– …Чего, выгнала ты эту бабенку? Может, зря? Чего она приехала-то? Покаяться в своих грехах решила?

Она глянула на мачеху сердито и пробурчала сквозь зубы:

– Никакая она вам не бабенка. Не говорите о ней так!

– А чего сердишься-то? Чего сердишься? Уж и спросить нельзя? Ну выгнала, и ладно. Тебе ведь не с ней жить, а с мужем? Сам-то Женя когда нарисуется?

– Ну что вы ко мне пристали? Не знаю я! Вообще уже ничего не знаю.

– Вот опять сердишься! Только, знаешь… Сердиться-то можно, конечно, и обижаться можно… Да на все меру знать надо. Так ведь можно и одной остаться, без мужа. Я ж сколько раз пыталась тебе это растолковать!

– Ну и останусь! А вам какое дело? Хотите, чтобы я скорее уехала?

– Да бог с тобой. Живи, сколько надо. Сама же все время говоришь о том, что в квартире и твоя доля есть. Я же здесь никто и звать меня никак, получается!

Мачеха поджала губы и замолчала, ожидая ответа. А ее вдруг такое зло взяло: интересно, какой ответ она хочет услышать? Мол, вы здесь настоящая хозяйка, а я так себе, сбоку припеку?

– Да, в этой квартире есть моя доля! Я могу здесь жить столько, сколько мне потребуется! Может, вообще здесь останусь! И хватит меня жизни учить, ладно?

Мачеха глядела набычившись. В прихожей хлопнула дверь, и вскоре отец заглянул в кухню, проговорил виновато:

– Вы потише тут. Дети в другой комнате все слышат.

– А чего она, пап! Скажи ей, чтобы ко мне не лезла!

– Ой, да не больно-то и хотелось! – обиженно проговорила мачеха, махнув рукой. – Я ведь что, я ведь и не со зла вовсе! Просто мне жалко тебя, дуреху, вот и все! Не думаешь, что творишь! Гордость какая обуяла, смотри-ка! На гордости-то далеко не уедешь. И сама не заметишь, как другие твоего мужа к рукам приберут. У меня прям сердце на куски разрывается – не могу смотреть на все это, ей богу!

– Да у вас от другого совсем разрывается сердце, уж признайтесь. Мешаю я вам тут, всю комфортную жизнь своим появлением поломала. Признайтесь, ведь так? Испугались, что я действительно навсегда здесь останусь?

– Ой, да мне-то какое дело. Между прочим, у меня и своя квартира есть! Ну, не квартира, конечно, а комната в общежитии. Но мы с Костей и там можем жить. Нам ведь все равно, нам лишь бы вместе! А ты оставайся тут, если уж так приспичило. Упрекает она меня, надо же!

Мачеха то ли вздохнула, то ли всхлипнула от обиды, поднялась из-за стола, вышла из кухни. Было слышно, как она в комнате говорит что-то отцу жалобным голосом. Сейчас он наверняка заступаться за нее придет.

И не ошиблась, отец и впрямь тут же нарисовался, уперся плечом о дверной косяк, спросил устало:

– Что ты со всеми воюешь-то, Саш? Самой не надоело? В чем перед тобой Люся провинилась? Зачем ты так с ней…

– Она ни в чем не провинилась. Она всю мою жизнь разрушила, только и всего.

– Это ты о чем? Ты обижаешься, что Люся не сдержалась тогда и назвала вещи своими именами? Но ведь выяснилось, в конце концов, что она права была.

– А кто ее просил называть вещи своими именами? Я просила? Ты просил? Или, может, Женя просил? Кто ей слово давал? Кто она такая вообще?

– Она моя жена, Саш.

– Да какая жена! Ты что, с ней в загсе расписывался?

– Нет. Но это же не имеет значения, правда? Кому какая разница, как мы живем? Тем более я не должен перед тобой отчитываться!

– Да и не надо. Но пусть и она от меня отстанет! Мне и без того тяжело, я и сама не знаю, как поступить, что делать. А она лезет со своими дурными советами! Сама кашу заварила и сама же теперь лезет!

– Выходит, у тебя одна Люся во всем виновата? Что правду сказала – виновата. Что советовать тебе что-то пытается – виновата. Что женой расписанной мне не приходится – тоже. Да что с тобой, Саш? Не узнаю я тебя.

– Ага! Еще ты мне скажи, что я не должна обижаться, что я не права! Давай, скажи!

– Да, ты не права! Вон, на этой Дине просто лица не было, когда она из подъезда вышла. Женщина бросила дома больную мать, дочку свою… Сорвалась, к тебе поехала. Наверняка прощения просила. А ты! Ведь нельзя же так, Сашенька.

– Ой, хватит, пап. Вот не надо сейчас, ладно? Хоть ты мне мозги не выноси, ради бога! Устала я. Иди лучше к своей Люсеньке, а?

– Да я-то уйду. А вот ты как сама с собой разберешься, не знаю.

– Разберусь. Только отстаньте от меня все, ради бога. И вообще, мне одной надо побыть. Я пойду погуляю, ладно?

– Иди. Что ты разрешения у меня спрашиваешь? Иди! Детей мы обедом накормим и на дневной сон уложим. Иди…

Она выскочила на улицу и остановилась – куда идти-то? По улице гулять не хочется, настроение не то. А вот поплакать хочется. Надо бы найти укромный уголок. На пустырь, что ли, пойти? Там ее точно никто не увидит.

Пока шла до пустыря, еле сдерживала слезы. Наконец дала им волю и плакала долго, взахлеб, не стесняясь. Кого стесняться-то? Никого ж на пустыре нет.

В какой-то момент остановилась, будто кто-то внутри закрыл слезный кран. Огляделась вокруг. И увидела себя будто со стороны.

Неужели это она, всегда веселая, всем довольная, благополучная Саша Владимирова? Та самая Саша, состоящая в счастливом браке с хорошим парнем – Женей Владимировым? Добрым, покладистым, перспективным Женей? И брак у них такой счастливый, такой прочный, и нет в нем ни сучка ни задоринки? А есть только любовь. Неужели это она стоит сейчас на окраине города, на жутком пустыре, это она сотрясается вся в рыдании?

А главное – почему она здесь оказалась? Что за горе ее сюда привело? У нее умер кто-то? Из дому выгнал? Или еще какая жизненная трагедия приключилась? Ведь нет.

Ведь она может сейчас пойти к отцу, собрать вещи, поехать на вокзал и сесть в поезд. И вернуться в свою счастливую жизнь к своему доброму покладистому перспективному Жене. К любимому мужу.

Или уже к нелюбимому? Или нет больше той самой счастливой жизни? Или она сама себе придумала, что ее больше нет?

А если и в самом деле ее больше нет… То что ей делать? Как дальше жить?

Как?

Начал накрапывать дождь, и пустырь показался ей совсем уж убогим местом, как пейзажик из фильма «Сталкер». Захотелось быстрее уйти.

Дома ее встретил отец, спросил виновато:

– Ну что, прогулялась немного? Успокоилась?

– Да, пап. Все хорошо.

– Там у тебя телефон все время звонками надрывается. Наверное, это Женя? Ответила бы ему, что ли?

– Я разберусь, пап. Спасибо.

В телефоне и впрямь была куча непринятых вызовов. Он и в руках ее уже затрезвонил, и на дисплее высветилось имя – «Соня». И приняла вызов автоматически – что опять Соне от нее надо, интересно…

– Привет, Саш! Ты чего пропала? Никак дозвониться до тебя не могу! Так сильно занята, что ли? Или скрываешься?

– Чего мне от тебя скрываться, Сонь?

– Ну мало ли… А я вот решила вытащить тебя из плохого настроения, развеселить немного!

– Это чем же ты хочешь меня развеселить?

– А вот слушай. Мы сейчас большой компанией рванули на турбазу, на Тургояк. Может, ты к нам присоединишься? Только сразу не отказывайся, я отказов не принимаю! Тем более это же где-то рядом с тобой, правда?

– Ну да. Тургояк – это недалеко от Перми. Но я же не могу, Сонь…

– Да чего не можешь-то? Все ты можешь! Оставь детей с отцом, ничего страшного, если тебя пару дней не будет! Надо же тебе как-то развеяться, как-то отвлечься! Там весело будет, я гарантирую! Все удовольствия будут, и шашлыки-машлыки, и баня, и музон… Давай соглашайся, Саш! Хочешь, я за тобой кого-нибудь на машине отправлю?

– Ладно, Сонь. Отправляй. Я поеду.

– Окей! Тогда жди моего звонка! И готовься! Будет весело! Для тебя сейчас самое то.

– Да. Жду.

Нажала на кнопку отбоя и долго еще смотрела на дисплей – чего это она вдруг согласилась? Будто заныло внутри что-то, захныкало. Но с другой стороны, и что такого? Что плохого в том, если она отвлечется немного? Хватит уже с ума сходить.

Вышла в гостиную, где сидели перед телевизором отец с мачехой, спросила тихо:

– Дети спят?

– Да. Мы их в спальне уложили, – повернулся к ней отец.

– А можно я уеду с друзьями на Тургояк? Останешься с детьми, пап, если я уеду?

– Ну что ж… Если тебе так надо, – согласился отец, мельком взглянув на мачеху.

Та сидела прямо, как изваяние. Видимо, с трудом сдерживала в себе стихию эмоций. Но не сдержала-таки, проговорила с напором:

– Ну все, пошла девка вразнос. А ты тоже хорош, Костя! Нет чтобы строгое отцовское слово сказать да кулаком по столу стукнуть! Мол, сиди дома, жди мужа, не дергайся! Ну что это такое, а? Да будь она моя дочь…

– Слава богу, я не ваша дочь! – звонко проговорила она, улыбнувшись. И тоже не сдержалась, добавила: – Не зря говорят: бодливой корове бог рогов не дает.

– Что-о-о? – грозно обернулась к ней мачеха.

– Тихо, Люсенька, тихо… Не надо, прошу тебя, – засуетился отец, оглаживая Люсеньку по плечу.

И, обернувшись к ней, проговорил быстро:

– Может, все-таки передумаешь, Саш? Ну зачем тебе это надо? А если без тебя Женя приедет? Что мы ему скажем, а?

– Как приедет, так и уедет! Ничего страшного, пап!

Зло сказала, как отрезала. Ушла в спальню, прилегла на кровать рядом со спящими детьми. Опять захотелось плакать, но сдержалась. Лишь прошептала тихо, сглотнув горечь:

– За что ты так со мной, а? За что, Женя? Я теперь сама себя не узнаю… За что Женя?