Светлану посадили на проходящий поезд рано утром – еще не было шести. Броницкого Андрей застал в кабинете поздно вечером – тот еще не ушел. Подполковник что-то бурчал, отнекивался, но в итоге выписал постановление. Выбор женщины в данном вопросе был очевиден: умна, находчива, наблюдательна, все схватывает на лету. И вряд ли кого-то спугнет появление невзрачной женщины в стенах краевого управления.
Светлана картинно ворчала: снова все на бабу, как же без нее, сами и пальцем не пошевелите… Но явно выглядела довольной, не прочь была развеяться в «стольном граде». Ей собрали продукты, напутствовали, мысленно перекрестили – и Андрей лично посадил в вагон, даже несколько минут шел за поездом, махал…
Весь день он просидел как на иголках. Листал бумаги, несколько раз бегал к дежурному, просматривал сводки. Новых убийств не было. Возможно, убийца выполнил свое предназначение…
Броницкий тоже помалкивал, боялся сглазить. Пантелей с раннего утра ушел заниматься любимым делом – искать Никифорова. Сиротин с Ветлужным о чем-то шептались, и это выглядело весьма необычно.
Светлана из Красноярска не звонила – видимо, по уши погрузилась в архивные дебри.
К концу дня Броницкий не выдержал – все-таки вызвал начальника уголовного розыска.
– Ну, как там твоя гончая?
– Работает, товарищ подполковник. Товарищ Каретникова, может, и гончая, но реактивным скоростям не обучена.
– Как появится – сразу ко мне. Это понятно, Некрасов?
Призраки пока не объявлялись. Но призраки прошлого уже витали. В половине восьмого, с первыми лучами солнца, Андрей был уже на работе. Светлана позвонила в 7:45 – словно чувствовала, что он на рабочем месте и гипнотизирует телефон.
– Я еще в Красноярске, – сообщила сотрудница. – Но уже выхожу. Добрые люди пообещали отвезти до поезда. Пассажирский состав подберет меня через полчаса. В 11:30 подходи на вокзал… Знаешь, не хочется сразу бежать в отдел… – Голос ее звучал как-то странно.
Он встретил девушку на перроне. Светлана обрадовалась, даже возникло ощущение, что хочет его обнять и поцеловать. Но нет, всего лишь показалось… Андрей перехватил ее сумку – за сутки та легче не стала, и оба направились к виадуку. Радость от встречи быстро прошла, Светлана выглядела чем-то озабоченной. Предложила посидеть на лавочке в привокзальном сквере. Там было малолюдно, основная суета разворачивалась за пределами зеленой зоны.
– Закурить дай, – попросила она.
– Ты же не куришь.
– Все равно дай.
Он раскурил две папиросы, одну из них протянул Светлане. Она курила осторожно, не затягиваясь, а когда затянулась, вся позеленела, закашлялась. Некрасов отобрал у нее папиросу, бросил в урну.
– Ты хоть спала?
– Спала, – кивнула Светлана. – Прямо в архиве, на какой-то жесткой кушетке. До трех часов ночи с девчонками в документах ковырялись. Каратаев хороший мужик, обещание сдержал, выделил знающих и соображающих сотрудниц. Хотя было бы лучше, если бы они не соображали, что делают… Знаешь, в архиве странные сны снятся. – Светлана поежилась. – Вроде не кладбище, а души безвинно пострадавших витают просто стаями и всё что-то шепчут, пытаются рассказать свою историю… Жуть…
– Ты просто переработала, – сказал Некрасов. – Удалось что-то добыть?
– Да, удалось. – Лицо девушки стало приобретать сероватый оттенок. – Если коротко, эти трое – Щадрин, Головаш и Лариса Мокрушина – не просто работали в одном управлении, они фабриковали дела. Два следователя и их помощница-делопроизводитель с неуемной фантазией. Согласись, нужна фантазия, чтобы выдумать с нуля несуществующий заговор – с подробностями, пикантными деталями. Цех, понимаешь?! Отрабатывали план по разоблачению врагов народа, выслуживались перед начальством. Работали ударно, самоотверженно. Ведь если план не выполнишь – самого назначат врагом. Ходынцев был начальником охраны при управлении, ему подчинялись конвойные, рота солдат НКВД и местный автопарк – десяток автозаков. Его подчиненные охраняли заключенных, конвоировали на допросы и обратно, занимались этапированием. Полагаю, в допросах с пристрастием участвовали те же люди Ходынцева, да и он сам – отчего бы не размяться? К врагам ведь никакой жалости?
Светлана выдохнула, сделала паузу и продолжила:
– Фактически в фальсификации дел участвовало больше лиц. Тот же следователь Афанасьев, сгинувший в годы войны. Кто-то погиб, другие умерли от болезней, третьи сами сели, четвертых разбросало по стране. В Качинске к настоящему времени оказались четверо – вот о них и речь. Уверена, если убийцу не поймаем, он начнет колесить по стране, убивать еще… Шел непрерывный конвейер, можешь себе представить? Составляли списки, хватали невиновных, мучили на допросах, выбивая показания о том, чего не было. В итоге люди признавались, просто не выдерживали пыток. Дичь совершенная… Никто официально не признается, что фабриковали дела, но по косвенным данным, по цифрам, по номерам дел, которые проходили в тот период через руки наших героев… Андрей, они выдумывали целые троцкистские группы, шпионские сети, работающие на Германию, Британию, Японию, да хоть на острова Зеленого Мыса! Брали ни в чем не повинных людей – преподавателей, инженеров, ученых – и лепили из них врагов народа. Суды штамповали приговоры, одних расстреливали, других отправляли в ГУЛАГ на долгие годы…
Андрей терпеливо ждал, пока она перейдет к делу. Девушке надо было выговориться.
– За три месяца – с июля по сентябрь 38-го – через этот конвейер прошло 34 человека. Семерых расстреляли по приговору «тройки», остальным дали от 15 до 25 лет. Из этих семнадцати девять умерли в заключении в первые пять лет – цинга, туберкулез, обморожения. Пятеро еще отбывают в дальних лагерях. Троих амнистировали, один из них уехал на Сахалин, второй – в Казахстан. И третий…
Она посмотрела Некрасову прямо в глаза.
– Третий отбывал в ИТК 163/29 в Колымском крае, амнистирован несколько месяцев назад. Вернулся в Красноярск, но буквально через месяц выехал с женой в Качинск, где и проживает в данный момент. Дмитрий Сергеевич Поляков, сейчас ему 48 лет. До ареста – преподаватель философии в Красноярском педагогическом институте. Арестован в июле 38-го по обвинению в антисоветской агитации и членстве в террористической организации. 58-я статья Уголовного кодекса. Получил 25 лет без права переписки. Получается, что отсидел пятнадцать. Освобожден по амнистии – что-то там у него со здоровьем. В данный момент должен проживать в нашем городе. Здесь у него еще живой отец.
Некрасов молча переваривал услышанное. Картина вырисовывалась чудовищная.
– Месть, – глухо сказал он. – За сфабрикованное дело и поломанную жизнь.
– Точно, – кивнула Светлана. – Другие мотивы даже матово не проглядывают. Что делать будем, Андрей Николаевич? Я не зря тебя сюда вызвонила, прежде чем идти в отдел.
– Правильно поступила, – кивнул Некрасов. – Но это ничего не изменит. Мы не можем выписать Полякову похвальную грамоту и с миром отпустить. Убиты семь человек, и один из них наверняка незаслуженно – это депутат Алексей Нестеренко. Да дело даже не в этом, любое убийство… это убийство, а не способ добиться справедливости. А наша работа – ловить убийц. Шум поднимать не будем. Но своих надо поставить в известность. И Броницкого… пропади он пропадом…
Сотрудники отдела с каким-то благоговением на лицах переваривали свежую информацию. Скляров с недоверием кривился: что-то здесь не так, у нас зря не арестовывают, тем более не дают ни за что 25 лет лагерей! Парню предстояло многое узнать и внести поправки в свое мировоззрение. Савелий Петрович сокрушенно вздыхал. С Сиротиным происходили пертурбации – он помрачнел, буквально отяжелел, смотрел с какой-то нарастающей злостью.
– Адрес есть, – сказала Светлана, – дали запрос по домоуправлениям. Улица Щетинкина, дом 9, квартира 12. Неплохой, кстати, район.
Азарт погони смешивался с некими странными чувствами – вроде и надо бежать, брать преступника, но что-то притормаживало, не давало насладиться азартом. Заклинание, что он лишь выполняет свою работу, не спасало. Некрасов тем не менее отдавал распоряжения:
– Пантелей, машину. Сиротин, со мной. Светлана – остаешься в отделе, сидишь на телефоне, мы не можем рисковать такой светлой головой. Дежурный наряд – хвостом, и пусть там Симаков только заикнется!
– Я не поеду, – вдруг сказал Сиротин.
Некрасов осекся, с недоумением воззрился на него. Что за новости? Кто тут всегда первым рвался в дело?
Сиротин сидел за столом, опустив глаза. Поднял их, смотрел, словно не видел.
– Командир, не так уж часто о чем-то прошу… Правда, давайте без меня. Живот что-то прихватило. Бери Светлану, а я на телефоне посижу. Вас там и так целая прорва будет…
Животом тут явно и не пахло. Сиротин все для себя решил. И что делать? Приказывать, наживать врага в отделе?
– Ладно, – скрипнул зубами Андрей. – Потом поговорим.
Дядя Степа несся как угорелый – тоже проникся человек. «Газик» с милиционерами еле поспевал за ними. «Куда торопимся, собственно?» – проплыла в голове у Андрея странная мысль. Пожар бушует? Впору не Сиротина анализировать, а собственное состояние!
Машину тряхнуло. Пантелей, сидевший сзади, хотел возмутиться, но прикусил язык и дальше ехал молча, держась за челюсть. Светлана успела схватиться за дугу, чтобы никуда не вывалиться.
– Полегче, дядя Степа! – прикрикнул Андрей. – Все-таки не пожар!
Водитель пренебрежительно фыркнул, но сбавил газ.
Улица Щетинкина встречала мусорными баками и запахами скошенной травы. Высаживались, не доехав один дом. Два сержанта с автоматами устремились к подъезду, один побежал в обход. Квартира 12, второй этаж, дверь слева… Если где-то Поляков и работает, то, скорее всего, уже дома. А если нет, не беда, не в диковинку сидеть в засаде. Два пенсионера резались под тополем в домино. Зависла рука после вопля «Рыба!», и две пары глаз изумленно уставились на прибывших стражей порядка. Пара алкашей на лавочке у подъезда мирно распивали. Один из них, худосочный, в тельняшке, изобразив покорную мину, поднял руки, когда мимо пробежали люди в форме с автоматами, а приятель потянул его за рукав: мол, пора закругляться.
В подъезд облупленной двухэтажки просачивались по одному, прижимаясь к фундаменту. Дверь с заунывно воющей пружиной, лестница, второй этаж. Автоматчики прижались к косякам слева и справа, Андрей позвонил в дверь. Пистолет из кобуры уже просился в руку. Сзади на лестнице кряхтел Пантелей, готовый метким огнем прикрывать начальника. Светлана не отсвечивала, но тоже была где-то там.
Дверь открыла невысокая худенькая женщина с бледным, каким-то остро отточенным лицом. У нее были густые волнистые волосы – к сожалению, коротко постриженные; большие серые глаза. На домашнее платье был наброшен тонкий платок. Она смотрела удивленно, но автоматчиков пока не видела. Из квартиры пахло луком и жареной картошкой. Стало пропадать желание доставать пистолет.
– Здравствуйте, – сказала женщина. – Вам кого?
– Здравствуйте, – ответил Некрасов и немного смешался: высшее образование у этой особы было жирно отпечатано на лбу. – Милиция, – представился Андрей. Уголовный розыск, капитан Некрасов. Дмитрий Поляков…
– Это мой муж, – испугалась худенькая особа. – Мы что-то натворили?
– Разберемся, гражданка. Он дома?
– Да…
– Мы войдем, не возражаете?
Она попятилась, когда в квартиру шагнули двое с автоматами, испуганно прикрыла рот ладошкой. Что-то шло не так. Ее испуг не казался наигранным. Милиционеры обошли гражданку, бросились в квартиру. Странно, оконная рама не тряслась, теряя стекла, то есть гражданин Поляков не собирался бросаться вниз (а то взяли, понимаешь, моду). Андрей вошел в квартиру. Светлана уже дышала в затылок. Он сделал ей знак: проследи за гражданкой, а сам двинулся прямо по коридору. Жили Поляковы, мягко говоря, не богато, но чисто. Вещи и одежда не валялись, полы аккуратно подметены. Мебель старая, но советская – то есть почти вечная. Гражданин Поляков находился в комнате, куда уже проник автоматчик. Он все же поднялся, чтобы встретить гостей. В полотняных брюках, в безвкусной серой рубахе, стоял, опираясь подмышками на костыли, и подслеповато щурил глаза под стеклами очков. Высокий, но как-то странно, неестественно сгорбленный, одна нога была тоньше другой и едва касалась пола. На нее он не мог опираться. Ходить, видимо, мог, но немного и недалеко, чувствуя при этом сильную боль. Лицо бледное, с глубокими морщинами – таких не бывает у 48-летних. Седина густо тронула виски. Он смотрел на визитеров спокойно, даже как-то отрешенно – с выражением человека, уже не ждущего от жизни ничего хорошего.
– Дима, это к тебе, – прозвучал сзади женский голос. – Они из милиции…
– Здравствуйте, товарищи, – тихо, с легкой одышкой произнес мужчина. – Чем могу быть полезен?
Голос был интеллигентный и, как ни странно, молодой.
Некрасов растерялся. Он ожидал чего угодно, только не этого.
– Дмитрий Сергеевич Поляков?
– Да, это я.
– Капитан Некрасов, уголовный розыск.
– Очень приятно, капитан…
Все это было более чем странно. Никто не собирался никуда бежать. В комнате пахло лекарствами и старой бумагой. В шкафах много книг. Продавленное кресло, кушетка. На табурете рядом с креслом – раскрытая книга обложкой вверх, пузырек с микстурой. В углу – инвалидная трость, забытая в пользу костылей. Становилось как-то неловко. Пантелей, вошедший в комнату, нерешительно помялся, вышел. Светлана поглядывала выразительно. Что, интересно, хотела сказать? Сержанты из наряда мялись в дверях, не зная, куда деть автоматы. Больше никого в квартире не было – проверили. Здесь даже балкон отсутствовал.
– Вы чем-то больны? – спросил Некрасов.
– Да, – ответил Поляков. – Туберкулез позвоночника. Костный туберкулез. Там, где я долго жил, лечить не умели, да особо и не старались. Списали по инвалидности, так сказать, а тут и амнистия подоспела. Вот… – Он как-то виновато улыбнулся. – Пока живой. Если вас интересуют мои медицинские документы, то спросите у жены, все здесь. Аннушка! – позвал он.
– Пока не надо, – поморщился Некрасов. – Позвольте уточнить, Дмитрий Сергеевич. Вас, преподавателя красноярского вуза, арестовали в 38-м по подозрению в антисоветской деятельности, следствие проводилось в управлении НКВД города Красноярска. Вам дали по приговору 25 лет, из них отбыли 15, освобождены по амнистии. Наказание отбывали в ИТК 163/29.
– Да, все верно, – подтвердил Поляков. – Только не управление НКВД города Красноярска, а краевое управление НКВД, находящееся также в упомянутом Красноярске. Это разные, знаете ли, управления.
– Прошу прощения, неправильно выразился.
Андрей колебался, просто не знал, что делать! Что-то непривычное, нехарактерное, а еще этот взгляд инвалида… искренне вопрошающий, недоуменный. Подошла супруга, взяла его за руку, смотрела робко, но все же с некоторым вызовом – мол, не отпущу, хоть режьте.
Как-то неприятно защемило в груди. Черт-те что творится! А кого он, собственно, ожидал увидеть? Озлобленного зэка-фанатика, мастерски владеющего стилетом и навыками оставаться незаметным?
– Дмитрий Сергеевич, – с усилием выговорил Андрей, – нам нужно задать вам несколько вопросов. В отделе. Постараемся без неудобств.
Женские глаза наполнились слезами. Анна Полякова прижалась к мужу. Это не было наигранно, все, что она делала, было естественно и искренне!
– Повторяю, без неудобств, – сказал Некрасов. – Вам не о чем волноваться, Анна… не знаю вашего отчества, и вам, Дмитрий Сергеевич. Мы – милиция, уголовный розыск, надеюсь, понимаете разницу между ведомствами.
– Но что мы сделали? – прошептала Анна. – Дима практически никуда не выходит, я также не имею ни времени, ни желания заниматься чем-то противозаконным…
– Можете составить компанию своему супругу, – разрешил Андрей и добавил: – Если хотите, и если от этого вам станет легче. После разговора вас доставят обратно.
Светлана осуждающе смотрела на него: эх, не зарекался бы ты, Андрей Николаевич. Он сам не понимал, зачем все это говорил. Словно оправдывался перед этими людьми…
Анна сидела в коридоре горотдела, вертелась как на иголках, постоянно вздрагивала. Потом сжалась в комочек, оцепенела и уставилась в стену невидящими глазами. За ней присматривал сержант – на этот раз без автомата. Полякова решили не нервировать интерьерами допросной комнаты, беседовали в отделе. Он сидел напротив Некрасова, опираясь на костыли, иногда откидывался на спину, но с его искривленным позвоночником это было непросто.
– Вам удобно, Дмитрий Сергеевич? – участливо спросил Андрей.
Светлана за спиной Полякова демонстративно фыркнула. Исподлобья из-за своего стола смотрел Сиротин. Ветлужный что-то писал, но иногда косил любопытным глазом. Набирался ума Пантелей – взирал на происходящее уже не как баран на новые ворота.
– Вы давно заболели, Дмитрий Сергеевич?
– Болезнь начала прогрессировать примерно три года назад, – с усилием ответил Поляков. – До этого как-то справлялся, работал – на лесоповале, на прорубке просек. Потом стал больше времени проводить в медсанчасти, мне что-то кололи – признаюсь, не очень разбирался, что именно, но от этого становилось только хуже. Какое-то время работал в лагерной библиотеке – книжки выдавал, картотеку вел. Потом состояние окончательно ухудшилось, и основную часть времени я проводил в бараке…
– Что вы преподавали в институте?
– Марксистско-ленинскую философию, гражданин капитан, диалектический материализм… это философское направление, базирующееся на материализме и материалистическом понимании диалектики Гегеля.
– Вы виновны в том, что вам инкриминировали?
– Если вы имеете в виду организацию троцкистско-бухаринского заговора и планирование террористической деятельности против представителей советской власти… то, конечно же, нет. Пытался, знаете ли, припомнить хоть что-то в своей биографии, что могло быть с этим связано, – и, увы, не припомнил. Я читал лекции студентам – строго по программе, без всяких недопустимых отступлений, вольностей. Заговорщицкой деятельностью не занимался, против власти не агитировал. Мой хороший знакомый профессор Кедров был расстрелян в 37-м году… Я отсидел пятнадцать лет, гражданин капитан. Если вы спрашиваете, виновен ли я по советским законам – значит, виновен. Раз осудили, значит, правильно. Оспаривать не буду. Если вы спрашиваете, совершал ли я то, в чем меня обвиняли, – нет, не совершал.
Он говорил спокойно, без надрыва, как-то даже равнодушно. На понимание не рассчитывал, просто констатировал факты. Андрей пытался раскусить сидящего напротив человека – и не мог, тот был именно тем, кем казался. Поляков смотрел на него спокойным, усталым взглядом, не прятал глаза.
Сотрудники начинали зевать, хотя и понимали замысел капитана. Беседа плавно подходила к главному.
На самом интересном месте в кабинет, крадучись, словно охотился на лису, вошел подполковник Броницкий, сделал знак – не дергаться, тихо сел в углу. Андрей мысленно чертыхнулся: знает ведь, когда приходить. Он называл имена: Игорь Щадрин, Василий Головаш, Семен Ходынцев, Лариса Мокрушина – и внимательно отслеживал реакцию Полякова.
– Вы знаете, это знакомые фамилии, – задумчиво проговорил Поляков. – Вы не могли бы расширить информацию? Ей-богу, мне это знакомо, но память сильно подводит в последние годы…
Андрей расширил озвученную информацию: следователь по особо важным делам, начальник конвойной части… Поляков вдруг задрожал, как-то напрягся, уже не казался спокойным, как минуту назад. Память, получившая подсказку, отправилась в дорогу. Побелели пальцы, сжимающие костыли, испарина выступила на сморщенном лбу. Ну невозможно так сыграть!
– Зачем вы мне их перечисляете? – прошептал Поляков. – Я помню, как пытался достучаться до следователя Щадрина: я ни в чем не виноват, прошу вас поверить, меня оговорили. Разве я похож на заговорщика? А он в ответ только смеялся: все говорят, что они невиновны, все не похожи на заговорщиков. Есть неопровержимые доказательства вашей гнусной антисоветской деятельности. Мол, им известны эти доказательства, но хотят, чтобы я сам признался, снял с души этот груз… Мне не давали спать, настольная лампа ярко светила в лицо… Потом был следователь Головаш, задавал те же вопросы. Женщина в форме – но отнюдь не хрупкое невинное создание… Они били меня по лицу, а когда я упал со стула, пинали ногами… Ее звали Лариса Альбертовна, это точно помню… Она смеялась: смотрите, мол, Василий Иванович, какой крепкий орешек. Ничего, расколем… Ходынцев бил меня в камере, обзывал контрреволюционной сволочью. А когда уставал, вступали его подчиненные. Потом опять были следователи, Щадрин вежливо просил описать подробности и этапы развития моей подлой контрреволюционной деятельности. Но я все отрицал, я же не писатель-фантаст… Снова били, даже вечером в камере не давали покоя… Пытали током, медленно капающей водой, держали в камере, где были только стены. Даже не камера, а щель – ни сесть, ни лечь, можно только стоять – а стоять невозможно… Похоже, их подгоняло начальство, и они сами стали выдумывать за меня: зачитывали вслух мои показания, которые я должен был подписать: как встречался с людьми изменника Блюхера, получал от них инструкции, как встречался с английскими и германскими шпионами; по их наущению я, мол, разлагал и растлевал советскую молодежь… Помню, Головаш упрекал Ларису Альбертовну за отсутствие логики в ее сочинении: германские и английские шпионы – это правильно, но давайте оставим что-то одно, а то уже явно перегиб. Лариса Альбертовна смеялась, говорила, что да, ее фантазию иногда заносит… Снова били – бил Головаш, бил Ходынцев, даже Лариса Альбертовна приложила руку, точнее, ногу. А вот Щадрин как раз не бил, поручал это другим – сам хотел остаться чистеньким… Не помню, чтобы я что-то подписывал, но, возможно, и подписал – случались периоды, когда сознание отказывало…
Поляков перевел дыхание. Медленно поднялся и вышел Броницкий, очень выразительно глянул на Некрасова.
– Я уже потом понял: им особо и не требовались мои признания – все равно бы посадили, продолжал Поляков. Но нужен порядок в делах, ведь признание – царица доказательств – кажется, так говорил товарищ Вышинский, генеральный прокурор СССР… Почему вы спрашиваете именно про этих людей, гражданин капитан? Были и другие. Например, уполномоченный Особого отдела старший лейтенант госбезопасности Шпайдер, его допросы с меняющимся освещением окончательно посадили мое зрение… Был следователь Афанасьев, просто обожающий бить сзади по голове…
Светлана сидела, отвернувшись. Недоверчиво хмыкал Пантелей, смотрел волком Сиротин. Бегло, не отрывая ручку от бумаги, писал Ветлужный – делая вид, что ничего не слышит.
– Потому что эти люди были убиты, Дмитрий Сергеевич, – сказал Андрей. – Убиты в последнее время – вы с супругой уже жили в Качинске. Убитые… не буду перечислять их фамилии – тоже жили в Качинске. Открою вам секрет – мы не можем найти их убийцу. Этот человек действует умно и ловко.
А вот на этом месте Поляков удивился и даже растерялся. Пальцы, скрюченные артритом, крепко сжали костыли, в голове бывшего преподавателя протекал лихорадочный мыслительный процесс.
– Вы довольны, что они умерли? – подала голос Светлана.
Поляков вздрогнул – сработал приобретенный инстинкт опасаться того, кто сзади, – и ответил:
– Нет… не думаю… Я никому не желаю смерти, считаю, что все люди, даже самые порочные, имеют право жить. И в каждом человеке есть что-то хорошее… Подождите. – Он пытался изобразить что-то вроде усмешки. – Я, кажется, понимаю… Вы считаете, что я мщу за свою искалеченную жизнь? Нет, товарищи милиционеры, это не так. Хотите верьте, хотите нет, но я не знал, что эти люди умерли. Я даже не знал, что они проживали в Качинске. Вы считаете, что я в состоянии кого-то убить?
– Значит, кто-то это сделал за вас, – вкрадчиво сказал Андрей.
– Кто? – Вся сущность сидящего напротив человека выражала искреннее недоумение. – Кто-то мстит за меня и при этом даже не поставил меня в известность? Я никого не просил это делать. Поверьте, я действительно ни о чем не знал.
– Вы кому-то рассказывали про этих людей? Про то, что с вами происходило в Красноярске летом 38-го года? Например, вашей жене?
– Аннушке? Да боже упаси… – Поляков заволновался, подался вперед. – Послушайте, Аннушка совершенно ни при чем. Она святая, она никого не способна убить, подобные действия и даже помыслы решительно претят ее натуре. Поверьте, я знаю, о чем говорю. Возможно, я ей что-то рассказывал. Разумеется, рассказывал. Как жил в колонии, как выжил в этих нечеловеческих условиях. Смеялся, что сидел не зря, обрел две ценные специальности… Но эти фамилии я ей никогда не называл. Зачем? Это полностью иррационально. Чтобы такие детали…
– Дьявол кроется в деталях, – напомнил Некрасов.
– Да, безусловно, – согласился Поляков. – Но этого просто не было.
Черт возьми, он не врал! Этот человек просто не умел врать.
– Вы сообщали эти фамилии кому-то еще?
Поляков пожал плечами и задумался. Морщинистое лицо меняло выражение и оттенки. Что-то мелькало в глубине выцветших глаз. Может, понимание, догадка? Но нет, погасло.
– Нет, гражданин капитан, как ни силюсь вспомнить… никому не сообщал.
А вот теперь Некрасов не был уверен, говорит ли он правду. Он вообще ни в чем не был уверен, надо же так запутать людей!
– Хорошо, Дмитрий Сергеевич, подпишите вот здесь, если вам не сложно. Это протокол допроса.
Поляков закряхтел, подался вперед. Ручка дрожала в руке.
– Куда мне теперь? Снова… в камеру?
– Подождите в коридоре. Мы хотим поговорить с вашей супругой. И не надо волноваться, мы просто поговорим.
Невозможно было без боли на него смотреть. Он уходил, опираясь на костыли, подтягивал искалеченную ногу. Вскочил Пантелей, открыл ему дверь. Поляков любезно поблагодарил.
Анна Викторовна Полякова сильно волновалась – сидела на краешке стула, мяла руки, облизывала губы. В отличие от своего супруга, она неплохо сохранилась. Худая, но с грацией, бледное, заостренное, но приятное лицо. Одевалась не как замухрышка, старалась выглядеть модной – насколько позволяли средства. Она была моложе Полякова – возможно, лет на десять.
Анна рассказывала о себе: 1915 года рождения, русская, из служащих, родители умерли, есть тетушка в Красноярске, с которой регулярно общается по межгороду на почте. В военное время проживала в Красноярске, работала секретарем-машинисткой, хотя имеет высшее педагогическое образование (но куда еще могли взять жену репрессированного?). Сейчас она работает паспортисткой в паспортном столе на улице Жуковского. Боится, что и здесь начнутся проблемы. Впрочем, теперь она не жена репрессированного, а жена амнистированного…
Анна Викторовна любила своего мужа – это было понятно без лишних допросов. Встречаются такие личности – любят только раз. И не важно, какой он – искалеченный, слепой, безногий. Жизнь готовы отдать за родного человека. А вот это уже было интересно…
– Расскажите, как вы познакомились с Дмитрием Сергеевичем?
– Я была его студенткой. Что уж тут скрывать, влюбилась по уши. Сразу поняла, что это навсегда. Он был такой, такой… Устремленный, ироничный, дико умный, обаятельный. И так читал лекции… просто глаз не отвести…
Она смахнула кулачком слезинку, подняла глаза на Андрея и, видимо, что-то в них прочтя, сказала:
– Хорошо, я поняла, дальше без лирики. Нет, я не разрушала никаких семей, Дмитрий Сергеевич не был женат. Я сама пригласила его на первое свидание, заговорила зубы, обольстила. А потом порхала как бабочка, когда почувствовала взаимность…
О событиях 38-го года Анна Викторовна говорила скупо, сжато. Натянулась кожа на скулах. Какой заговор? Какая антисоветская агитация? Просто верх абсурда и бессмысленности! Наивный, доверчивый, интеллигентный, совершенно бесконфликтный человек! Приехал воронок, Дмитрия Сергеевича забрали. Она чуть с ума не сошла. Металась, дорогу перекрывала, но кто-то оттащил. Каждый день бегала в изолятор, собирала в узелок какие-то продукты, хотела узнать хоть что-то. Но из окошка неизменно звучало одно и то же: «Не положено». Похудела страшно – а была вполне себе крепышкой. Два месяца на нервах. Потом пришло сухое извещение: 25 лет без права переписки… Хотела покончить с собой – ей-богу. Тетушка спасла, объяснила, что надо жить – мудрая женщина. Как-то жила, работала, хранила верность мужу. Ничего, когда освободят, ему будет 58. Ей – 48. Нормально, можно будет еще пожить. Потом война, ничем не лучшие послевоенные годы. Забрезжило, когда в апреле 53-го пришла весточка: скоро амнистируют. Чуть сама на Колыму не сорвалась! Но куда? Даже номера колонии не знала. Ждала как на иголках и дождалась… Да какая разница, что весь изувеченный, искривленный – главное, что живой! Заботой окружила, любовью, вкалывала как папа Карло, чтобы прокормить их обоих…
– Почему вы переехали из Красноярска в Качинск? – спросил Андрей.
– Дима больше не хотел жить в этом городе. Тяжелые воспоминания, понимаете? Хотелось подальше от шума, суеты, где люди будут поменьше обращать внимания на его внешность. Решили переехать сюда – появилась возможность обменять жилье. Я не возражала – согласна была на все, лишь бы хорошо было Диме. Тем более здесь проживает его отец…
– Отец? – удивился Некрасов. – А поподробнее, Анна Викторовна.
– Сергею Ивановичу уже за 70, но мужчина крепкий. В войну гонял паровозы по Сибири. У Димы был еще брат Виталий – военный, офицер, но без вести пропал зимой 42-го подо Ржевом… Мать Димы – супруга Сергея Ивановича – умерла еще в 34-м, был пожар в средней школе. Сейчас у Сергея Ивановича есть другая женщина, живет с ней. Я ее видела – хорошая такая, не злая…
– Где проживает Сергей Иванович?
– Это не в городе, – замотала головой Анна. – Качинский район, село Отрадное, в пятнадцати верстах от районного центра. Туда трижды в день курсирует автобус. Не сказать, что мы очень много общаемся. Сергей Иванович – человек старой формации, ему трудно объяснить, что кого-то могут посадить в тюрьму безвинно. Да и мне всегда казалось, что Виталия он любил больше, чем Дмитрия. Это разные люди. Виталик – офицер, а Дима – хрупкая интеллигентная душа…
– Жестокий вопрос, Анна Викторовна. Вы понимаете, что вашему мужу будет становиться все хуже и хуже? Пока он может передвигаться, у него ясная голова, но что будет дальше? Рано или поздно он будет прикован к кровати, а еще в один безрадостный день вообще все кончится. Вы готовы к такому повороту событий?
– Нет… – Женщина задрожала. – Вы не понимаете… Мы рассчитываем на лучшее, современная медицина творит чудеса. Я уже подала запрос в новосибирский медицинский институт, там есть специальная кафедра, где занимаются болезнями костей, и ученые плотно сотрудничают с докторами местной городской больницы. Мы читали в газетах: у них есть потрясающие результаты исследований… Уже пришло письмо, что наша заявка принята к рассмотрению… Ждем вызова. И я решительно не согласна с вашими словами, я намерена поставить Диму на ноги…
– Вы на многое готовы ради мужа?
– На все! – не задумываясь, отозвалась Анна.
– Даже на убийство?
– В каком смысле? – Она оторопела.
– Боюсь, в прямом, Анна Викторовна.
– Даже не знаю… О таком я никогда не думала… Зачем убивать? За убийство меня посадят в тюрьму или расстреляют, а кто тогда будет ухаживать за Димой? Подождите. – Она занервничала. – Почему вы спрашиваете? Кого-то убили? Что вообще происходит? Почему нас допрашивают? Почему мы здесь?
Андрей называл фамилии погибших людей и наблюдал за реакцией Анны Викторовны. Она волновалась, в глазах то и дело блестели слезы. Но на список умерших никак не отреагировала.
– Кто это?
– Это люди, сфабриковавшие в 38-м году дело против вашего мужа. Именно те, кто разрушил его жизнь. Их убили – совсем недавно.
– Убили?! – Анна Викторовна дернулась, глаза ее забегали. – Вы это серьезно?
– Вполне. Вы так же, как и ваш муж, считаете, что месть бессмысленна и каждый человек имеет право жить?
– Что? – криво усмехнулась она. – Нет, я так не считаю. Человек, сотворивший зло, должен быть наказан. Ну, что ж. – Она все поняла и как-то даже расслабилась. – Вы имеете полное право меня подозревать. Но только есть одна проблема: про эти имена я слышу впервые. Дима никогда не называл никаких имен, а я не спрашивала. Вопрос мести… – Она застыла, потом опомнилась и всплеснула руками: – Господи, какая беллетристика… Теперь я, кажется, понимаю, что мы здесь делаем. Готова признаться – я рада, что эти люди мертвы. Видимо, Бог есть на свете. Но, увы, я их не убивала. И не поручала никому это сделать. Нас арестуют? – До нее, кажется, начал доходить весь ужас создавшегося положения. – Но позвольте, нас нельзя арестовывать…
– Вот здесь распишитесь, Анна Викторовна, и можете идти.
Она открыла рот от изумления. Ох уж эти жены современных декабристов…
Андрей подошел к двери, открыл ее. Дмитрий Поляков сидел на стуле в коридоре – согнутый, поникший. В глубине коридора мерцала фигура милиционера.
– Завьялов, найди дядю Степу, пусть отвезет людей домой.
– Слушаюсь, товарищ капитан! – встрепенулась фигура в форме.
Они уходили по коридору – Поляков с трудом ковылял, Анна поддерживала его. Некрасов мрачно смотрел им вслед, проводил глазами за поворот. Затем закрыл дверь и вернулся в отдел.
Сотрудники зачарованно наблюдали за ним – словно он волшебник, раздающий подарки!
– Товарищ капитан, вы уверены, что их следовало отпустить? – спросил Пантелей. Некрасов промолчал.
– Послушайте, товарищ капитан, – тянул за свое Скляров, – ведь все, что они тут рассказывали… это же неправда? Конечно, были отдельные недостатки, но чтобы вот так…
И снова ему никто не ответил.
Пантелей замолчал, волчонком посматривал на коллег.
– Отпустили, да и хорошо, – проворчал Ветлужный. – Что с них взять, с этих убогих? Особенно с этого, на костылях… Нужно хорошо постараться, чтобы представить эту парочку со стилетом.
– Ничего не могу понять, – прошептала Светлана, обхватывая руками голову. – Может, в наши рассуждения изначально закралась ошибка?
– Нет, – произнес Некрасов. – Четверо примерно в одно время фабрикуют дела – и теперь, после амнистии Полякова, все четверо друг за дружкой попадают на тот свет. Это исходная точка, она не ошибочна. Здесь что-то другое.
– Например, такое, – глухо произнес Сиротин. – Сколько дел сфабриковала эта четверка? Двадцать четыре? Почему же мы уперлись в Полякова? Только потому, что он проживает в Качинске? Многие ведь умерли, и родственники могут мстить. Один амнистированный уехал на Сахалин, другой в Казахстан. И что с того? Вернулись инкогнито или не возвращались, а за них работают другие. Не все такие доходяги, как Поляков. Почему среди амнистированных политических не могут оказаться люди, умеющие работать стилетом? Они на зоне сидели, там и не такому научишься. Так что вариантов множество.
– Нет, я почти уверен, что дело в Полякове, – пробормотал Андрей.
– Ну, если ты уверен… Не будем спорить с твоей интуицией.
– Почему жертвы не общались, пока были живы? – предложил новую тему Скляров. – Они наверняка прекрасно знали друг друга. Все это происходило так давно, а сейчас у них была новая жизнь…
– Они фабриковали дела, почти в открытую, – сказал Некрасов. – Выдумывали заговоры, выдумывали сообщников подследственных, которых потом, естественно, забирал НКВД. Они осознанно ломали судьбы людей, отправляли невинных на смерть – причем в немалых количествах. Это не было связано с какой-то особой политической необходимостью, как пытаются представить некоторые. Это было выполнение плана по обезвреживанию врагов народа. Если нет настоящих врагов – их надо выдумать. Почему не общались, говоришь? Возможно, это совесть, хотя не уверен. Но стыд – как минимум. Им было стыдно смотреть друг другу в глаза. Или что-то еще. Знаешь, Пантелей, не хочется ковыряться в оттенках дерьма. Итак. – Он грозно оглядел присутствующих. – Никто не возражает, что я отпустил Поляковых? Мы не фашисты. Какая им камера? Особенно Дмитрию. Он непричастен, это даже не обсуждается. Человек – открытая книга. Причастна ли Анна? Уверен, что нет, но версию можно оставить в качестве бредовой. За Поляковыми установить скрытое наблюдение – пусть Броницкий выделяет людей. Кто-то мстит за Полякова. Кто? Какой ему с этого интерес? Выяснить, что с отцом – Сергеем Ивановичем. Что за брат Виталик, пропавший без вести в 42-м подо Ржевом. Возможно, найдутся другие подозреваемые. Все понятно? Есть над чем работать?