– …Саша уехала? Как уехала? Вы же сказали, она отдыхает на турбазе!

Константин Михайлович вздохнул, принялся пояснять неторопливо:

– Да, Жень, она утром уехала на турбазу. То есть за ней машина приехала. Сказала, что на следующий день вернется, ближе к вечеру. Попросила меня за детьми присмотреть. А ночью вдруг вернулась! Я утром пошел с детьми гулять, а она… Как бы это сказать… В общем, не поделили они чего-то с Люсенькой. Очень уж большой скандал промеж них вышел. Люсенька-то моя женщина с характером, но и Саша ей не уступит. Собралась в одночасье, такси вызвала и на вокзал уехала! Даже проводить себя до поезда не разрешила!

– А на каком поезде она уехала, Константин Михайлович?

– Да не знаю я! Говорю же, проводить не разрешила. А может, и не на поезде вовсе уехала, а на автобусе. В общем, жди, скоро приедет!

– Так я встретить хотел.

– Да лучше не надо, Жень. Как бы хуже не сделать. Если б она хотела, чтобы ты ее с детьми встретил, сама бы тогда тебе позвонила. Я думаю, лучше не надо. И вообще, не говори Саше, что я тебе позвонил. Боюсь, она рассердится, ругать меня будет. Скажет, зачем ты, папа, вмешиваешься?

– Хорошо, я не скажу. Спасибо, Константин Михайлович.

Нажал на кнопку отбоя, глянул на часы. Саша уже едет, наверное. А дома такой бардак! И холодильник пустой! И он сам сидит на диване, как инфузория туфелька в растрепанных чувствах! Надо же срочно в супермаркет за продуктами махнуть! И в квартире навести идеальный порядок! Аккурат все успеть к прибытию семьи в родные пенаты!

Хорошие новости придали ему сил и энергии. Поехал за продуктами, по пути соображая, что приготовить на ужин. Хотя они вряд ли успеют к ужину, скорее всего, поезд ближе к ночи придет.

А может, все-таки встретить? Или Саша рассердится на отца, а заодно и на него? Нет, лучше в квартире навести порядок.

Когда подъехал от супермаркета к дому, увидел выходящую из подъезда Дину. Окликнул. Дина увидела его, улыбнулась. Только улыбка у нее получилась какая-то вымученная. Спросил быстро:

– Что-то случилось, Дин?

– Да мама опять плохо себя чувствует. Такое ощущение, будто тает на глазах. У меня плохое предчувствие, Жень!

– Да ну, брось. Может, ее в стационар положить, пусть подлечат?

– Да лежала она там недавно. Сказали, что операция на сердце нужна, но в таком возрасте очень большие риски. Вот и не знаешь, как лучше сделать!

– Да, рисковать тоже страшно, я понимаю.

– Ладно, разберемся. Как там Саша, ты ей звонил?

– Она сегодня приезжает с детьми. Вот я в супермаркет смотался, продуктов купил.

– Хорошо, Женя. Дай бог, чтобы у вас все было хорошо. Я очень рада, что она возвращается. Постараюсь не показываться ей на глаза хотя бы первое время. А там видно будет. Может, мы все-таки отсюда уедем.

– Куда ты с больной мамой? Перестань.

– Ладно, Жень, разберемся. Ну все, пока, я на урок опаздываю.

Он все успел сделать: и ужин приготовить, и в квартире навести порядок. Пусть неидеальный, но как уж сумел.

Когда в дверном замке зашуршал ключ, сердце подпрыгнуло и тут же ухнуло вниз от волнения.

Приехали!

Вышел в прихожую, и дети кинулись ему навстречу с радостным криком:

– Папа! Мы приехали, папа!

Первым ухватился за него Семка, оказавшись проворнее Темки. Он поднял их на руки, прижал к себе, вдохнул знакомый до боли запах.

– Пап, ты скучал без нас, да? – спросил Темка в самое ухо.

– Конечно скучал. Еще как…

Пацаны крепко ухватились за его шею и замерли, будто давая возможность поздороваться с Сашей. Она сидела на низком диванчике, стягивала с ног кроссовки. На него не смотрела. Лицо было хмурым, губы поджаты сердито. Будто всем своим видом показывала, что не собирается с ним трогательно здороваться.

– А я ужин приготовил. Вы голодные, пацаны?

– Не-а! – помотал головой Темка. – Мы в поезде в такой вагон ходили, где всех кормят! Мы там салат и котлеты ели!

– А, понятно. Это называется вагон-ресторан, да?

– Они не голодные. Надо их спать уложить, поздно уже, – холодно произнесла Саша, проходя мимо него в гостиную.

– Понятно, – согласился он покладисто. – Тогда идем умываться, чистить зубы и спать!

– А ты с нами побудешь, пока мы не заснем, пап? – спросил Темка, преданно заглядывая ему в глаза.

– Конечно… О чем речь! Я так ждал, когда вы приедете!

Наконец мальчишки улеглись по кроватям, и он спросил тихо:

– Ну что? Просто поговорим или вам сказку почитать?

– Лучше поговорим, – доверчиво откликнулся Семка. – Мы тебе расскажем, как с дедушкой на рыбалку ходили. Дедушка такой добрый, он нам все-все разрешал! А еще там тетя такая живет у дедушки…

– Да, эта тетя все время с мамой спорила, пап, – шепотом сообщил Темка.

– Да, я тоже слышал! – перешел на шепот и Семка. И спросил чуть удивленно: – А эта тетя нам кто, пап? Это такая вроде как бабушка, что ли?

– Даже не знаю, что вам сказать, – задумчиво произнес он. – А как вы ее называли?

– Она сама нам сказала: зовите меня тетя Люда. А еще, пап… Я слышал, как мама плакала, когда мы спать ложились. Это она из-за этой тети-бабушки плакала, наверное. Мы тоже на нее обижались: почему она маму не любит?!

– Не надо обижаться, ладно? Тетеньки ведь всякие бывают. И давайте уже спать, вон у вас глаза слипаются! Завтра поговорим, хорошо?

– Хорошо. Только с мамой помирись, пожалуйста! Знаешь, как надо?

– Как?

– Надо зацепиться мизинчиками и три раза подряд сказать: мирись, мирись, мирись и больше не дерись…

– Хорошо. Мы так и сделаем. А теперь уже точно спать.

Мальчишки уснули, и он на цыпочках вышел из детской, плотно прикрыв за собой дверь.

Саша сидела на кухне, подперев щеку рукой, смотрела в темное окно. Вид у нее был отсутствующий. Он сел напротив, спросил тихо:

– Есть хочешь? Я мясо в духовке запек. Вроде прилично получилось.

– Я не хочу есть, Женя. И вообще… Не надо со мной разговаривать так, будто ничего не случилось. Будто у нас все по-прежнему. Согласись, что уже все не может быть так, как раньше.

– Саш… Прости меня, пожалуйста! Да, я нехорошо поступил, я не рассказал тебе. Надо было сразу это сделать, но я так и не собрался.

– Да, я знаю. Тебе Дина не разрешила. А ты послушался. Ты хороший мальчик, послушный, да? Как Дина скажет, так ты и делаешь.

– Не надо, Саш.

– Что? Что не надо? Ты хочешь сказать, если я приехала, то этим автоматически все приняла, да? Вранье твое приняла? Смирилась? Нет, Женя, нет… Я тебя никогда не смогу простить. Да, я вернулась, но не к тебе!

– А к кому, Саш?

Он и сам понимал, что вопрос прозвучал по-дурацки. Неправильно он спросил! Не так надо было, не так…

– Я вернулась, потому что имею право жить здесь, в этой квартире. Я тут прописана. Тут мои дети живут. И я, как мать, могу проживать вместе с ними. Ты не можешь меня отсюда выгнать, Жень! Мне жить с детьми больше негде!

– Да я и не собираюсь. Просто я думал, что…

– Ну что, что ты думал? Вот я вернусь, и все будет по-прежнему, да? Как по волшебству? Надеялся, что кто-то выключит мне тумблер обиды в голове, да? Но ведь так не бывает.

– Почему же? Бывает. У тех, кто умеет прощать. По крайней мере, хочет простить.

– Будем считать, что я не умею этого и не хочу! И никогда не сумею!

Саша произнесла это так звонко, будто пощечину ему дала. Но тут же проговорила быстро:

– Нет, я понимаю, это твоя квартира. Если хочешь, можешь здесь жить. Но как сосед. Или иди к Дине жить. У тебя же там дочь! Наверное, ты будешь счастлив рядом с Диной и дочерью!

Ему ничего не оставалось, как схватиться за голову и проговорить почти страдальчески:

– Саша, что ты говоришь… Ты сама себя слышишь сейчас? Опомнись, Саша!

– Нет, это ты опомнись! Разве я тебя столько лет обманывала, скажи? Я всегда была честной с тобой! Я тебя любила, Жень! А ты… Ну как, как можно такое простить, объясни? Еще и Дину ко мне подослал!

– Она сама решила поговорить с тобой, объяснить.

– Что она могла мне объяснить?

– Да все! Ты просто слушать не захотела!

– Отчего же? Я очень внимательно ее выслушала. Но все равно вранье остается враньем, Жень, какие красивые кружева вокруг него ни плети. Все равно вы за моей спиной общались! Вместе смеялись надо мной, да?

Саша все более повышала голос, и он испуганно оглянулся на дверь детской, проговорил тихо:

– Не кричи, детей разбудишь.

– А я разве кричу? Я просто тебя спрашиваю! Вы смеялись надо мной, да?

– Не придумывай ничего сама себе, Саш. Ну что ты сама себя заводишь!

– Еще как смеялись, наверное, – будто не слыша его, в отчаянии проговорила Саша. – Мол, эта дурочка скачет от радости, как слепая коза, прониклась к Дине чуть ли не дочерними чувствами! Смешно вам было, да? Зато мне теперь не смешно! Мне ужасно за себя обидно! Я ведь и впрямь тянулась к Дине всем сердцем. А вы надо мной смеялись! Вот и иди теперь к Дине, и живи с ней! Воспитывай свою дочь! И можешь забыть, что у тебя еще дети есть! Я их сама воспитаю!

Он почувствовал, будто внутри него натянулась и лопнула тонкая струна, и хлынула ниоткуда, разлилась по сердцу странная дрожащая злость, и даже страх появился, что он не сможет теперь управлять этой злостью. И произнес тихо, будто эту злость выдохнул:

– Замолчи… Замолчи, слышишь?

Саша и впрямь замолчала, смотрела на него с испугом. Видимо, тоже услышала в нем эту злость. И спросила с обиженным вызовом:

– Что? Что ты сказал?

– Замолчи! Что ты несешь? Ты даже сама не понимаешь, что ты несешь! Замолчи!

– Ах вот так, да? Ты мне еще и рот затыкаешь? Может, еще и ударишь меня тогда? А что, давай! Давай, открывайся уж до конца, не стесняйся! Удавалось же тебе столько лет меня за дурочку держать, правда? Но не надейся, я тоже в долгу не останусь! Я… Я у тебя квартиру за это отберу! И детям с тобой видеться не дам! Смешно тебе тогда будет, скажи? Смешно?

Злость все больше росла в нем, заполняла все внутреннее пространство. Даже испугался, какое это страшное чувство, неуправляемое. Наверное, это и есть то самое состояние аффекта, в котором человек совершает непоправимое. Сейчас еще эта злость и в голову ударит, и он вообще перестанет себя контролировать.

Такого с ним никогда не случалось, никогда! И оттого еще страшнее было в себе этот ужас осознавать! Надо сдержать себя как-то, в руки взять… Но как взять себя в руки, если они тоже от нахлынувшей злобы дрожат?

Видимо, Саша тоже увидела в нем что-то такое. И молчала, смотрела с испугом. Вот моргнула, отпрянула всем корпусом назад. А он снова произнес вмиг охрипшим голосом:

– Куда тебя несет, куда?! Сама не понимаешь, что говоришь.

На краешке сознания мелькнула мысль: если она еще что-нибудь скажет, он не удержится. Тогда произойдет что-то страшное, непоправимое.

Сжал кулаки, заставил себя отвернуться. И сделал шаг к двери. Еще шаг… Еще…

Да, надо быстрее уйти. Сбежать. Успокоиться.

Не удержался, громко хлопнул дверью. И от этого звука пришел в себя, чувствуя, как уходит из головы злость. Спустился по лестнице, вышел из подъезда, с жадностью принялся глотать холодный свежий воздух. Потом сунул руку в карман рубашки. Слава богу, телефон на месте. Можно вызвать такси.

А только куда ему ехать ночью?

Но сам же себе и ответил: конечно, к Родику! К другу! Кому еще, как не другу, рассказать то, что с ним сейчас произошло? Тем более меж ними давно уже оговорено, что их дружба – явление круглосуточное.

Хотя денег на такси нет, не мог же он с собой карточку прихватить. Ничего, Родик за такси рассчитается.

Пока ехал в такси, совсем остыл. И пришло раскаяние: чего натворил-то сейчас? Напугал Сашу.

Родик встретил его в прихожей, приложил палец к губам:

– Только тихо, братан. Юлька спит. Пойдем на кухню. Водку будешь?

– Буду, конечно. Чего спрашиваешь?

Потом Родик долго и задумчиво слушал его, периодически подливая в стакан. Молчал. Хмурился. Наконец вынес вердикт после его откровений:

– Да успокойся, братан. Ничего с твоей Сашей не сделается. Все наладится, вот увидишь.

– Да как же наладится, если я обидел ее! Еще и разозлился, и ушел, и дверью хлопнул. Она же видела, какая меня злость накрыла!

– Вот и хорошо, что видела. Ей полезно.

– Ты что говоришь, не понял? Как это полезно?

– А вот так. Обида, особенно женская, она ж такая странная штука… Чем больше в ней находиться, тем больше она в тебе растет. Иногда до таких размеров вырастает, что начинает всей твоей сутью руководить, внутренние дурные команды дает. Ну вот скажи, чего уж такого ты совершил, чтобы у Сашки вдруг разгорелась большая обида? Ребенок у тебя есть? И что? Ребенок-то в чем виноват?

– Да, но ведь я не сказал ей ничего.

– Но ты же не один эту правду знал, это была общая твоя правда с Диной. Ты же один не мог решать, что с ней делать. А Сашка уцепилась за эту правду, перекроила ее в ложь, раздула до невероятных размеров. И получилось так, что эта придуманная ею же самой ложь начала ей управлять. Это страшное дело, когда с человеком такое происходит. И хорошо, что на тебя вовремя злость напала, хорошо, что она это увидела! Теперь точно протрезвеет. Лучшее лекарство от обиженной злобы – это встречная злоба, понимаешь?

– Нет, не совсем.

Родик вздохнул, подумал немного, потом спросил вдруг:

– Ты знаешь, как истеричного человека в чувство приводят?

– Как? Пощечину ему дают?

– Вот именно! А состояние обиды – это та же истерика.

– То есть… Мне надо было тоже до пощечины докатиться?

– Нет. Необязательно. Потому что еще один способ есть – просто не замечать истерику, как и обиду, и тогда у обиженного не будет сочувствующих зрителей, все время проявляющих жалостливый интерес. Человек не может все время быть виноватым, понимаешь? Ему это надоедает. Вот тогда у обиженного нормальное сознание и просыпается, и обида проходит как по волшебству. Мол, какой смысл обижаться, если больше никто на коленях перед тобой не ползает? А тем более если твоя истерика уже осточертела так, что вызвала ответную злобу?

– Хм… Интересно ты рассуждаешь, братан.

– Ничего интересного, между прочим. Все из опыта собственной супружеской жизни. Звучит это, конечно, грубовато, зато работает безотказно. Ничего-ничего, завтра сам во всем убедишься. Придешь с работы домой, а тебя встречает нормальная Сашка. А сейчас давай уже спать, а? Мне вставать рано. И не парься больше, ладно? Все у вас будет хорошо с Сашкой.