Когда приходишь вовремя – что неудивительно, – ощущение весьма умиротворяющее. Никакой суеты. Никакой беготни. Никакой мольбы к судьбе повернуть время вспять. Немаловажно и то, что от моей комнаты до места назначения – всего три минуты неспешным шагом. Скромная комната в общежитии, которую мы с Джолин делили прошлой ночью, была такой уютной, так до боли напоминала ту, в которой я жила, будучи студенткой в Бреттоне, что порой я и вовсе забывала, что нахожусь в землях фей. Я было подумала, что Гиперионский университет – заведение сугубо человеческое, но, переступив порог университетской библиотеки, я вновь окунулась в ослепительное великолепие волшебства фейри.

Вход ведет в величественный атриум, который больше напоминает оранжерею, чем библиотеку. Белый мрамор полов пронизан золотыми прожилками, а кадки с растениями и цветами обрамляют широкий круглый фонтан. По бокам атриума уходят ввысь несколько этажей бесконечных стеллажей цвета слоновой кости, с галереями, окаймленными мраморными балюстрадами и колоннадами.

Я возвращаю взгляд к атриуму и внимательнее рассматриваю фонтан. Струящаяся вода создает умиротворяющую симфонию, низвергаясь с мраморных изваяний в его центре. Я делаю шаг ближе и изучаю три человеческие фигуры, из которых состоит скульптурная группа. Я ахаю, узнавая черты ближайшей из них. Это Ананда Бадами, одна из величайших писательниц всех времен! С более сдержанным, но не меньшим волнением я узнаю две другие персоны рядом с ней. Грант Фартинг, поэт. Сильвен Рашворт, лауреат премий, романист. Мое сердце переполняется теплом, когда я вижу их здесь, в самом центре, словно ангелов-хранителей этого драгоценнейшего прибежища литературы и познания.

Отвести взгляд почти что мучительно, но внезапное движение вырывает меня из оцепенения. Я поднимаю глаза к стеклянному потолку, залитому теплым золотистым светом, и замечаю бледно-голубые крылья. Птицы, размером и повадками похожие на ласточек, кружат под сводами, рассаживаясь на статуях у самого потолка или в зарослях зелени. Меня могла бы обеспокоить мысль о беспорядке, который они могут устроить, но мерцающая дымка, тянущаяся за ними шлейфом, говорит о том, что птицы эти – не простые. Должно быть, они из фейского рода, а сама дымка… не она ли поддерживает в зале эту приятную прохладу?

Мистер Филлипс предупредил меня, что сегодня, на встрече с читателями, нет нужды одеваться с оглядкой на зной. Пока я шла сюда из общежития, боялась, что он надо мной подшутил, но теперь понимаю – он был прав. Мое зеленое платье из тафты с длинными рукавами как нельзя лучше подходит для этого освежающего микроклимата.

Я все еще не оправилась от благоговейного трепета, но задерживаться слишком долго не смею. В конце концов, это один из тех редких случаев, когда я пришла вовремя, и я хочу этим воспользоваться, расставить все на своем столе. Я следую указаниям Монти и спешу к дальнему концу атриума. Там нахожу скромную круглую кафедру, которая, как я полагаю, используется для лекций приглашенных гостей или таких событий, как сегодняшнее. На платформе стоят два стола, и я не удивлена, увидев, что на столе Уильяма уже аккуратно выстроены стопки книг.

Когда Монти заходил в мою комнату, чтобы убедиться, что я готова к мероприятию, Уильям уже был здесь и расставлял свои книги. Слава богу, что его сейчас нет рядом и за то, что наши места не так близко друг к другу. На этот раз наши столы стоят друг напротив друга по разные стороны кафедры.

Я подхожу к своему столу и вижу несколько ящиков, полных моих книг. Коробки вскрыты, но ни одна книга не выставлена. На этот раз со мной нет Дафны, чтобы помочь, но я вполне могу справиться сама. Нахожу ящик, который заполнен лишь наполовину, – в нем остатки с автограф-сессии во Дворе Ветра, а также ручка, чернильницы… и мои неудобные туфли. Похоже, Уильям блефовал, когда угрожал выбросить их, если я не возьму его дурацкую книгу. Что ж, он оказал бы мне услугу, избавившись от них. Мне придется сделать это самой после подписания. Оставив туфли-которые-я-никогда-не-надену-снова в ящике, я достаю свои книги и с художественным чутьем расставляю их на столе. И лишь затем понимаю, что одна из книг явно лишняя.

Среди моря моих прекрасных обложек лилового оттенка виднеется томик в зеленом переплете. Я хмурюсь, тотчас узнавая его. Выходит, не одни лишь туфли вернул мне Уильям. Я извлекаю вторженца из своей стопки и с сердцем перелистываю до титульного листа. Первое, что нахожу, – это бледно-розовый лепесток, хотя я и понятия не имею, как он там оказался. Убираю его, позволяя упасть на пол, и читаю страницу. Разумеется, я нахожу начертанное «Эд», где буква «д» завершается размашистым росчерком. Но это не все, что написано на странице. Ниже значится: «Мне нравится похабщина и чепуха».

Я издаю возмущенный вздох. Наглый мерзавец. Снимаю крышку с чернильницы с гораздо большей силой, чем требуется, и торопливо макаю перо. Под посланием Уильяма я вывожу: «Что ж, а вот ты мне не нравишься. Как и твоя книга. Хватит пытаться вручить ее мне».

Затем я решительно направляюсь к его столу и швыряю книгу на стопку.

Закончив расставлять книги на столе, я проверяю карманные часы. До начала сессии осталось тридцать минут. Я сдерживаю взвизг возбуждения и почти что припрыгиваю, отправляясь на поиски отдела с любовными романами. Выпросив указания у стойки регистрации, я нахожу то, что ищу, на втором этаже. Отдел не такой большой, как я надеялась, для столь величественной библиотеки, но жаловаться не приходится. Здесь на полках стоят некоторые из моих любимых романов и даже четыре моих собственных! Я открываю «Гувернантку и герцога», широко улыбаясь, пока подсчитываю имена на формуляре. Подумать только, столько студентов уже познакомились с впечатляющим достоинством герцога.

Возвращаю свою книгу на полку и ищу ту, которую еще не читала. Я провела здесь уже добрых десять минут, а значит, скоро нужно будет возвращаться к кафедре. А пока, возможно, я смогу определиться со следующим чтением…

Вот! Я замечаю название на тканевом корешке книги, которую давно хотела раздобыть. Она стоит на полке над моей головой, и этот конкретный экземпляр отодвинут достаточно далеко, чтобы оказаться в пределах моей досягаемости. Я встаю на цыпочки и вытягиваю руку, пока кончики пальцев не касаются корешка…

Я вздрагиваю, коснувшись не ткани, а живой плоти. Мой взгляд опускается, и в нем загорается недовольство, когда я обнаруживаю рядом Уильяма. Книга уже в его руке, но вместо того, чтобы передать ее мне, он открывает ее.

– Существует такая штука, называется «лестница», – говорит Уильям, просматривая титульный лист.

– Я бы и сама достала, если бы ты не вмешался. Можно мне теперь книгу?

Он прислоняется плечом к стеллажу.

– «Король-Олень и его Очень Большое Королевство». Что это вообще за название?

– Это пародия, но она отдает должное жанру романтики. Довольно откровенная и увлекательная, но тебе не понять. – Я выхватываю книгу из его рук и поворачиваюсь к нему спиной.

– Снова исследуешь искусство соблазнения?

Я цепенею, в ужасе от того, что он каким-то образом нашел мою записную книжку. Но нет, скорее всего, он просто сделал вывод из тех вопросов, что я задавала Монти.

Его голос становится тише.

– Вини, я знаю, что ты не справляешься с этим пари.

– Я не… – Я резко оборачиваюсь к нему лицом, но не могу вымолвить ни слова, увидев понимающий блеск в его глазах.

Он наклоняется, приближая свое лицо опасно близко.

– Я знаю твой секрет, дорогая. Ты рассказала мне его той ночью.

– Я была пьяна, – задирая нос, отвечаю я.

– Ты была уязвима и честна. – На мгновение насмешливый тон покидает его голос. – Тебе не нужно притворяться иной.

– А что же насчет твоего секрета?

Его осанка мгновенно становится жесткой.

– Моего? Какого?

– Ты сказал, что ты тоже самозванец.

Он опускает голову – то ли от облегчения, то ли от забавы. Когда его взгляд снова встречается с моим, в глазах плещется веселье.

– Это не то, о чем ты подумала. Я не притворяюсь, когда речь заходит о моем романтическом опыте.

– Так в чем же ты притворяешься?

Он отвечает мне холодной усмешкой.

– Мои секреты для тебя не имеют значения. Важно то, что я пытаюсь сделать тебе добро. Мне никогда не следовало заключать сделку, пока ты была пьяна, и я готов это исправить. Скажи слово – и я аннулирую наше пари.

Мои глаза расширяются.

– Ты можешь это сделать?

– Я – та самая фейская сторона в нашей сделке. Я – причина, по которой наше пари обладает магической силой. Но поскольку это пари с взаимными условиями, предложенное третьей стороной, а не односторонняя сделка, которую создал я, мне необходимо твое согласие, чтобы его расторгнуть. Тогда мне останется лишь устно освободить тебя от наших обязательств, заявив, что все условия теперь недействительны. После этого мы сможем вести себя как цивилизованные взрослые люди.

Часть меня жаждет принять его предложение. Я уже знаю, что наше пари – безумие. Я могу протестовать против стандартов общества, навязываемых женщинам, но это не отменяет того факта, что я выросла в человеческом обществе. Несмотря на все мои попытки сбросить с себя бремя приличий, во мне все еще живут многочисленные слои всего того, что общество так старалось во мне воспитать. Один голос называет меня старой девой. Другой – клеймит мои прошлые романтические отношения как распутные. Я ненавижу эти голоса и все же невольно сжимаюсь под их напором.

Но я не хочу сжиматься. Я хочу быть больше, чем эти ярлыки и эти голоса.

Больше всего на свете я желаю получить тот контракт. Если мы расторгнем наше пари, мне придется полагаться исключительно на продажи. Учитывая его фору с первой недели тура, как я могу надеяться обогнать его? У нас была лишь одна совместная автограф-сессия, и нет никакой гарантии, что остальные пройдут лучше. Даже после того, как мои читатели вернулись в «Полет Фантазии», узнав, что я приехала, моя явка была смехотворной по сравнению с явкой Уильяма. А как же мои исследования? Это пари преследует не одну цель, и я не могу рисковать потерять его сейчас.

Я делаю глубокий вдох, собираясь с духом, и встречаю его взгляд.

– Мы сохраняем нашу сделку.

Его маска трескается, и он издает напряженный стон.

– Черт возьми, Вини. Почему ты так решительно настроена…

Я взъерошиваюсь, уверенная, что знаю, что он пытается не сказать.

– Запятнать свою добродетель? Умалить ценность как женщины?

– Досаждать мне, – сквозь зубы произносит он.

Я моргаю, глядя на него, на гнев в его холодных синих глазах, на напряженность в его челюсти. Мой пульс учащается.

Он упирается рукой в полку рядом с нами и наклоняется ко мне.

– Почему ты так отчаянно хочешь этот контракт, а? Ты уже опубликовала… сколько, пять книг?

– Семнадцать.

– И как минимум одна была адаптирована для сцены. Ты успешна, разве нет? Возможностей полно. Зачем ты должна бороться со мной за этот контракт?

От того, как он говорит о контракте, будто имеет на него право, мои жилы прожигает гнев. Это он борется со мной. Знакомый дискомфорт шевелится в груди, и я не сдерживаю шквал слов, вырывающихся из моих уст.

– К твоему сведению, Уилли, я не получаю никаких денег за книги, которые публикую в Бреттоне. Пара монет там, пара здесь. Маленький тираж. И никакого роста гонораров, который указывал бы, что я получаю хоть грош за театральную адаптацию. Каждая рукопись, которую я приношу своему издателю, заканчивается торгом и напоминанием, что я зарабатывала бы больше, если бы писала книги получше. Знаешь, что мой издатель считает «книгами получше»? Литературные произведения с моральным подтекстом. Поучительные истории. Романы, по его словам, делают общество глупее, и он соглашается публиковать их только потому, что на них есть хоть какой-то спрос. Но знаешь, что сделало бы мою работу еще лучше? Если бы я была мужчиной. Если бы я перестала писать о вздымающихся мужских достоинствах и просто обзавелась бы одним между ног. По крайней мере, если бы я просто убрала одну букву в конце своего имени и публиковала снобские нравоучительные произведения как Эдвин Дэнфорт, я бы чего-то стоила в Бреттоне.

Он смотрит на меня, словно видит впервые, с отвисшей челюстью и нахмуренным лбом.

Я продолжаю:

– Теперь ты понимаешь, почему я могу быть вне себя от радости при мысли о том, что меня будут уважать такой, какая я есть? Почему я готова на все, чтобы воспользоваться возможностью, которая может вытащить меня из безвестности? Я не богата, Уильям. Я боролась за каждую заработанную монету и никогда не знала вкуса славы до сих пор. Знаешь, каково это – иметь мечту почти в пределах досягаемости, а потом смотреть, как появляется какой-то высокомерный мерзавец и пытается отнять ее?

Его выражение лица становится жестким.

– Контракт с самого начала должен был быть моим, – говорю я. – Тебя здесь даже не должно было быть.

Он усмехается.

– Ты же, с другой стороны, могла бы прибыть вовремя.

– Я потерпела кораблекрушение. То есть мой корабль попал в шторм… мне не нужно объяснять это тебе. Факт остается фактом – ты вцепился в мой тур как клещ.

– Ты ошибаешься, – говорит он, качая головой. – Этот тур должен был быть моим. Мне его предложили за несколько месяцев до того, как ты вообще подписала контракт с «Флетчер-Уилсон». Тура не было в моем контракте, но мы достигли устного соглашения. Затем моя новая книга провалилась в продажах, и тур предложили тебе. Мне пришлось лично умолять мистера Флетчера пересмотреть решение. Так случилось, что он в тот момент как раз получил телеграмму о твоей задержке.

Я хмурюсь.

– Как это возможно, что твоя книга провалилась? Она же есть у каждого.

– Потому что я добился этого за считаные недели. Я организовал интервью в каждой газете на острове, которую смог уговорить написать обо мне. Появлялся в местных книжных магазинах. Подстегивал спрос своим лицом, своей репутацией. Я обеспечил взлет своей книги в рейтингах и принес эти данные, когда умолял мистера Флетчера о туре. Я убедил его, что мне нужно больше личных встреч, чтобы продать эту книгу массам. И оказался прав.

Я бросаю на него уничтожающий взгляд.

– Ты и вправду соблазняешь своих читателей. Своим лицом и личностью.

– Да.

– Никому не нравится твоя поэзия; им нравится твое внимание.

Его глаза темнеют.

– Поэзия блестящая и прекрасная. Ты бы знала, если бы у тебя был хоть какой-то вкус.

Я качаю головой.

– Не могу поверить, что это твоя причина желать этот контракт. Обольщать читателей своим лицом, а не словами.

– Причина вовсе не это.

– Да? Тогда просвети меня.

– Мне не нужно тебя просвещать. Мои причины тебя не касаются.

– То есть они пустяковые.

Он фыркает.

– Едва ли.

– Тогда что же может быть настолько важным…

– Моя сестра.

Уильям произносит эти слова так яростно, что мне требуется мгновение, чтобы их осознать. Затем он резко смыкает губы, и глаза его расширяются от собственного признания. Его челюсть напрягается, он отводит взгляд и прислоняется к книжному шкафу.

– У меня есть сестра по имени Кэсси, – говорит он, и его тон ровен, несмотря на отчаяние, застывшее на лице. – Я ее единственный опекун. У нас гора долгов, но все они записаны на нее. Я работал на нескольких работах, чтобы выплатить их, но этого было недостаточно. Продажи «Портрета Июня» спасли ее от работного дома, но часть долгов осталась. Если мы не погасим их в этом году, мы не сможем оплатить ее обучение в колледже.

Если он рассчитывал вызвать жалость, то, осмелюсь сказать, он ее добился. Если Уильям ее единственный опекун, значит, их родители либо бросили их, либо умерли. Кроме того, сама мысль о том, что женщина, стремящаяся получить образование, может быть лишена этой возможности, разрывает мне душу.

– Она всегда может найти работу, – говорю я, но не могу скрыть гримасу. Не то чтобы у меня был опыт с традиционной занятостью.

И тут в моей груди разверзается бездонный колодец вины.

Возможно, я и сталкивалась с трудностями в карьере и своей долей несправедливости, но я не могу сказать, что жила непривилегированной жизнью. Мои годы в колледже оплатил старший брат. Хотя я сама оплачиваю свою квартиру и повседневные расходы, у меня всегда есть родовое поместье, куда можно вернуться, если дела пойдут плохо. Я считалась бы собственностью своих родителей и должна была бы подчиниться их правилам, то есть выйти замуж и отказаться от карьеры. И все же, пусть это и участь, которую я ненавижу, она не самая худшая из возможных.

– Я не хочу, чтобы она искала работу, – говорит Уильям. – Она… она не совсем здорова. Виды занятости, доступные молодой женщине без высшего образования, скорее всего окажутся слишком изнурительными для ее организма. Что важнее, я хочу, чтобы она жила своей мечтой, пока у нее есть время…

– А вот и вы двое, – вставляет Дафна, подкрадываясь к нам.

Я моргаю, разум застревает на том, что Уильям собирался сказать. Что-то о времени. Времени для чего?

– Я ожидала, что эта опоздает, – говорит Дафна, склоняя свою пушистую голову в мою сторону, – но и вы тоже, мистер Хэйвуд? Сессия вот-вот начнется.

Тревога пробегает по мне волной. Я не могу опоздать после того, как пришла вовремя! Вспоминаю о книге в руках, но прежде чем успеваю встать на цыпочки, чтобы попытаться вернуть ее на полку, Уильям делает это за меня. Не сказав ему ни слова благодарности, я бросаюсь вслед за Дафной, направляющейся к лестнице, но что-то задерживает меня. Я смотрю на свое запястье, где Уильям слегка сжал ткань рукава. Вид его длинных тонких пальцев, обхвативших мой зеленый манжет, заставляет мое сердце бешено застучать.

– Попроси меня прекратить это, – произносит он, и в его голосе звучит мольба. – Давай отменим пари.

Беспокойство на его лице почти берет надо мной верх.

Почти.

– Возможно, ты и вызвал во мне толику сочувствия, – отвечаю я, – но я не сдаюсь. Теперь я вижу, что у нас у обоих есть причины бороться, но твои не отменяют моих.

– Давай хотя бы будем бороться честно.

– Честно? В духе того, как ты накрутил цифры продаж еще до начала этого тура?

– Да, это честно. В сто раз честнее нашего идиотского пари. Оно не имеет ничего общего с нашим искусством.

– Ты ведешь себя так, будто это я заставила тебя пойти на пари, хотя это ты сам меня подстрекал! Почему ты так против этой сделки, за которую несешь равную со мной ответственность?

– Это вопрос гордости. Я хочу победить благодаря своим усилиям в продажах, а не в соблазнении. Разве это не задевает и твою собственную гордость?

– Задевает, но это наименьшая из всех обид. Знаешь, что задевает ее сильнее? Что ты продаешь больше книг, чем я. Что ты знаешь мой секрет и имел наглость о нем напомнить. Что ты думал, будто тебе будет так легко убедить меня расторгнуть наше пари.

Он фыркает.

– Да, потому что я считал тебя разумным существом. Если не внешне, то хотя бы в душе.

– Разумным. В том смысле, что ты думал, будто где-то в глубине души я пойму, что никогда не смогу выиграть пари против тебя? – Я одариваю его самой фальшивой, самой холодной своей улыбкой. – Малыш Уилли, никогда не недооценивай писателя, у которого мозги заточены под исследования.

С этими словами я высвобождаю запястье из его хватки и следую за Дафной вниз по лестнице.