Он ходил из угла в угол по гостиной в квартире Дины, никак не мог успокоиться. И остановился, когда Дина скомандовала решительно:

– Сядь, Жень! Что ты бегаешь по комнате, как загнанный зверь! Да, Саша не захотела меня слушать. Вернее, слушала, но не захотела понять. Ей трудно, Жень! Она очень обижена! Она из-за этой обиды не может ничего воспринимать, никаких слов не слышит! Еще и с мачехой все время скандалит и злится из-за этого. Слава богу, хоть дети в порядке. Как они не хотели меня отпускать, ты бы видел.

Он сидел, хмурился, рассматривал свои ладони. Потом снова вскочил, начал ходить по гостиной от двери к окну.

– Зачем я тебя опять послушал… Почему сам не поехал за ней? Почему?

– И хорошо, что не поехал. Я думаю, она бы не стала с тобой говорить, Жень.

– Да откуда ты знаешь? Почему ты опять все решаешь за меня? Ты решаешь, я слушаю. Ну что у меня за характер такой, а?

– Нормальный у тебя характер. Добрый и мягкий. Не всем же быть жесткими и суровыми, не всем кулаком по столу стучать. Кто-то должен быть добрым и мягким.

– Ты хочешь сказать – слабохарактерным?

– Нет. Я вовсе не это хочу сказать. У тебя не слабый характер. Если бы это было так, Саша бы тебя не любила. А она тебя очень любит!

– Я в этом уже не уверен. Если бы любила, то не уехала бы. А постаралась бы понять меня.

– Да все же наоборот. Она обиделась, потому что любит! Если бы ей было все равно, то сидела бы сейчас рядом с тобой с равнодушным лицом.

– Но ты… Ты ведь ей объяснила, Дина?

– Да, конечно. И прощения попросила, сказала, что не права была. Не надо было мне требовать от тебя того, чего я не имела права требовать. И ты меня тоже прости, Жень. Получается, я одна во всем виновата. Прости.

– Да перестань, – поморщился он, махнув рукой. – Зачем сейчас рассуждать о том, кто и в чем виноват. Не надо.

Дина вздохнула и замолчала. А он вдруг вспомнил тот их разговор. Как она требовала настоятельно: забудь, чья Тася дочь! Уступи мне, забудь! Она моя и только моя! Я ее записала как Таисию Марковну! Пожалуйста, Жень! Ты все равно ей не будешь настоящим отцом, никогда не будешь.

Если б они знали, что Тася вырастет и этот спор сам собой решится! Что она будет его копией! И странно, что они с Диной к этому обстоятельству так легкомысленно отнеслись. Ну, похожи они, да. Рыжие люди часто друг на друга похожи. Яркие волосы, конопушки, даже ресницы рыжие. Вот только глаза! Не бывают у рыжих такие яркие синие глаза! А у них с Тасей они распахнуто-синие, как блюдца. Может, они с Диной этого просто замечать не хотели? Вернее, замечали, но не акцентировали. Это же была их тайна! Та самая тайна, о которой никто не должен был знать.

И в который уже раз принялся корить себя: наверное, он сам виноват, сам. Не надо было Саше говорить правду. Надо было уж врать до конца. Твердить, что ее мачехе все показалось! Да мало ли кто на кого похож, кто чьи крошечки с лица подобрал ненароком!

Глупо, конечно, без конца эти мысли гонять по кругу. Да и чего теперь об этом рассуждать – задним числом? Тем более Саша бы ему все равно не поверила. Начала бы сомневаться, задумываться. И это было бы еще хуже. Да и не смог бы он долго на вранье держаться, все равно рано или поздно сдался бы. Вот если бы он сразу все сказал Сашке. Как только она с Диной и Тасей познакомилась.

Из этого запутанного клубка мыслей его вывел голос Музы Леонидовны, тихо появившейся в гостиной:

– Ой, Женечка, здравствуй. Что с тобой, дорогой? На тебе лица нет. Хотя чего я спрашиваю, и без того все понятно, можешь не отвечать.

Он кивнул, проговорил тихо и вежливо:

– Добрый вечер, Муза Леонидовна. Как ваше здоровье?

– Все хорошо, спасибо, Женечка. Сейчас заснула, знаешь, и бабушку твою во сне увидела. Сидит и смотрит на меня с укоризной. Плохо ей там, наверное. Переживает. А может, меня к себе ждет, пора уже.

– Мам, перестань! – с досадой проговорила Дина.

– Ладно, не буду, не буду… Пока Женечка с Сашей не помирятся, обещаю не умирать. А где Тася, Дина?

– Гулять ушла.

– Так поздно уже…

– Она во дворе гуляет, ничего страшного. Пусть, пока мы тут разговариваем. А то она опять уши навострит и вопросы начнет задавать.

– По вашим лицам я поняла, что ни о чем хорошем вы не говорите, да? – осторожно спросила Муза Леонидовна и вздохнула. И, обращаясь к нему, попросила жалобно: – Жень, не надо, не смотри так на Дину. Она ведь как лучше хотела, когда решила сама ехать к Саше. Я почему-то надеялась, что они все вместе вернутся. Не огорчайся так, Жень!

– Хорошо, Муза Леонидовна. Вы обо мне не беспокойтесь, пожалуйста. Не переживайте, все образуется.

– Конечно образуется! Саша умная девочка, она сумеет понять, я в нее верю. Надо только чуть подождать.

– Зачем ждать? Я сам к ней поеду. До Перми на машине езды – всего ничего. Прямо сейчас и поеду.

– Да куда ты в ночь? – всполошилась Дина, взмахнув руками. – Дождись утра, Жень, тогда и поедешь! Хоть выспишься перед дорогой! А то мало ли чего… Вон на тебе и впрямь лица нет! И руки дрожат. И ты наверняка весь день ничего не ел! Пойдем на кухню, я тебя накормлю!

– Там борщ в кастрюльке, Диночка. И котлеты, – услужливо подсказала Муза Леонидовна. – И чаю крепкого ему сделай.

– Спасибо, я не хочу.

– Перестань, Жень! Ну что ты капризничаешь, как маленький!

– А ты опять командуешь мной, Дина.

– Да, я командую. Но это же правильная команда, которая по-другому называется обычной человеческой заботой. Давай сдавайся уже. Поешь, выспишься, а утром поедешь! Да я тебя сейчас просто не пущу – в таком состоянии!

– Ладно, утром поеду, – устало согласился он. – И правда глаза слипаются. И есть хочу. Что вы там говорили про борщ и котлеты?

– Тогда идем все на кухню ужинать! Мама, кликни с балкона Тасю.

Потом он сидел за столом напротив своей дочери, слушал, как она рассказывает что-то про своих дворовых подружек. Думал: какая она умница. Вот взять бы и сказать ей сейчас тихонько: я твой папа, Тася. А ты моя дочка. Наверное, она бы решила, что он шутит так неудачно.

И только вздохнул тяжело, отправляя в рот кусок вкусной котлеты. Как это все грустно, как неправильно, как жестоко. Неужели они с Диной и впрямь такие жестокие? Как это все объяснить, как?

И если они сами себе не могут этого объяснить, то как Саше это объяснить можно?

Утром он позвонил Сашиному отцу. Константин Михайлович ответил сразу, но на его просьбу позвать к телефону Сашу ответил виновато:

– Так нет же ее, Жень.

– А где она?

– Уехала.

– Куда?

– Да вроде на Тургояк с друзьями. На турбазу какую-то. Детей с нами оставила. Сказала, дня на два.

– А как называется турбаза?

– Не знаю. Она не сказала. А что такое, Жень? Случилось что-то?

– Ничего не случилось. Просто я ехать к вам собрался сейчас.

– Так ж тебе объясняю – нету Саши-то. Давай уж приезжай, как вернется.

– Хорошо, я понял. До свидания, Константин Михайлович. До встречи.

Вышел из разговора, долго смотрел перед собой, ничего не соображая. Потом подскочил, начал ходить из угла в угол по комнате. Подумал некстати: что за привычка у него вдруг такая образовалась – круги по гостиной наматывать?

Остановился, глянул с тоской в окно. Черт, черт! Надо было все-таки вчера вечером уехать! К утру бы там уже был. А теперь где Сашку искать, на какой турбазе? На Тургояке этих турбаз полным-полно.

Сашка, Сашка! И проговорил устало:

– Ну что же ты бежишь от меня, почему категорически отвергаешь? Почему не веришь мне, не хочешь понять? И неужели ты так и не простишь меня, Сашка?