

Ужас на ее лице заставляет меня подавить смех. Если бы я мог подтвердить ее страхи, она бы тут же оставила свое любопытство. Однако теперь, когда мы одни, я снова чувствую, как выскальзываю из своей роли. Я не могу лгать, если только не погружен в образ Уильяма-Поэта. К тому же, если моя ложь не удержит ее и она все равно решит увидеть северное крыло, Эдвина в таком случае раскроет мою способность лгать. Я бы предпочел сохранить это в тайне от как можно большего числа людей.

– Там нет пауков, – наконец выдаю я.

Она с облегчением вздыхает и продолжает идти.

– Пауки – единственные создания, чье соседство я не в силах вынести.

– Да? Значит, есть хоть одно создание, которое ты ненавидишь больше, чем меня?

– Всего одно, – торжественно кивает она.

Мы подходим к двум белым дверям с золотыми ручками. По обе стороны от них стоят двое человеческих дворецких, одетых в полностью белые костюмы. Они безмолвно вручают нам по стеклянному флакону и открывают двери.

– Что это? – шепчет Эдвина, потряхивая флакон.

– Скажу, когда окажемся внутри, – говорю я, засовывая свой флакон в карман брюк. Мы переступаем порог, и дворецкие закрывают за нами двери. Гнетущее предчувствие проникает в самую глубь моих костей, когда мы входим в слабо освещенный коридор, воздух в котором густ от дурманящего аромата благовоний. Впереди доносятся приглушенные звуки, и мои мышцы напрягаются. Мне уже отчаянно хочется рвануть обратно. Воспоминания о том единственном разе, когда я бывал в северном крыле, всплывают в памяти, но я пытаюсь отогнать их. Сейчас дело не во мне. Дело в Эдвине. Ей не следовало быть здесь одной. Чем скорее она увидит, что это за место, тем скорее мы сможем уйти.

Звуки становятся громче и отчетливее с каждым шагом, и вот коридор приводит нас в широкую круглую комнату. Стены уставлены несколькими большими нишами, в каждой из которых – разная мебель: здесь диван, там набор кресел, в другой – качели. В каждой нише извиваются обнаженные тела, представляя собой живую художественную инсталляцию. По всей комнате расставлены различные предметы мебели, где гости могут создать собственные произведения искусства. Стоны, кряхтение и вздохи смешиваются воедино, создавая весьма тревожную симфонию публичного наслаждения.

Тошнота сжимает желудок. Дело не в том, что это зрелище вызывает у меня отвращение. В сексе нет ничего отвратительного. Он прекрасен. Приятен. Но у меня есть свои причины не любить это место, и возвращение сюда заставляет воспоминания всплывать на поверхность. Паника. Унижение. Стыд.

– О! – Шокированный голос Эдвины становится желанным отвлечением.

Я поворачиваюсь к ней, ища утешение в том, как она подталкивает дужку очков выше на переносице. Я привык к этому жесту, особенно после того, как наблюдал за ней с другой стороны кафедры на сегодняшней встрече. Знакомое зрелище погружает меня в чувство безопасности. Затем, когда вспоминаю, зачем я здесь, меня охватывает яростное желание защитить ее.

Рот Эдвины приоткрывается, глаза расширяются.

– О боже мой. Это что, оргия?

Я потираю подбородок, сопротивляясь желанию спрятать все лицо за ладонью.

– Это клуб для вуайеристов.

– Это… это же…

– Мы можем уйти, – тихо говорю я. – Мы пойдем назад тем же путем и сделаем вид, что этого никогда не было. Я могу держать тебя за руку, если у тебя подкашиваются ноги, и клянусь, не буду дразнить тебя этим…

– Это невероятно!

Я моргаю, глядя на нее, застигнутый врасплох ее реакцией. Она подходит к ближайшей нише, где мужчина сидит позади девушки на бархатном диване. Постукивая пальцем по подбородку, она оценивает пару с разных углов.

– Это может быть Ханна, а это Тимоти, – говорит она мне, когда я подхожу к ней. Я понятия не имею, кто, черт возьми, такие Ханна и Тимоти и зачем она мне это говорит, но, если я не ошибаюсь, она уже упоминала эти имена, когда была пьяна.

Она поднимает ладонь и шевелит пальцами, наклоняясь ко мне поближе.

– Видишь, как он держит пальцы? Это гениально. Прекрасно. Я могу это использовать.

Она подходит к следующей нише. Я… ошеломлен. Она единственный человек во всей этой комнате, кто комментирует публичный секс, словно это всего лишь картина на стене. Почти все остальные либо засунули руки в брюки или под юбки, либо соединились парами на разных предметах мебели.

Эдвина – самая странная женщина, которую я когда-либо встречал.

С опозданием следую за ней к следующему «экспонату», стараясь смотреть на нее как можно больше, засунув руки в карманы, чтобы создать хотя бы подобие небрежности.

– У него телосложение того затворника-барона, – говорит она, указывая на мужчину-фейри, который входит в свою темноволосую партнершу, прижав ее к стене ниши. – А она – почти вылитая моя гувернантка из той книги. Посмотри, как он сжимает ее волосы в кулаке.

Как и в тот раз с жестом «проникновения пальцами», она повторяет движение мужчины, сжимая в кулаке воображаемые темные пряди своей возлюбленной.

Она качает головой, и ее лицо полно томления.

– Это сделало бы сцену в катакомбах намного лучше. О, но положение ее рук тоже отличное!

Устремив взгляд на пару, она поворачивает корпус в мою сторону – ее движения скованны и почти механистичны, – а затем подходит вплотную. Я резко вдыхаю, когда одна из ее рук ложится мне на бок. Она хмурит брови, все еще глядя на пару, и прижимает свое тело к моему. Затем Эдвина повторяет движение другой руки женщины, заводя свою мне за шею и запуская пальцы в кончики моих волос.

Я так поражен этой внезапной близостью, что замираю. Громкий удар сердца и дрожь, пробежавшая по телу, когда ее пальцы нежно впиваются мне в кожу головы, – первые приятные ощущения с тех пор, как я переступил порог этой комнаты.

Она тяжело вздыхает:

– Все не так. Я ниже ее, и ты не поднял меня к стене…

Слова обрываются, когда ее взгляд наконец отрывается от пары и встречается с моим. Эдвина издает приглушенный вскрик, глаза округляются, пока она осознает нашу близость, положение ее рук. В этот самый странный момент меня охватывает желание вытащить руки из карманов и обхватить ее за талию, удержать здесь, рядом со мной. Но мгновение слишком коротко, и она отскакивает от меня, словно я ее обжег.

– Прости, – пискляво выдыхает она, прикрывая ладонями губы, в то время как ее щеки заливаются густым румянцем.

Я прочищаю горло, чтобы сказать ей, мол, все в порядке, я вовсе не возражал стать ее подопытным, когда к ней приближается сатир. Его гуманоидная верхняя часть тела перевита мышцами, каждый дюйм кожи блестит, словно покрытый маслом. Нижняя часть покрыта бурой шерстью, а ноги заканчиваются копытами. Он почтительно кивает ей и жестом указывает на пустой диван.

– Не желаете присоединиться ко мне?

Мои руки мгновенно оказываются вне карманов, пальцы сжаты в кулаки. Я в шаге от того, чтобы встать между ними, но останавливаю себя. Кто я такой, чтобы вмешиваться? Я ошибался, когда предположил, что Эдвина слишком чопорна и слишком человечна для северного крыла. Ей здесь нравится, и она имеет полное право насладиться этим еще больше, если того пожелает.

Она смотрит то на сатира, то на диван, то снова на сатира. Ее глаза скользят по нему, с явным восхищением рассматривая эту впечатляющую демонстрацию блестящих мышц. Возможно, и я нашел бы это привлекательным, если бы мне не было так чертовски не по себе здесь. Ее взгляд опускается туда, где мясистый торс сатира переходит в покрытые шерстью бедра, и там ее внимание замирает. Зацепившись за его довольно внушительный – и довольно эрегированный – орган.

– О, ты… ты уже готов. Прямо… сейчас.

– Я бы хотел почувствовать твой рот на себе, – заявляет он.

Ее взгляд мгновенно возвращается к его лицу, и розовые щечки мгновенно белеют.

– Мой? Мой рот?

– Да, прелесть.

Она понижает голос и тревожно бормочет:

– Стоит ли? Это… это было бы исследованием, полагаю. Но… но, эээээ…

Побоявшись, что этот звук будет звучать в моих ушах вечно, я поддаюсь своему побуждению встать между ними. Повернувшись к Эдвине, говорю:

– Если ты думаешь, что это хороший способ заработать очко в нашем пари, подумай еще раз. Наши условия требуют обмена близостью за закрытыми дверями наших спален. В северном крыле нет закрытых дверей, Вини, а наши спальни – в общежитии.

Облегчение на ее лице очевидно. Она наклоняется в сторону, чтобы обратиться к сатиру:

– Мне придется отказаться, но я очень ценю твое предложение.

Он снова отвечает ей джентльменским кивком, а затем удаляется, чтобы сделать предложение следующей кандидатке.

– Ему стоит быть осторожнее, – говорит она тихим голосом. – Этой штукой можно и глаз выколоть.

Она почти моментально оправляется от взаимодействия с сатиром и переходит к восхищению эротической инсталляцией в следующей нише, где пара делит большое кресло с высокой спинкой.

Эдвина издает возбужденный вздох, дергая меня за рукав.

– О, посмотри, с какой нежностью он уделяет внимание соскам своей возлюбленной! Разве это не восхитительно? Что бы я отдала, чтобы иметь сейчас перо и блокнот!

Женщина в нише открывает глаза и хмурится, видя, как близко подобралась Эдвина в своем визуальном исследовании.

Я оттягиваю ее назад, слегка коснувшись плеча.

– Знаешь, этот клуб, может, и процветает на вуайеризме, но твое внимание уже граничит с вторжением.

Она наконец замечает недовольный взгляд женщины и складывает руки в извиняющем жесте. Однако ее взгляд лишь становится интенсивнее, когда пара возвращается к любовным утехам. Голос Эдвины понижается до шепота, слова замедлены и полны томления.

– Он провел своим бархатным языком по затвердевшему розовому бугорку ее соска…

– Не комментируй, – выдыхаю я сквозь зубы. – Черт возьми, ты ставишь в неловкое положение…

– Уильям, это ты? – Женский голос заставляет мой позвоночник задеревенеть.

– Проклятье.

Мередит – последняя, кого я хочу видеть. Подгоняемый паникой, я беру Эдвину за руку и тяну ее через всю комнату к коридору на другом конце. Тот полнится комнатами без дверей, из которых доносятся еще более громкие стоны, шлепки плоти и сдавленные возбужденные вздохи. Я быстро тащу Эдвину на другую сторону, где нас встречает благословенно прохладный бриз. Здесь освещение еще тусклее, а дверные проемы завешены прозрачными занавесями.

Мы врываемся в один из проемов на круглый балкон, но его балюстрада уже занята. Оголенная дриада с зелеными лиственными волосами восседает на перилах, запрокинув голову, балансируя в шатком равновесии, в то время как ее возлюбленный – судя по зеленой чешуйчатой коже, ящер-фейри – пирует между ее раздвинутых ног.

– Ууух! – восклицает Эдвина, заставляя пару вздрогнуть. Дриада почти теряет равновесие на перилах, прежде чем вновь обрести его. – Это так опасно, но так сексуально!

Я утаскиваю ее прочь как можно быстрее. К счастью, следующий балкон пуст. Дыша медленно и глубоко, я набираю полные легкие успокаивающего воздуха. Подойдя к балюстраде, упираюсь предплечьями в перила и опускаю голову, пытаясь восстановить самообладание. Сейчас я настолько далек от образа Уильяма-Поэта, что это смешно.

Относительная тишина на балконе успокаивает мой бешеный пульс. Легкий ветерок приглушает звуки наслаждения, доносящиеся изнутри, а музыка снизу дает мне возможность сосредоточиться на чем-то другом.

Спустя несколько мгновений Эдвина подходит ко мне. Она прислоняется к балюстраде и изучает меня с нахмуренным лбом.

– Ты в порядке, Уильям?

Ее мягкий тон в сочетании со звуком моего имени – не Уилли, не мистер Хэйвуд – успокаивает меня еще сильнее. Однако все, на что я способен, – это кивок.

– Я была слишком поглощена, чтобы заметить раньше, но тебе здесь не нравится, да? Чересчур возбуждающе? Твои… твои мужские побуждения слишком сильны? Я не буду стыдить тебя, если у тебя эрекция. Я во всех подробностях разглядела орган того сатира, Уилл. Не думаю, что тебе стоит беспокоиться о том, чтобы удивить меня тем, что там у тебя под штанами.

– Ты только что превратила попытку утешить меня в укол по моей мужской состоятельности?

– Укол – это подходящее слово… прости! Мне не стоит дразнить тебя, когда ты в таком жалком состоянии. Просто это слишком легко.

Мои губы растягиваются в усмешке, и я поворачиваюсь к ней лицом. Она права. Дразнить друг друга – легко. Легко, как дышать, и так же привычно. Несколько колких слов от нее, даже искусно завуалированных, – и я уже чувствую себя нормальным «собой». Не своей фальшивой личиной, а просто собой. Пока что этого достаточно.

Ее брови смыкаются, и она делает шаг ближе. Одна рука ложится мне на бицепс, и я вспоминаю, как она касалась меня ранее. От этого мой пульс учащается, но теперь это ощущение куда приятнее, чем лихорадочная гонка сердца, которую я испытал, услышав голос Мередит.

– Но серьезно, – говорит она. – Ты в порядке?

– Да. Просто… у меня есть история, связанная с этим местом, и она напоминает мне о вещах, которые я предпочел бы забыть.

Эдвина убирает руку, и на этом месте без ее прикосновения остается лишь холод.

– Та женщина, что назвала твое имя… она твоя бывшая возлюбленная?

– Нет, не совсем. – Я колеблюсь, стоит ли что-то рассказывать. С какой стати? Ей необязательно это знать. Но я хочу, чтобы этот пузырь спокойствия продлился, пусть и ненадолго. – Я участвовал в мероприятиях северного крыла лишь однажды.

Ее лицо оживляется.

– И как? Это было познавательно? Поучительно? Нет же, дуреха. – Она шлепает себя ладонью по лбу. – Конечно, тебе это не понравилось. Это ты и пытаешься мне сказать, да?

– В общем, да, но твои первые догадки недалеки от истины. Северное крыло – это не просто клуб для вуайеристов. Оно также помогает актерам преодолеть страх сцены. Если актер может участвовать, получать удовольствие и исполнять что-то столь же интимное, как секс, на публике, то уж на сцене перед зрителями он и подавно сможет. По крайней мере, таков всегда был замысел Грейсона. Как я уже говорил, Грейсон был моим наставником. Хотя он и не связан с университетом, он всегда устраивал вечеринки для студентов и выпускников и делал все возможное, чтобы поощрять различные виды искусств. Его советы помогли мне стать одним из самых высоко оцененных актеров в школе. Меня считали блестящим. Зарождающимся вундеркиндом. Будущей звездой Фэйрвэйва. Была лишь одна вещь, в которой я терпел неудачу, когда дело касалось актерской игры, – это любовные сцены.

Она хмурится.

– То есть…

– Будь то поцелуй или сцена любовной близости, я впадал в ступор. Несмотря на мой немалый сексуальный опыт в личной жизни, это было единственное, что я не мог сымитировать на сцене. Единственное, что превращало мои актерские навыки в ничто.

– А, да, – говорит она. – Потому что чистокровные фейри не могут лгать. Значит, ты не мог притвориться влюбленным. Но тогда… как фейри вообще становятся актерами, если они не могут лгать?

– Самые талантливые актеры-фейри могут говорить и делать что угодно во время сценического выступления, не будучи скованными магией, которая не позволяет нашему виду лгать. Если они могут без труда перевоплотиться в другую личность, они могут произносить то, что является правдой для этого персонажа, даже если это противоречит их обычному «я». Я был одним из таких талантливых актеров. – Я опасно близок к тому, чтобы раскрыть то, что известно немногим: что я могу применять эти таланты и за пределами сцены.

– Поразительно, – говорит она. – Значит, ты можешь лгать, но только когда выступаешь. Тогда в чем же была причина? Я видела, как ты флиртуешь с незнакомцами. Не могу представить, что все сильно по-другому, когда дело касается сцены.

– Флирт – это просто. Поцелуй – другое дело, по крайней мере для меня. Я просто не могу поцеловать кого-то, к кому не чувствую подлинного физического влечения, кем бы я ни притворялся. Поэтому я всегда соглашался на роли без романтики – или, по крайней мере, без сцен с поцелуями. Затем два года назад мне дали пробы на роль, которая могла сделать меня звездой первой величины по всему острову. Роль, которая могла изменить мою жизнь. Роль, которая положила конец моей карьере.

Я сжимаю челюсть. Не хочу говорить следующее. Не должен говорить. Но признание срывается с моих губ прежде, чем я успеваю остановиться.

– Этой пьесой была «Гувернантка и Распутник».