– Капитан, что за хрень происходит? – зашипел Броницкий, когда Андрей переступил порог кабинета. – Кто этот сирый и убогий? Только не говори, что твой таинственный убийца.

– Поляков не убийца, товарищ подполковник, – сухо ответил Некрасов. – Но кто-то за него совершает все эти убийства. Жертвы – те, кто его посадил.

– Некрасов, ты кто – Александр, мать его, Дюма? – начал заводиться подполковник.

– Я бы рад, Юрий Алексеевич, но не возьмут, – вздохнул Андрей и в нескольких рубленых фразах описал свое видение ситуации. Насчет Дюма Броницкий, конечно, «поскромничал». Тут история сумасшедшим домом попахивала! И это мнение просто выгравировали на багровеющем лице подполковника.

– И ты его отпустил? Человека, пусть косвенно, но виновного в групповом убийстве? А также его разлюбезную женушку?

– Отпустил, – признался Андрей. – Вы представляете Полякова на нарах?

– Да что ты говоришь! – всплеснул руками Броницкий. – А откуда он, по-твоему, недавно вернулся?

– Неразумно, товарищ подполковник, – держался своей линии Некрасов. – Так мы убийцу не вычислим. А вот на Поляковых убийца рано или поздно выйдет – пусть они и непричастны ко всему этому. Поляков не сбежит – как вы представляете его бегство? Анна – тоже, слишком привязана к супругу. Предлагаю установить за ними скрытое наблюдение. Вы же… выделите людей?

– Ну конечно! – возмутился Броницкий. – У нас же их тыща! И всем до единого нечем заняться!

– Товарищ подполковник, это дело особой важности, – напомнил Андрей. – Сами знаете, у кого оно на контроле.

– Ладно. – Пожар потух так же быстро, как разгорелся. – Что-нибудь придумаем. План мероприятий есть? Хотя бы устный – а то письменного от тебя хрен дождешься…

Он мрачно выслушивал. Помимо всего сказанного – об отце Полякова и химерическом брате Полякова, сгинувшем в лихолетье.

– Я бы еще покопался в лагерном прошлом Полякова, – добавил Андрей. – С кем общался, как проводил время. Что о нем думало начальство и другие заключенные. Возможно, это важно. Как насчет командировки на Колыму, товарищ подполковник?

– Рвешься? – ухмыльнулся Броницкий. – Забудь, Некрасов! Командировка – это дорого. Ты представляешь, где Колыма? Глушь, Восточная Сибирь…

– Мы тоже в Сибири, – напомнил Андрей.

– Да что ты привязался с этой Колымой? – рассердился Броницкий. – Лучше не зли меня, капитан! Ты нас без штанов оставишь. Карту видел? Где Колыма – и где мы? Там бардак, концов не найдешь, половина зэков уже разъехалась. Вы просто неделю потеряете. Позвони в краевое управление ГУЛАГа, задай свои вопросы. Может, те и ответят.

– Хорошо, товарищ подполковник, – не стал настаивать Андрей. – Наверное, вы правы. Зыбко все это…

– Хоть что-то понимаешь, – проворчал Броницкий и насупился, задумался. Потом поднял глаза и спросил: – Насчет фабрикации дела Полякова… не перегибаете?

– В каком это смысле, товарищ подполковник?

– Крамолой попахивает, Некрасов… Отдаешь себе отчет, что нас с потрохами сожрут? Не припомню, чтобы нам отдавали приказ очернять светлый образ советского чекиста. Согласен, были ошибки, отдельные недочеты, так сказать… Но чтобы вот так, выдумать от начала и до конца… Эти люди, которых убили… Они же верили, что поступают правильно…

– Вы серьезно, товарищ подполковник? Сами придумали, а потом поверили?

– Да что ты мне антисоветчину втюхиваешь?! – разозлился Броницкий. – Кто дал тебе право? Как бы ты сейчас жил, Некрасов, если бы не было революции?

– Товарищ подполковник, я не антисоветчик, – возразил Андрей. – И вы прекрасно об этом знаете. Но что было, то было. Дела фабриковались в массовых количествах. За что, по-вашему, расстреляли товарищей Ягоду, Ежова, а затем и товарища Берию Лаврентия Павловича? Именно за то, что их аппараты занимались произволом, невиновных сотнями тысяч отправляли в лагеря. А тех, кто высказывал правду, обзывали антисоветчиками. Все-таки нашлась на них управа. К сожалению, не на всех… И вот теперь кто-то массовыми убийствами восстанавливает то, что он считает справедливостью. Дело Полякова сфабриковали от и до. Вы ведь тоже знаете, товарищ подполковник, что происходило в те годы?..

– Все, замолчи, не хочу ничего слышать, – пробурчал Броницкий. – Так ты сейчас бог знает до чего договоришься. Был бы жив Василий Иванович Головаш – он бы тебе сейчас такое устроил… К делу давай. Нашли того свидетеля на реке?

– Никак нет, товарищ подполковник. Как в воду канул гражданин Никифоров. Последнее, до чего додумался Пантелей, – ходит по моргам, осматривает невостребованные трупы. Кто-то тонет, кто-то горит. Там, в принципе, мало кого можно опознать, зато впечатлений – на весь день…

– Заканчивай это дело, Некрасов. Незачем растрачивать драгоценные ресурсы.

Андрей чуть не рассмеялся – ресурс, конечно, бриллиантовый.

– Ты понимаешь, что я должен обо всем доложить наверх? И это без вариантов.

– Понимаю, товарищ подполковник. Может, все-таки… немного потянете?

– День, от силы два. Больше не могу, уж извиняй. Все, иди работать.

– Слушаюсь, товарищ подполковник. Результаты будут – обещаю.

– Жду с нетерпением, – не удержался от издевки Броницкий.

В отделе присутствовал только Сиротин. Он стоял, полный мрачных мыслей, у открытого окна и курил, сбрасывая пепел на молодое пополнение, которое муштровал под окном старшина Пахомов. Андрей подошел, встал рядом:

– Рассказывай!

Сиротин долго молчал, кривился, потом спросил:

– А ты сам не понимаешь?

– Что именно я не понимаю? Я много чего не понимаю. Поляков невиновен – любое насилие его мировоззрение отвергает. Он всех готов понять и простить. И даже в последнем негодяе ищет что-то человеческое. Он – Христос, понимаешь? Анна тоже не при делах – не та фигура. С кем поведешься, как говорится…

– Убийца тоже невиновен, – прервал Андрея Сиротин. – Кем бы он ни оказался, считаю, что он поступает правильно. Изживать надо эту сволочь с нашей земли…

– Серьезно? – удивился Некрасов. – А как же социалистическая законность, которой мы с тобой присягали?

– Законность – это хорошо, – не растерялся коллега. – И правильно. Но как быть в тех случаях, когда она не помогает? Ты знаешь не хуже меня, что этих людей закон не накажет. Никогда. Грамоты, медали, благодарности за добросовестную службу – это пожалуйста… Тебе не противно, командир? Они убивали людей, как те же фрицы, ломали судьбы миллионов семей… И после всего сотворенного живут и в ус не дуют – хорошее жилье, машина, положение, считают себя порядочными людьми… Прости, не могу их считать ни в чем не повинными жертвами. Сволочи они! Повторяю, я не осуждаю убийцу, он все делает правильно. Хочешь, увольняй, но… надеюсь, поймешь.

– Ты отказываешься работать?

– Нет, но… Не знаю.

Некрасов внимательно смотрел на своего товарища. Тот выбросил сигарету (на молодое пополнение), стоял неподвижно, сжав губы. От него исходила какая-то убийственная аура, бог знает что творилось у него на душе. Спокойно находиться рядом было невозможно, в желудке тоже начинало что-то ворочаться.

– Я не враг, командир, ты знаешь, не антисоветчик. Честно воевал, честно делаю свою работу, – продолжил Сиротин. – Я верю в советскую власть, но не верю людям, которые вцепились в нее мертвой хваткой и творят чудовищные вещи. С нами творят, командир, с такими, как Поляков и миллионы ему подобных…

Веньку Дорохова, однополчанина моего, – мы с ним дружили, не разлей вода были – особист арестовал за то, что тот послал его по всей парадигме. Приказывал в атаку идти, на пулемет, на верную смерть. Там надо было подождать пару минут – наши уже в обход ползли, чтобы пулеметчиков гранатами забросать. Объясняли особисту, а тот ни в какую, уперся как баран: в атаку, за Родину, за Сталина. Обложил Венька особиста и не пошел никуда и других не пустил – кто тот вообще такой, чтобы ему приказывать? Пулеметчиков забросали, все нормально закончилось. А Веньку на следующий день под белы ручки – и к стенке. За трусость, за отказ выполнять приказ. Целая кодла привалила в фуражках. Мы поделать ничего не могли. Венька глазам своим не верил, когда на него наган наставили. Отчаянный был парень, но с головой. А что ты хочешь – военное время, без суда и следствия. Я бы сам эту сволочь пристрелил – планировал потихоньку, да он возьми и сдохни. Не в бою, а снаряд шальной рядом с ручьем бабахнул, где он подмышки мыл… И таких историй, командир, – хренова туча. Паразиты! Сами не воюют, а цепляются к фронтовикам по сущей ерунде, считают, что им можно, они вправе распоряжаться нашими судьбами, им, дескать, партия карт-бланш выписала…

– А депутат Нестеренко? – тихо спросил Андрей. – Нормальный мужик, всю жизнь руководил производством, в горсовете решал хозяйственные вопросы. Детсад на Каменской пулей построили – оказалось, что при его поддержке. Его зарезали, потому что он видел убийцу. А Шило? Безобидный стукач.

– Вот именно, стукач, – поморщился Сиротин. – Предал одних – предаст и других. А Нестеренко… – Он отвернулся, замолчал. Сказать было нечего. Оба подавленно молчали, и с этим молчанием назревал какой-то разлом…

Атмосфера в отделе сохранялась натянутая. Люди о чем-то задумывались. Некрасов по нескольку раз на дню продолжал бегать к дежурному, просматривал сводки. Убийства прекратились – и слава богу. Убийца сделал свое дело и мог с «чистой совестью» уходить на дно. Это пугало – что ему мешало уехать из города? Или все-таки что-то держало?

Версия с отцом Полякова отпала быстро. Пантелей сутки провел в Отрадном, вернулся в город и отчитался:

– Сергей Иванович Поляков, 71 год, крепкий на вид мужик, но два года назад перенес инсульт. Выкарабкался, храбрится, держится бодрячком, но правая рука работает неважно. Убийца же действует правой рукой? Сергей Иванович на пенсии, держит на пригорке маленькую пасеку, из-за которой постоянно собачится с сельсоветом. Обзывают его проклятым частным собственником, но пока не отнимают – у человека заслуги. В последней войне не участвовал, хотя несколько раз приходил в военкомат, просил взять его на фронт. Не взяли – уже по возрасту не подходил. Участвовал в Гражданской… мм, полагаю, на нашей стороне, потом много лет гонял грузовые составы, имеет грамоты. Есть личный автомобиль «Москвич-400», к сожалению, без колес, он его использует для хранения вещей, которые ему запрещено держать в доме. Законная супруга умерла в 34-м, живет с женщиной, Ариной Капитоновной, бывшей дояркой, на десять лет его моложе. Такая, знаете ли, бабенка, кровь с молоком, хм… – Пантелей смутился. – Горластая и бойкая. Родственников, кроме Дмитрия в Качинске, у Сергея Ивановича нет. Он подрабатывает сторожем в сельпо. Я на всякий случай просмотрел бумаги: в то время, когда убивали Щадрина и Головаша, он точно находился в Отрадном. Гиблая версия, Андрей Николаевич, разве что так, для смеха… С сыном после амнистии он виделся дважды. Первый раз Поляковы как-то доехали до Отрадного на автобусе, во второй – Сергей Иванович был в Качинске по делам, заехал к сыну, переночевал, привез мед, вяленую рыбу. По некоторым данным, он к Дмитрию относится с прохладцей. Сын, конечно, что есть, то есть, но все же… Возможно, он считает, что Полякова посадили заслуженно, но никогда такие мысли не высказывал. Мужик весь в себе, не говорун. Его как раз дома не было, говорил с Ариной Капитоновной. Вот это болтушка. Я сказал, что данные нужны для новой отчетности, и она поверила. Женщина не самого высокого интеллекта. Гиблая версия, товарищ капитан, – повторил Пантелей, – не нашел в Отрадном никого, кто хотел бы отомстить за Полякова.

– Что с братом Дмитрия?

– Да, была такая грустная история. Виталием Сергей Иванович гордился, любил шибко. Кадровый военный, пусть не самого высокого звания. Жениться Виталик не успел – он младше Дмитрия лет на восемь. К июню 41-го дослужился до капитана, год воевал, писал семье письма. Пропал без вести на ржевских болотах, когда с батальоном пытался выбраться из окружения. Там многие тонули, пропадали, снаряды прилетали на головы… Семье Поляковых пришло извещение, через год Виталия признали умершим. Сергей Иванович смирился, оклемался потихоньку…

– Фотографии Виталия сохранились? Или забыл спросить?

– Обижаете, товарищ капитан, – надул губы Пантелей и вынул фотоснимок, обернутый грубой упаковочной бумагой.

Люди стали подтягиваться, первой подбежала любопытная Светлана, подошел Сиротин, угрюмо уставился через плечо начальника. Даже Ветлужный выбрался из-за стола, подошел, прихрамывая.

– Не осталось фотографий Виталика в сознательном возрасте, – удрученно проговорил Пантелей. – Довольно странно, но Арина Капитоновна полагает, что все сгорело несколько лет назад. Все семейные фотографии хранились в комоде в дальней комнате, там и «коротнула» проводка. Пожар локализовали, сгорело только содержимое одной комнаты, в том числе семейные фото. Сергей Иванович страшно переживал, но что поделать. В буфете осталось только одно фото, признаться, я его потихоньку спер, то есть совершил преднамеренное деяние, предусмотренное статьей УК РСФСР… Черт, придется ехать, возвращать…

Снимок, похоже, датировался концом двадцатых годов. Фотограф запечатлел семью из четырех человек на фоне цветущего сада. Дмитрий Поляков – молодой улыбающийся очкарик, рядом с ним его брат – мальчишка лет четырнадцати. Родители сидели чинно, сложив руки на колени. Степенный, крепко сбитый мужик с густой, тронутой сединой шевелюрой, моложавая женщина с собранными в пучок волосами. Люди как люди, ответственно подошли к моменту, смотрели в объектив, и только Виталику на месте не стоялось – дернулся в момент спуска затвора. Получилось смазанное пятно – с носом, ртом и каким-то намеком на глаза. Можно было, конечно, присмотреться с лупой…

Светлана сдавленно хихикнула, Сиротин глянул и отошел.

– Вот скажи, Пантелей, – раздраженно сказал Некрасов. – Ты и вправду когда-нибудь рассчитываешь стать старшим лейтенантом, капитаном – и так далее, вплоть до генерала МВД?

– А я что сделаю? – возмутился Пантелей. – Я их, что ли, фотографировал? Больше нет ничего, только вот эта…

– Пустышка, – заметила Светлана. – Но можно отдать экспертам, пусть поколдуют. В любом случае это всего лишь мелкий шкет, нам ничего не даст его милое детское личико. Не стоит раскрывать страшных семейных тайн, этот парень действительно героически погиб подо Ржевом, просто тело не найдено.

– Светлана права, давайте наконец займемся делом, – проворчал со своего места Сиротин.

– Ладно, – поморщился Некрасов. – Версия действительно слабенькая. Но эксперты пусть все же поломают головы.

Версия с Анной Поляковой продержалась чуть дольше. Светлана взяла ее в разработку, но сразу предупредила, что восторга от этого не испытывает. Три дня она копалась в биографии фигурантов, регулярно ездила на улицу Щетинкина, беседовала с милиционерами, осуществляющими наблюдение. Сотрудники жаловались: они, конечно, как и все люди, не прочь полениться, но чтобы вот так бездарно проводить рабочее время! В половине девятого каждый будний день Анна уходит на работу – быстрым шагом проходит полквартала, садится в трамвай и едет две остановки. Контора, где она работает, находится на улице Жуковского. На обед она не выходит – либо не ест, либо довольствуется домашними бутербродами. Ровно в шесть выскакивает из своего паспортного стола, бежит на остановку. Отоваривается в гастрономе возле дома, тащит тяжелые сетки – то с капустой, то с картошкой. Покупает много свеклы, полезной для костей и кишечника, и бежит домой, к мужу. Каждый вечер супруги выходят во двор – подышать воздухом. Ведь в квартире даже нет балкона, из окна не надышишься. Она помогает Дмитрию Сергеевичу спуститься с лестницы, подставляет свое «сильное» плечо. Они обходят вокруг дома, сидят на лавочке, ловя сочувственные взгляды соседей. Потом идут обратно, при этом подъем на второй этаж занимает едва ли не полчаса.

Светлана разговаривала с соседями – показывала удостоверение и уверяла, что Поляковых ни в чем не подозревают, просто рутинная учетная работа. Но разговоры должны сохраняться в тайне, иначе – ей очень жаль… уголовная ответственность. Соседи делали понимающие лица, но ничего полезного не сообщали, кроме того, что Поляковы не очень разговорчивы, уклоняются от ответов на вопросы, но сохраняют любезность и доброжелательность. Чужих не замечали. В гости к Поляковым никто не ходит. Разве что пару раз водопроводчик устранял засор – но это всем.

– Прекращаем эту тягомотину, – со вздохом разочарования резюмировал Некрасов. – Пусть Броницкий порадуется, что его люди не будут без толку есть казенный хлеб.

Никто не возражал, даже Пантелей, вдруг начавший проявлять нездоровый интерес к этому делу. Версия с таинственным братом ему понравилась. Видно, не те книжки читал в свободное от работы время. Он теребил экспертов насчет фотографии. Борис Михайлович Левенбук раздраженно отмахивался: отстань! И вообще, пусть вернет ему «Женщину в белом» Уилки Коллинза, которую Борис Михайлович дал Пантелею почитать. Второй раз начал читать? Оно и видно.

– Смотрите, товарищ капитан, – настаивал Пантелей. – Вполне рабочая версия. Брат выживает подо Ржевом, возможно, попадает в плен или теряет память и лежит в госпитале. Он не помнит, кто он такой. Заново начинает жить. Новая биография, все такое. Заканчивается война. И вдруг он вспоминает все, что с ним было, ищет родственников, узнает, что с братом Дмитрием случилась такая вот история, и начинает мстить. Дмитрию на глаза он не показывается – тот действительно ничего не знает…

– Все, стоп, дальше не продолжай! – помотал головой Некрасов. – Пантелей, ты зачем в милицию пошел? Шел бы в писатели-фантасты – у нас все дороги открыты.

– Действительно, командир, – согласился Сиротин. – Ты, Пантелеюшка, раненный на всю голову.

– Да вы сами подумайте, – горячился Пантелей, – кто еще это может быть? Посторонний? Да с какого перепуга постороннему напрягаться за Полякова? Друг? Ага, щас! Друзья, конечно, разные бывают, но чтобы ради кореша совершать массовые убийства – да еще чтобы он об этом не знал… Не может быть такого, товарищ капитан. Так может себя вести только близкий родственник, родная душа. Сколько сейчас Виталику? Лет сорок или около того? В самый раз…

– Уберите этого фантазера! – хватался за голову Сиротин. – Мы и без того с ума сходим – а тут еще этот плетет свои кружева. Мне даже объяснять не хочется, почему эта версия – пустышка. Откуда она вообще взялась? Хороним ее быстро, командир…

– И все же я попробую Пантелею объяснить, – сказала Светлана. – Пусть Виталик выжил – в плену, в госпитале, где угодно. Пусть память потерял, а потом обрел обратно. Версия сумасбродная, но пусть. Кто он? Незаметный человек, живущий по сомнительным, скорее всего подложным документам. То есть не будет никуда соваться. И вдруг решает отомстить за брата. Кто он? Явно не человек с положением и связями. Такое невозможно даже с массой допущений. Как он может выяснить, кто именно посадил Дмитрия? Получить полный расклад, да еще и с адресами. Мы – толпой и с не самыми плохими мозгами – кое-как это сделали, задействовали связи, чтобы пробраться в архив краевого управления. Подобные вещи, знаешь ли, строго охраняются. Кто у нас Виталик – ответственное лицо в МВД или госбезопасности? Не смеши мои тапочки, Пантелей! И одно лишь это разбивает твою версию вдребезги, согласись?

Пантелей не сдавался:

– А если он не терял память?

– Это все меняет, – усмехнулся Некрасов. – Тогда он точно ответственное лицо в упомянутых Светланой ведомствах и может добыть за полчаса любую информацию. Уймись, Пантелей!

Молодой опер надулся и как-то задумался.

– А вот покопаться в лагерном прошлом Полякова было бы любопытно, – задумчиво проговорил Некрасов. – Тут может кое-что всплыть. Хотя и необязательно. Нужно ехать в командировку на зону, где сидел Дмитрий. Но Броницкий решительно против. У него свои резоны, и отчасти я с ним согласен. Но тема все равно интересная…

– Можем отправить запрос, – неуверенно предложила Светлана, – или позвонить.

– Можем, – допустил Некрасов. – Если требуется отписка или дежурная отговорка. Что мы выясним по дорогой междугородней связи? Запрос будет туда идти неделю и столько же обратно. Нужно разговаривать с людьми – начальством, надзирателями, другими зэками.

– Половина из которых уже разъехалась и сейчас терроризирует мирное население, – усмехнулся Сиротин.

Андрей неодобрительно покосился в его сторону: Сиротин с ходу отвергал любые идеи – фактически саботировал расследование.

– То есть наша проблема только в том, что мы не можем уговорить Броницкого? – задумалась Светлана.

На Пантелея напал какой-то нервный зуд. Версии, одна другой краше, просто отскакивали от зубов. Он поймал Некрасова в коридоре, отвел в сторону и зашептал:

– Андрей Николаевич, вы обращали внимание на поведение Ветлужного? Савелий Петрович ведет себя очень подозрительно. Он практически не участвует в расследовании, не выдает толковых идей. Но он всегда в курсе, что мы делаем, у него прекрасный слух и отличная память. Сидит себе, бумажки перекладывает… Все, что он сделал, – это подкинул ложную версию с Самсоном, из-за которой мы потеряли уйму времени. Думаете, он это сделал непреднамеренно? Я считаю, что он просто тянул время, сбивал нас с верного пути.

– Слушай, Пантелей, – скрипнул зубами Некрасов. – Я, конечно, всячески приветствую твою тягу к работе…

– Да вы сами подумайте, товарищ капитан, – горячился Пантелей. – Убийца – это человек, который в курсе нашего расследования. А Савелий Петрович… да он просто находится во всем этом! Вчера захожу в отдел – он сидит один и разглядывает карту, на которой мы делаем наши рабочие пометки. Ну, смотрел бы – и ладно. Но как-то вздрогнул, занервничал, стал сразу что-то перекладывать на столе… Я проследил за ним, когда он с работы шел. За угол завернул – и в телефонную будку. А предварительно по сторонам посмотрел, не следит ли кто. Несколько минут разговаривал. Эх, жаль, что по губам читать не умею…

И ведь заставил задуматься, паршивец! Кто такой Ветлужный? В принципе, бесполезный пенсионер, тянущий на себе воз бумажной работы. Отчего же тогда бесполезный? Очень даже полезный! Преступность – это плохо, а корпение над бумагами – еще хуже! Половину рабочего времени оперативник должен что-то писать, а пальцы, между прочим, не казенные, на них огромные мозоли распухают… Но в плане оперативной работы Ветлужный, конечно, ноль. Если бы не Броницкий, его бы в отделе не было, копался бы на грядках да с женой ругался. Пожалел старика, все-таки вместе столько лет прослужили… Память у Ветлужного хорошая, голова работает, а то, что плохо видит и слышит, – так это Савелий Петрович просто придуривается, чтобы поменьше припахивали…

– Пантелей, ты вообще нормальный? – разозлился Некрасов. – Заняться больше нечем?

Но Пантелей продолжал упрямо разрабатывать свою «потрясающую» версию, а в итоге влип в конфуз. Все-таки старого опера не проведешь. Савелий Петрович вычислил «наружку» и наутро в отделе смеялся так, что пришлось вытирать слезы.

– Присмотрелся ко мне? Эх, Пантелей, стоило служить всю жизнь верой и правдой, чтобы на старости лет свои же подозревали…

– А я ему говорил, Савелий Петрович! – Андрей со злости переломил карандаш.

– Значит, плохо говорил, товарищ капитан, – укоризненно покачал седой головой Ветлужный. – Признайся, Андрей Николаевич, ты ведь тоже допустил такую версию. Мол, старик из ума выжил, решил взять закон и справедливость в свои руки… Не такой я, Андрей Николаевич, человек, уж поверь. А Пантелею простительно, парень молодой, горячий, сумничать хочется, отличиться… С Самсоном действительно неловко вышло, но мы же рассматриваем все версии, разве нет? Вы все тут огород нагородили из ложных версий – и никто друг друга не «пасет». Ну, простите, если можете. А с другой стороны – плохое дело разве сделали? Самсон в последние годы, может, и не убивал направо и налево, но в криминале был по уши. И братец его Антоха – из той же оперы. Избавились от них – и слава богу. Карту разглядывал? Так мне же интересно, Пантелей, вдруг еще какая хрень в голову придет? Ну да, застал врасплох, неловко вышло, каюсь… А ты никогда не вздрагивал в детстве, когда конфеты из маминой банки тырил, а она вдруг входила? Кому я там звонил из таксофона? – Ветлужный задумался, потом вдруг как-то покраснел, рассердился. – Пантелей, я что, отчитываться должен? Жене звонил, старому корешу, вышедшему по амнистии… Может, я в карты тайно играю или аморальных женщин посещаю – тебе какая разница?

– Савелий Петрович, все, забыли! – громко объявил Андрей. – Мы все поняли! – И украдкой показал Пантелею кулак.

– А вы действительно в карты играете? – встрепенулась Светлана.

– Ага, в подкидного дурака, – проворчал Ветлужный. – А вариант с аморальной женщиной ты, значит, уже не рассматриваешь?

Сиротин ухмылялся, отвернувшись, но атмосфера в отделе все равно оставалась напряженной. Пантелей стыдливо помалкивал, так краснел, что уши светились. Но что-то подсказывало, что слова Ветлужного его не убедили. Конфликт в отделе – это было именно то, чего всем не хватало!