Нет, нельзя сказать, чтобы она тяготилась всей этой ситуацией, вовсе нет. Чего тяготиться, когда по-другому поступить просто не можешь? Ведь не скажешь человеку: мол, двери мои для тебя закрыты, не лезь! Тем более если человек в тебе страстно нуждается.

А Саша в ней нуждалась. Саша, Саша… Маленький воробушек, птичка глупая. Птичке очень хочется почирикать, про себя рассказать, погреться, залететь в теплую открытую форточку.

Нет, конечно, Женя очень Сашеньку любит! Это даже не обсуждается. Но любит по-мужски. Как свою жену, как мать будущих детей. Но женская душа так уж устроена – ей обязательно надо с другой женской душой соприкоснуться, посидеть, поговорить, посплетничать. Про себя рассказать то, что мужу не всегда и расскажешь. Не потому, что он слушать не станет, а потому, что не все поймет.

Да ведь и мужики тоже. Иногда друзьям такое про себя выдадут, что жена страшно удивится, если услышит. И при этом они замечательные друг для друга муж и жена.

Однажды вот так и Саша принялась ей рассказывать с горечью, как в детстве жила. И было видно, как хочется ей все это рассказывать, как много всего накопилось в памяти. Торопилась, слова проглатывала, слезы ладошками утирала и рассказывала, рассказывала!

– Мама так долго болела, так умирала трудно… А папы все время дома не было! Ко мне соседка пришла и сказала, что у него уже другая женщина есть, что он с ней все время проводит. Еще и оправдывать его принялась! Что ты, мол, Саша, он же мужик! Ну вот скажи мне, Дина, разве это его оправдывает? Ну как так можно было, а? Неужели ему не стыдно было, маму не жалко было?

– Я не знаю, Сашенька. Наверное, и впрямь нельзя его осуждать. Каждый по-своему переносит уход близкого человека, реакции у каждого разные. Может, он просто боялся, прятался так, не знаю… От горя убегал…

– Ага, прятался! Как страус головой в песок, да? Ничего не вижу, ничего не слышу, ничего знать не хочу? Даже не подумал, каково мне одной с мамой. Я ведь тогда только в шестом классе училась, что я могла понимать? Только и могла, что на него обижаться. Слабый он, бесхарактерный. Трус.

– Ну зачем ты так об отце…

– Конечно трус! Ты бы видела эту его… Новую женщину. Она же из него веревки вьет! Как она ему прикажет, так и делает! А он вокруг нее вьюном вьется – Люсенька да Люсенька… С мамой, между прочим, он совсем не таким был. Мама была добрая, тихая, спокойная. А эта… Она ведь не постеснялась к нам переселиться сразу, как маму похоронили! Ходила по дому как хозяйка, лицо такое брезгливое… А он опять ей в глаза заглядывает и чуть не подпрыгивает – Люсенька, здесь посмотри, Люсенька, туда глянь… А меня будто и нет, будто я лишний предмет мебели! И эта Люсенька на меня так же начала смотреть! И вела себя со мной как с лишней в доме.

– То есть обижала тебя, да?

– Лучше бы обижала! Она меня вообще в упор не видела! А папа ее всячески оправдывал: мол, Люсенька такая чуткая, она не хочет тебе в душу лезть!

– Может, она и впрямь этого не хотела?

– Да как же! Уж чем другим, а чуткостью эта Люсенька точно не страдает! Я же понимала, что она меня просто выживает из дома. Знаешь, как мне тяжело было, Дин?

Саша снова шмыгнула носом, и Дина попыталась ее остановить:

– Ну хватит, Саш, не надо. Не надо вспоминать, если тебе тяжело.

– Да не тяжело мне, еще чего! Мне просто обидно! Просто зло берет на отца – ну как он мог? Позволил ей мамины платья носить… Все фотографии мамины с виду убрал. Хорошо хоть не выбросил. Я потом нашла, себе забрала. Ну как, как его уважать после этого, скажи? Еще и на меня жутко сердился.

– За что?

– Ну, якобы я неуважение к его Люсеньке проявляю. А с какого перепугу мне ее уважать, интересно? Да я вообще старалась ее не замечать, жила на игноре! Не помню даже, как жила, так тяжело было. А потом с Женькой познакомилась и как-то снова жить начала. Он меня спас. Они со стройотрядом в наш город приехали, так и познакомились. Он мне ужасно взрослым казался! Я-то еще только школу оканчивала. Потом даже решила в Челябинск ехать в институт поступать. Чтобы вместе с Женькой быть. И чтобы подальше от мачехи. А она так обрадовалась, когда я сказала, что в другой город учиться уеду! Конечно, чего ей не радоваться? С глаз долой – из сердца вон. Еще и фразой такой противненькой меня проводила – мол, смотри, нам с отцом в подоле не принеси. Да если бы и принесла – какое ей дело? Она что мне, мать? Потом еще и на нашу с Женькой свадьбу заявилась. Я думала, у нее наглости не хватит, да куда там! Сидела вся такая вальяжная. Так и хотелось подойти и сказать ей что-нибудь резкое! И сказала бы, да отца жалко стало.

– И хорошо, что не сказала. Зачем? Пусть отец будет счастлив, он ведь сам себе такую женщину выбрал. Значит, ему именно такая нужна. Ты ведь его любишь, правда?

– Ну да… Он же отец. Куда ж я денусь?

– Вот и радуйся за него! И своей жизнью живи! Складывай свою судьбу по кирпичикам, мужа люби, детей рожай. Не надо обидой жить, неправильно это. Вот вдохни сейчас глубоко и скажи на выдохе: я рада, что ты счастлив, папа.

Саша кивнула, задумалась, улыбнулась. Потом снова глянула на Дину, произнесла тихо:

– Какая же ты умная, как хорошо с тобой. От тебя доброе тепло идет, как от мамы. Спасибо тебе.

– Ну что ты! Перестань. А когда тебе рожать, кстати?

– В феврале. Плохой месяц.

– Почему?

– Так год-то високосный, вдруг я двадцать девятого февраля рожу? В самый плохой день? И вдруг с малышом что-то случится?

– Да предрассудки все это, выбрось из головы! Ты родишь здоровенького, крепкого малыша, не сомневайся! А еще, знаешь… Примета есть. Надо обязательно смотреть на красивых людей, чаще смотреть. Прямо зависать на них взглядом! И тогда твой ребенок будет таким же красивым!

– Да? Ладно… Тогда я все время на тебе буду зависать, можно?

– Ой, тоже, нашла красавицу! В мои-то годы!

– Нет, ты очень красивая! И мама у тебя красивая. Такая вся благородная, как дама из какого-нибудь старинного романа. Знаешь, я даже иногда твоей мамы побаиваюсь. Вдруг ляпну что-нибудь глупое?

– Да ляпай, не бойся, – улыбнулась Дина. – А мама у меня, да, такая… Ее бабушка в свое время Смольный институт благородных девиц окончила. И детей своих по своим правилам воспитывала, и внуков. Ты только посмотри, как моя мама спину держит, в ее-то возрасте! А говорит как! Я ни разу не слышала, чтобы она на кого-то голос повысила или обругала как-то. У нее свои понятия сохранились о чести и достоинстве, нам они порой смешными кажутся, а она до сих пор так живет.

– Значит, она из благородных? Голубая кровь?

– Да нет, какая там кровь… Давно уже эта кровь нашей жизнью разбавлена. Она обычная женщина, обычной трудной жизнью жила. Я ж не об этом… Я о том, как она себя внутри чувствует. О сути, которую никто не видит.

– Так голубая кровь – то ведь и есть суть. Значит, и в тебе тоже есть голубая кровь! Вон ты какая…

– Какая? – смеясь, спросила Дина.

– Ну такая… Тоже по своим правилам живешь. Будто на отдельном острове. Вот я приду на твой остров, ты со мной говоришь. И так говоришь, что мне от тебя уходить не хочется. Но в то же время я понимаю, что это только твой остров. Не мой. Туманно я объясняю, да?

– Ну почему? Правильно все объясняешь. Каждый человек – это и есть отдельный остров, отдельное государство, со своими внутренними законами, со своей моралью, со своими флагами и знаменами. Это государство внимательно наблюдает, какие корабли заходят в его гавань. И если это пиратские корабли, то он их в свою гавань и не пустит, а корабли под хорошими флагами – пожалуйста, путь открыт.

– А я какой корабль? Не пиратский, надеюсь?

– Нет. Не пиратский. Ты легкая лодочка под белыми парусами.

– Ну да, куда мне до корабля. Я ж из простой среды вышла. Мои папа и мама всю жизнь в деревне прожили, в город переехали, когда школу в деревне закрыли. Не хотелось им меня в интернат отдавать. Мне кажется, маму этот город и сгубил. Если бы в деревне осталась, не заболела бы.

– Не надо так думать. Не надо брать на себя вину, которой нет. Не пугай судьбу, не надо. Вон как она тебя любит! Ведь ты счастлива, правда?

– Да, очень. Я Женьку очень люблю. И он меня. А скажи, Женина бабушка ведь тоже из благородных была?

– Почему ты так решила?

– Да я ее письма в дальнем ящике стола нашла. Не удержалась, прочитала. Таким языком написано, сейчас так и не говорят. Красиво звучит, как песня! А еще мне Женя говорил, что его бабушка с твоей мамой очень дружила.

– Да, они дружили. Помогали друг другу, советовались. Не было у них тайн друг от друга. Почти родными были…

Дина запнулась и замолчала, будто испугалась чего-то. И подумала про себя – да, не было у них тайн. А лучше бы были. Лучше бы Женина бабушка не знала ничего про Женю и про нее, про Тасю… Но теперь-то уж что об этом вспоминать?

А Саша продолжила задавать свои любопытные вопросы, не замечая ее растерянности:

– А правда, что Женина бабушка с невесткой не ладила? То есть с Жениной мамой? Я так думаю, что не особо ладила. Хотя Женя не любит говорить на эту тему. Я его сколько раз спрашивала – или отмалчивается, или уводит разговор в сторону.

– Ну и не спрашивай лишний раз. Если не хочет рассказывать, значит, у него есть на это причины. Не надо быть излишне любопытной, не надо прошлое ворошить. Зачем? Ведь Жениной бабушки уже нет.

– Да я понимаю! Просто хотелось бы знать, какой невесткой Женина мама была. Я ведь и сама невестка!

– То есть ты хочешь соотнести свои отношения со свекровью и отношения твоей свекрови со своей свекровью?

– Ну да, вроде того.

– А зачем тебе это? Ты что, не ладишь с Жениной мамой?

Саша фыркнула, поджала губы, вздохнула сердито. Глянула на Дину исподлобья и проговорила тихо:

– Это еще мягко сказано – не ладишь… Да если б ты знала, как я старалась поначалу ей угодить! Но это же невозможно, это же пытка какая-то получалась. Нет, мы никогда друг на друга голоса не повышали, но… Понимаешь, мне все время казалось, что она на нашу с Жениной жизнь претендует! Хочет в ней полной хозяйкой быть под видом добрых пожеланий и нравоучений! Мы ведь сначала вместе жили, потом не выдержали, квартиру себе сняли. Но она и туда стала приходить как к себе домой! Я так плакала все время, так расстраивалась… Но Жене почти не жаловалась. Я ж понимала, что он свою маму любит. Вот скажи, где справедливость, а? Чем хуже мать к сыну относится, тем больше он ее любит?

– Ну-ну… Эка тебя понесло, милая! – тихо рассмеялась Дина. – Смотри, уже и выводы какие глобальные сделала, молодец!

– А чего она… – надув губы, сердито проговорила Саша. – Понимать же должна, что у сына своя жизнь есть. Что его от себя когда-то отпустить надо.

– Да она наверняка понимает, только остановиться не может. Это ведь на самом деле очень трудно – ребенка от себя отпустить.

– А я такой матерью не буду! Я сразу почувствую, когда нужно будет в сторону отойти!

– Ой, Сашенька, не зарекайся. У тебя еще все впереди. И любовь материнская, и обиды, и чувства. Как говорится, не суди, да не судим будешь.

– Да я и не хочу судить. Я ж говорю, мне просто за Женю обидно. Все равно он переживает, ему все время кажется, что маму обидел. Я же это чувствую.

– Но ведь сейчас у вас все хорошо, правда? Вы уехали в другой город, мама Жени теперь далеко. Ей придется поневоле его от себя отпустить. И ты тоже успокоишься, тем более теперь тебе нельзя нервничать.

– Надеюсь. Она вчера мне звонила, хорошо разговаривала. Без фанатичного контроля, как раньше.

– Ну вот видишь. Со свекровью нельзя ссориться, лучше научиться ее понимать.

– А ты со своей свекровью не ссорилась?

– Нет. У нас были очень хорошие отношения. Я ее уважала, она меня уважала. Была благодарна, что я ее сына очень люблю.

– И никакой ревности не было?

– Нет. Она была очень умной женщиной, она бы просто не позволила себе ревности. Ни в каком виде.

Саша вздохнула, проговорила с тихой улыбкой:

– Надо же, как бывает… Все так просто и так понятно. Почему же другие так не могут, почему поддаются всяким низменным чувствам?

– Все люди разные, Саш. Нельзя всех равнять под одну гребенку.

– А твой муж… Он какой был? Расскажи?

Дина помолчала немного, будто заглянула осторожно в свое прошлое, и тут же поморщилась болезненно и проговорила тихо, но твердо:

– Нет… Нет, Саш. Потом как-нибудь, ладно?

– Прости, – виновато проговорила Саша, сама до конца не понимая, за что просит прощения. – Прости. Вот я приставучая какая, да? Ты ведь устала, наверное, тебе отдыхать надо.

– Да, Сашенька, я бы отдохнула. Трудный был день.

– Все, все, ухожу! И без того у вас долго торчу! Тем более дома Женя уже пришел, наверное, потерял меня. И голодный. Все, пока, пойду кормить своего Женю!