Затишье оказалось недолгим. В пятницу, на следующий день после похорон Головаша, поступило заявление от граждан о пропаже человека. Граждане – это целый коллектив автобазы при горисполкоме, а пропавший – сам начальник автобазы. В горотдел прибыла представительная делегация – сплошь серьезные и уважаемые люди во главе с заместителем директора Куликовым и главным бухгалтером Лаврентьевой. В четверг Семен Матвеевич Ходынцев не явился на работу. Его не было весь день. Понятно, что не прогул, директора не прогуливают. К вечеру коллеги пришли к нему домой на Вишневую улицу, звонили в калитку, но им никто не открыл. Семен Матвеевич проживал в собственном доме – район вполне приличный, здесь облюбовали себе жилища многие руководители предприятий и даже партийные чиновники. Район Вишневой улицы был на контроле у горотдела – патрули сюда заезжали особенно часто. Помявшись у калитки, коллеги обнаружили, что она открыта, вошли, поднялись на крыльцо. Дверь была заперта. Стучали – бесполезно. Смутило, что в подвале глухо лаяла собака. Впрочем, смутило не только это. Коллеги ушли, решив, что утро вечера мудренее. Но утром ничего не изменилось – Ходынцев по-прежнему отсутствовал. Ему было пятьдесят с небольшим хвостиком. Проживал один – жену похоронил несколько лет назад, несчастная скончалась от рака крови. Сын погиб в 45-м; едва ему исполнилось восемнадцать, отправился на фронт. Погиб на Зееловских высотах под Берлином, где советскую пехоту бросали под шквальный огонь в немереных количествах. Ходынцев давно оправился от этих потерь, но жил один. Женщины иногда появлялись, но не задерживались. Человек положительный, член партии, крепкий хозяйственник – как про таких говорят. Немного мрачноватый, не любил шумных компаний – но такая уж натура…
Броницкий вызвал к себе Некрасова.
– Капитан, займитесь. А то эти граждане не успокоятся.
– Товарищ подполковник, побойтесь бога! – запротестовал Некрасов. – Это же явно не наша тема! Вы сами освободили наш отдел от посторонней работы!
– Разберись, – упрямо повторил Броницкий. – Ну нет у меня сейчас других людей, а ты, Некрасов, уверен, не развалишься.
На Вишневой улице цвели сады и красовалась вырытая коммунальщиками траншея. Через нее перекинули мостик, означающий, что авария – надолго. В подвале действительно лаяла собака – соседи тоже обратили внимание. Оперативники прошли через калитку, поднялись на крыльцо. На всякий случай постучали – достаточное количество раз, чтобы после этого начать действовать. Слесарь, вызванный из ЖЭКа, вскрывал замок, окутывая собравшихся густыми парами «вчерашнего». Замок имел несложную конструкцию – дверь просто захлопывалась, но, видимо, с секретами – слесарь возился долго. Дверь наконец распахнулась, и милиционеры вошли в дом.
Версия, что Ходынцева поразил внезапный сердечный приступ, оказалась несостоятельной – в доме его не было. На чердаке – тоже. Хрипло, словно на последнем издыхании, лаяла собака. Дверь в подвал осторожно открыли, и из него вынеслась оголодавшая немецкая овчарка, понеслась во двор. Присутствующих не тронула – видимо, нормально воспитана. «Бедненькая, кто же тебя здесь запер?» – сокрушалась сердобольная Светлана и искала чем бы покормить животное.
Подвал тоже осмотрели, Ходынцева не нашли. А также на маленьком огороде и в придомовых постройках. Под навесом стоял «Москвич-400» – личный автомобиль Ходынцева, явственно намекающий, что Ходынцев никуда не уезжал. Создавалась интрига. «Но мог ведь и пешком уйти», – вполне логично допускал Сиротин. В доме нашли паспорт пропавшего, приличную сумму денег, а также одежду и обувь, в которой он ходил на работу. Интрига усилилась. Пантелей между делом опросил соседей: те в последний раз видели Ходынцева позавчера вечером. Вернее, слышали (высота заборов не позволяла что-то увидеть): Найда тявкала, носилась по двору, а Ходынцев ее незлобно журил: дескать, кончай метаться, а то на цепь посажу. С тех пор директора доблестной автобазы (так и просилось на язык – Краснознаменной, ордена Ленина) никто не видел и не слышал. Соседи имеют вредную привычку по ночам спать. И собаки у них нет.
– Ну что ж, объявляем человека в розыск, – сказал Некрасов.
В этот момент наблюдательная Светлана и обратила внимание, что Найда ведет себя как-то подозрительно. Она отказывается есть, сидит у колодца и как-то подозрительно лает – словно призывает к ней прислушаться. У Ходынцева во дворе имелся собственный колодец – удобная штука на случай внезапных коммунальных аварий.
– Ну, что ты, маленькая? – Светлана села на колени, погладила овчарку. Та попятилась, сделав жалобные глаза, гавкнула, словно что-то хотела сообщить, и прижалась к колодцу. Светлана выразительно посмотрела на Некрасова. Андрей задумался, подошел ближе. Бревенчатый сруб сооружения закрывал лист жести – прилегал довольно плотно. Он снял его, прислонил к колодцу, перегнулся и стал всматриваться. Из колодца неприятно пахло – пока еще еле ощутимо. Подошли Сиротин со Скляровым, последний включил фонарь. Дружно перегнулись все четверо – каждый со своей стороны – и так же дружно отпрянули! Светлана еще и ахнула…
Криминалисты, а также обученные люди с крюками и веревками прибыли минут через двадцать. Спускаться в колодец отказались наотрез – это, извините, никакими инструкциями не прописано. Поднимали труп долго и тяжело. Дважды он срывался, грузно бултыхался обратно в воду. Наконец подняли, отдуваясь, перевалили через борт. Светлана заблаговременно отбежала и отвернулась.
– Эй, народ, у кого слабые желудки, лучше уйдите, – предупредил «распорядитель» мероприятия. – Выглядит этот парень, мягко говоря, неаппетитно.
Зрелище было ужасное! Упал в колодец Ходынцев уже трупом, поэтому не утонул. Мясистое лицо распухло, кожа обросла болотными пятнами. Он был одет в домашнее трико и источал ужасающую вонь. Рот был туго обмотан изоляционной лентой – ее наматывали щедро, похоже, весь моток. Ворчал прибывший Борис Михайлович Левенбук – никаких условий для работы! Криминалисты затыкали носы, выражали согласие с шефом. Следы от крюков экспертам особенно не понравились – что за безалаберное отношение!
– Ладно, – ворчал Борис Михайлович, завершая работу. – Истыкали его, конечно, славно, но мне все понятно. Принимайте поздравления, Андрюша, – ваш клиент.
– Борис Михайлович, скажите, что вы шутите, – взмолился Некрасов. Он держался с коллегами на расстоянии. Остатки нервов и кишечник следовало беречь. – С какого, извините, хрена это наш клиент?
– Такими вещами не шутят, Андрюша, – назидательно проговорил эксперт. – Сказал, ваш – значит, ваш. Забирайте и пользуйтесь. Удар в сердце – тот же почерк, тот же инструмент. Смерть наступила примерно 36 часов назад, предположу, что позапрошлой ночью. Кстати, не мое, конечно, дело, что здесь произошло, но могу поведать – для облегчения вашей жизни, так сказать. Злодей пробрался ночью, как-то договорился с собакой, сидящей на цепи. Возможно, та тявкнула пару раз, но какая собака не тявкает? Не думайте, что я шучу, такие люди есть – легко находят контакт с животными. Ходынцев открыл дверь и сразу получил кулаком в челюсть – кстати, след от удара до сих пор виден. Пока он валялся в отключке, преступник отвел собаку в подвал. Как вам это – собаку пожалел, а человека – нет? Мог ведь запросто пырнуть ее стилетом. Голову Ходынцева обмотал изолентой, привел его в чувство, подвел к колодцу. Вы же не думаете, что он тащил покойного в такую даль? Ходынцев не меньше центнера весит. У колодца ударил – а уж тут поднапрягся, чтобы перевалить труп в колодец. То есть тоже не «задохлик». В пользу этой версии говорят брызги крови у колодца. Их немного, но есть.
– В колодец-то зачем, Борис Михайлович? Думал, что не найдем?
– Ну, это вряд ли. Может, думал, что найдете, но не сразу? Простите, Андрюша, не умею мыслить как преступник. Кстати, колодец он испортил напрочь, пользоваться им нельзя. Так что продолжайте, Андрюша, искать своего злодея – теперь еще и человека, умеющего находить подход к животным…
Позапрошлой ночью, когда убили Ходынцева, Самсон и его брательник были уже мертвы. Это первое, что напрашивалось на ум. Подполковник Броницкий смотрел на подчиненного с каким-то суеверным ужасом, махнул рукой: уходи, видеть тебя не хочу! Андрей принюхался, возникал резонный вопрос: откуда у его начальника такие стратегические запасы коньяка? Очевидно, Юрию Алексеевичу уже доложили.
В отделе тоже царила безрадостная атмосфера.
– Что-то подсказывает, что Самсон и его команда не при делах, верно, командир? – спросил Сиротин.
Все дружно посмотрели на Ветлужного: по чьей тут милости угробили кучу времени и нервных клеток? Савелий Петрович немного смутился, но голову пеплом посыпать не собирался.
– А вы тут прямо преуспели, – фыркнул он. – Вас не учили, друзья мои, что нужно отрабатывать все версии? Самсон в могиле, мир стал чище, ну хоть немного-то порадуйтесь…
– А при чем тут Ходынцев? – размышлял сам с собой Пантелей. – Щадрин, Нестеренко, Головаш – это власть, начальство. А этот…
– Тоже начальство, – возразил Сиротин.
– Но не власть, – вздохнула Светлана. – Фактически – начальник гаража. Нормальный мужик, говорят, но, действительно… при чем тут он?
– Значит, дело не в том, что умирать должны представители власти, – изрек Некрасов, а совсем в другом. Будь наши покойники дворниками или сторожами – боюсь, их ждал бы такой же конец.
– Ну, ты загнул, – озадаченно почесал кадык Сиротин. – Да уж, головоломка…
В список жертв на листе бумаги Андрей добавил новое имя. Компания из семи человек смотрелась, что ни говори, живописно. Он задумался, провел карандашом стрелку от Ходынцева к Головашу и Щадрину, потом к Нестеренко. Получался уродливый и бессмысленный паук.
– Общего прошлого нет, – утробным голосом чревовещательницы произнесла Светлана. – Общего настоящего – нет. Общего будущего – не будет. Что их связывает, кроме смерти от стилета?
– Не соглашусь, Светлана Анатольевна, – покачал головой Некрасов. – Общее прошлое, возможно, есть, только мы о нем не знаем. Нужно сформировать работу по биографиям потерпевших. Ты нашел Никифорова? – резко повернулся он к Пантелею.
Парень вздрогнул, от неожиданности выронил неработающую немецкую зажигалку – любил с ней побаловаться.
– Так ищу, товарищ капитан… Все ноги уже сбил… Сами же меня отвлекаете – то туда, Пантелей, то сюда, Пантелей. А я же вам не Фигаро…
– Не оправдывайся. Продолжай поиски. Этот тип – пока что наша единственная зацепка. Остальным – проработать район вокруг дома Ходынцева, еще раз опросить соседей. Возможно, съездить на автобазу, поговорить с коллегами. Неужели никто из соседей не слышал, что происходило ночью?
– Не припомню, чтобы нам в этом деле хоть раз помогли свидетели, – проворчал Сиротин. – Этот убивец – он в самом деле невидим и неслышим.
– Но должен же он когда-нибудь ошибиться? – среагировал Некрасов. – Это не потусторонняя сила, а живой человек – из мяса и костей. Так что ищите и обрящете, друзья мои. По любому результату – сразу доклад.
Андрей ушел с работы поздно, в одиннадцать вечера. Сидел на телефоне, ждал отчеты подчиненных. К сожалению, таинственный убийца пока не допускал ошибок, работал четко, эффективно, не оставляя следов. Соседи Ходынцева вспомнили, что ночью пару раз гавкнула Найда, но потом замолчала. Больше ничего не слышали – спали. Пантелей стаптывал ботинки в поисках химерического Никифорова. Образ этого мужика все чаще возникал перед глазами…
Он возвращался домой на угол Журинской и переулка Авиаторов. Вечер был тихий и спокойный, сгустилась темнота. Прохожих не было – прошел половину пути, не встретив никого. Табельный пистолет покоился в кобуре под пиджаком, внушая некоторую уверенность в завтрашнем дне. Андрей миновал освещенную зону на углу жилого дома, двинулся вдоль больничной ограды. И вдруг льдинка проскользнула по позвоночнику! Волосы зашевелились на голове – страх возник на пустом месте. Он находился на открытом участке, поэтому представлял прекрасную мишень. Ох уж эта повышенная чувствительность…
Срываться с места не было смысла. Так всю жизнь придется бегать от теней и призраков, дышащих в спину. Андрей медленно повернулся, сунув руку за лацкан пиджака. Фонарь на углу загадочно мерцал, отбрасывая на асфальт причудливые пляшущие тени. И вдруг в одном из этих «пляшущих человечков» он отметил движение – нехарактерное для невинной игры тени и света. Это было четкое человеческое движение. Кто-то стоял в нише между домами и смотрел. Не курил, не шел по делам – именно стоял и наблюдал.
Уже не льдинка, целый айсберг пополз по позвоночнику. Что за детские игры, мать их душу?! Некрасов медленно извлек пистолет, повернул флажок предохранителя, вытянул руку. Фигура в нише не шевелилась. Но определенно присутствовала. Он сделал шаг в сторону фонаря. Ничего не изменилось. Сердце колотилось – часто и тревожно.
– Стой на месте! – крикнул Андрей. – Стрелять буду!
Тень от фонаря дрогнула, силуэт растворился. Не побежал, не шмыгнул за угол – просто растворился, словно его не было! Что за мистика такая? Он же не спятил! Андрей ворвался в нишу, готовый стрелять, завертелся. Не было здесь никого. Пахло пылью, сыростью от зарешеченного подвального оконца. Он замер, прислушиваясь, – ведь должен был что-то услышать! Но ничего не улавливал, словно вакуум сгустился, не пропускающий сквозь себя никакие звуки…
Могло почудиться? Теоретически да. Но только в том случае, если мания преследования приобретает уже клинические проявления…
– С паранойей – к врачу, – пробормотал капитан, убирая оружие в кобуру.
Остаток пути до дома он преодолел беспрепятственно, но тревога не отпускала. Померещиться могло… но ведь не померещилось же!
При свете дня никакие призраки дорогу не заступали. Андрей без приключений добрался до работы – раньше всех, поставил чайник на спиральную плитку в углу. Как-то крадучись, словно тоже чего-то боялась, вошла Светлана, села рядом, выжидающе уставилась на закипающий чайник. До начала рабочего дня оставалось время.
– Ты какой-то не в себе, – подметила она.
– Есть немного, – согласился Некрасов. – Страшную историю рассказать?
Светлана слушала, молчала. Могла бы хоть раз недоверчиво хмыкнуть, посмеяться!
– Знаешь, я не сумасшедший, – сказал он в завершение повествования. – Если что-то чудится – перекрещусь, хотя не верю ни в бога, ни в черта.
– Я ведь тоже что-то видела, – сказала Светлана, понизив голос, – вернее, чувствовала. Возвращалась от вдовы Щадрина. Мурашки по спине побежали. Обернулась – никого. Пушка, в принципе, была, так что особо я не паниковала. Но чтобы вот так, пустая улица – и никого… Пистолет доставать не стала, просто повернула в ближайший переулок, да как припустила…
– Когда это было?
– Вчера. Около одиннадцати – уже темнота была…
– Подожди! – оторопел Некрасов. – Он же не мог раздвоиться? Получается… их двое?
– Как минимум, – кивнула Светлана. – А кем и когда доказано, что мы не имеем дело с бандой? И обрати внимание: и в твоем, и в моем случае нас легко могли убить. Но не стали. Значит, не ставится перед ними такая задача.
– Но зачем? Им делать больше нечего – красться за нами и подглядывать? Контролировать действия милиции – это другое дело. Но какой здесь контроль? Просто попугали и исчезли…
– Может, ключевое слово – попугали? – предположила Светлана. – Ну отчего же, контроль также присутствует. Они узнали, что я ходила к Щадриной. А ты после работы отправился именно домой, а не куда-то еще. Послушай, Андрей Николаевич, я не могу избавиться от дурацкого чувства, что с нами играют. Им это нравится, их это забавляет. Они просто наслаждаются своей безнаказанностью…
Отдел заполнялся народом, и беседу пришлось свернуть. Очень быстро выяснилось, что расследование не продвинулось ни на миллиметр. Тупик был не просто глухим, а облицован заплесневелым кирпичом и имел табличку – «Выхода нет». Светлана отрешенно перебирала бумаги на своем столе.
– Никифоров как в воду канул, – виноватым голосом сообщил Пантелей. – До полуночи по дачам шарил, «ксивой» перед людьми сверкал. Дохлая затея, Андрей Николаевич. Он мне, кстати, сразу показался подозрительным, но вы как-то легкомысленно отнеслись к его фигуре и к его показаниям…
– Может, все-таки попробуем что-то сделать? – прохладно предложила Светлана. – Позволишь, Андрей Николаевич? Спасибо. Мы пообщались с живыми – это ничего не дало. Теперь давайте пообщаемся с мертвыми… Пантелей, сделай нормальное лицо, я про архивы. Повторяю в восьмой раз: между потерпевшими не было ничего общего – здесь и сейчас. Или почти ничего… Значит, связь нужно искать в прошлом – возможно, в глубоком прошлом. Изучить личные дела убитых, посидеть в архиве, пообщаться с родственниками. И это дело не затягивать. Я вчера уже поговорила с Ириной Викторовной Щадриной. Беседу составила неформально, она меня даже угостила чаем… Так что по этому человеку уже есть представление. Игорь Борисович не всегда работал по партийной линии. Некоторое время работал в политическом управлении ОГПУ, затем проучился на курсах следователей, где показал хорошие знания и высокие личные качества. Полтора года работал следователем в Томске, затем был перевод в Красноярск, где он получил должность следователя по особо важным делам. Полтора года на этой работе – с 37-го по конец 38-го. Затем его вроде хотели арестовать – Ирина Викторовна считает, что был ложный донос. Но разобрались, и даже не пришлось идти на понижение. До 41-го – служба в Новосибирске, в Особом отделе Сибирского военного округа; потом началась война, во время которой Игорь Борисович вел себя вполне достойно, не стал отсиживаться в тылу, хотя мог рассчитывать на бронь…
– Стой! – вдруг остановил ее Некрасов. Началось движение в голове, потекли мысли, воспоминания. Было, ей-богу, было за что зацепиться… Присутствующие терпеливо ждали, пока он разберется с потоком воспоминаний.
– Могу повторить, – предложила Светлана. Ей тоже стало интересно.
– Не надо, – качнул головой Андрей. – Я просил Броницкого рассказать биографию Головаша. Там тоже мелькало краевое управление НКВД и тоже ориентировочно 37–38-й годы. Василий Иванович работал следователем. То есть получается, что примерно в одно время наши двое потерпевших работали вместе в одном управлении. Или не вместе, – допустил Андрей. – Но работали однозначно под одной «крышей».
Стояла тишина – но уже не тягостная и не подавленная. «Лед тронулся, господа присяжные заседатели?» – говорили лица присутствующих.
– Черт… – пробормотала Светлана. – Неужели мы за что-то зацепились?
– Нужно выяснить подробности их службы, – сказал Некрасов. – Хотя бы хоть что-то, за что мы не получим по шапке. А также те двое – Ходынцев и Нестеренко, – нет ли в их биографиях пятна в виде краевого управления НКВД. Боюсь сглазить, но, мне кажется, мы что-то нащупали… Не сидите, расходимся, за работу. Только давайте без шума, боюсь, назревает что-то нечистое…
Теперь расследование приходилось вести урывками, полулегально, между отчетами начальству. Дважды за короткий промежуток вызывал Броницкий, снова требовал результатов. Коньячный запашок в кабинете не кончался – видимо, только этим Юрий Алексеевич себя поддерживал. История с Ходынцевым его подкосила, снова возвращались страхи за собственную жизнь и загубленную карьеру. Версия с Самсоном рассыпалась в прах, и виновным, естественно, оказался Некрасов, свернувший расследование с правильного пути. «Ну, есть у вас хоть что-то?» – умолял Броницкий. Андрей отделывался молчанием, но в конце «аудиенции» все же сообщил, что, возможно, в недалеком будущем появится зацепка.
Через два часа группа снова собралась в отделе. Глаза у Светланы загадочно поблескивали.
– Вот только не томи, – взмолился Андрей.
– Щадрин, Головаш, Ходынцев, – торжественно объявила Светлана. – Все трое, в разное время на разных должностях, работали в Управлении НКВД по Красноярскому краю. Пересечение, когда они все трое были в Красноярске, – июль – август 38-го года. Именно в этот период они там были все. Щадрин – следователь по особо важным делам, Головаш – просто следователь, Ходынцев – начальник конвойной службы, в его подчинении было несколько автозаков для этапирования подследственных.
– Народ, мы выходим на что-то важное, – пробормотал Сиротин. – Вот только боюсь предположить, принесет ли нам это счастье…
– А Нестеренко? – спросил Андрей.
Торжественный огонек в глазах сотрудницы как-то померк.
– Вот здесь должна огорчить. Никаких совпадений. Биография Алексея Романовича Нестеренко – вообще не из этой области. Он не имел отношения ни к НКВД, ни к РКМ, ни к РККА. До избрания депутатом занимался хозяйственными делами. Ленинград, Псков – начальник деревообрабатывающего цеха, директор небольшого полиграфического предприятия. В войну работал на Урале. Предприятие, которое он возглавлял, изготовляло тару для хранения и перевозки боеприпасов. После войны – Качинск, заместитель, а потом директор древесно-стружечного комбината. Затем горком предложил его кандидатуру в горсовет… Я все просмотрела и прокрутила – он просто нигде не мог пересечься с нашей троицей, к управлению НКВД и близко не подходил. В Красноярске иногда бывал, но исключительно по хозяйственным вопросам. А в нужный нам период времени вообще там не был…
– Подождите, – запротестовал Пантелей. – Но если с тремя совпало, значит, рассуждения Светланы Анатольевны верны? Двое работали в одно время в том самом управлении – это может быть совпадением. Но если трое…
– То никакое это не совпадение, – согласно кивнула Светлана и провалилась в кромешную задумчивость, что-то машинально перекладывая на столе.
Остальные разочарованно молчали.
– Я, кажется, поняла! – вдруг воскликнула она, делая круглые глаза. – Ну точно, я все поняла! Почему никто до меня не мог догадаться? Вы совсем разучились решать простейшие логические задачки?
– Ты еще на личности перейди, – упрекнул Некрасов. – Выкладывай!
– Мы все время считали, что убийца пришел именно к Нестеренко. А Ларису убил, чтобы не оставлять свидетеля. А вдруг наоборот? Алексей Романович Нестеренко – сопутствующая жертва, а целью была именно Лариса?
Мысль была интересная. Такое в голову не приходило. Мужчина – царь природы, вокруг которого все крутится, – мужской шовинизм, все такое. На женщину даже не подумают. А ведь они такие же люди, случалось, что и целыми государствами правили…
– Завирально как-то, – недоверчиво протянул Пантелей. – Ну в самом-то деле, не женское это занятие…
– Умирать? – хмыкнул Сиротин.
– Идея занятная, – признал Некрасов. – И нам всем должно быть стыдно, что об этом не подумали. Зачем гадать на кофейной гуще? Биография Ларисы Альбертовны вряд ли является секретным материалом. Сколько времени вам нужно, Светлана Анатольевна?
– Немного. – Светлана высокомерно вздернула нос. – А это удобно, Андрей Николаевич, сесть на бабу и ножки свесить.
Через час она вошла в отдел с неестественно прямой спиной – Некрасов даже залюбовался. Что она скрывает за своей нарочито блеклой внешностью? То, что иногда нет-нет да прорывается? Она была немного бледна, но в глазах переливался торжествующий огонек.
– Лариса Альбертовна – тогда еще Мокрушина, с мая по сентябрь 38-го года работала в краевом управлении делопроизводителем, помощницей следователя Афанасьева, который, кстати, через три года пропадет без вести на оккупированной гитлеровцами территории. Со своим будущим мужем Алексеем Романовичем она познакомится только через год, когда будет уволена со службы по собственному желанию. Последний год в должности делопроизводителя она отработает в Винницкой области, после чего уедет на Урал и устроится секретарем в редакцию областной газеты.
– Есть! – шумно выдохнул Пантелей. Остальные заулыбались.
– Поздравляю, товарищи, – сказал Некрасов. – И вам, Светлана Анатольевна, особая благодарность. Мы нашли связь между нашими жертвами. С июля по сентябрь 38-го года все четверо работали в Управлении НКВД по Красноярскому краю.
– Что-то мне перестает это нравиться, – заявил Сиротин. – Мы куда вообще влезаем? Это дело уже начинает попахивать. Все же в курсе, чем занимались органы в то время. К тому же с особой рьяностью.
– Разоблачали врагов народа? – встрепенулся Пантелей.
Сиротин не ответил, только скулы заиграли.
Радость от нелегкой промежуточной победы начинала проходить, возникало смутное беспокойство. «Как бы и впрямь не залезть туда, откуда нет выхода, – с опаской подумал Андрей. – Но не бросать же на полпути?»
– Броницкому будем докладывать? – спросила Светлана.
– Мы обязаны, – кивнул Андрей. – Пусть сам Броницкий и решает, что делать с этим дерьмом.
Он спустился с третьего этажа через пятнадцать минут с непроницаемым лицом. Коллеги не расходились, ждали.
– Начальство нами недовольно, – сообщил Андрей. – Ему бы хотелось, чтобы мы откопали что-нибудь другое – незатейливое и менее… политическое. Но другого откопать не можем, что есть, то есть. Именно это я попытался объяснить Юрию Алексеевичу. Фабриковать дела не умеем – история с Самсоном это наглядно показывает. Броницкий дал добро: копать, но не поднимать шума. И поменьше ереси и крамолы.
– Это как? – не понял Сиротин. – Мы же все прекрасно понимаем, но боимся сказать: то, что массово вытворяли органы в те годы, – это отнюдь не отдельные недостатки.
Пантелей в силу возраста не все понимал из сказанного, но на всякий случай помалкивал. Отстаивать светлый образ советских органов команды не было.
– Теперь нам нужно выяснить, над чем именно они работали в 38-м, – сказал Некрасов. – Что там вообще происходило в тот период и чьи дела находились в разработке.
– Во-первых, кто же вам это даст, – проворчал Ветлужный. – Это не отчетность по краже колосков на колхозном поле. Во-вторых… столько лет прошло, все эти дела быльем поросли… А вскроется какой-нибудь гнойник, пойдет вонь – Броницкий точно не прикроет. Он мужик, может, и ничего, но чтобы за кого-то грудью на амбразуру…
Сказать больше было нечего. Уныние, гадкое и липкое, расползалось по отделу.
– Но все же мы попробуем, – выразил слабую уверенность Андрей. – У нас семь трупов, а это, знаете ли, обязывает. И не факт, что убийства прекратились. И совсем не факт, что убийца со стилетом не всплывет, скажем, в Красноярске – ведь не все участники тогдашних событий переехали в Качинск. Скажем, он может всплыть в Москве… А тебе, Вадим, – впился он взглядом в старшего лейтенанта, – просто хочу дать дружеский совет: учись реже называть вещи своими именами. И засунь куда подальше свое обостренное чувство справедливости, если не хочешь нас всех закопать в дерьмо…
В городской больнице пахло хлоркой, кислой капустой и смертельной тоской. Хирургическое отделение прорезал широкий коридор с лавками. Выцветшие плакаты уверяли, что советский врач – друг народа, строго спрашивали, сделали ли вы своему ребенку противодифтерийную прививку. Врачей уже не арестовывали и на допросы не таскали – за что властям стоило сказать огромное спасибо.
Андрей посторонился, пропуская больного на костылях, вошел в палату.
Валентин Луговец лежал на кровати в больничной пижаме и тоскливо смотрел в потолок. Одна нога плотно забинтована, другую он сгибал и разгибал, чтобы не застаивалась кровь. Как-то неловко выдохнул, надрывно закашлял. Андрей осмотрелся. Палата большая, но на этом ее достоинства исчерпывались. По ободранным стенам ползали мухи. Даже фикус на окне – чахлый и сутулый – смотрел с мольбой. Подождал, пока больной перестанет кашлять, и подошел к нему.
Луговец скосил глаза и снова закашлялся – теперь от радости.
– Товарищ капитан, о, начальство в гости пожаловало… – прохрипел он, скривившись как переспелый помидор. – Зря вы сюда пришли, здесь нет ничего хорошего, я бы уж как-нибудь сам…
– Не ворчи! – Андрей присел на край кровати, сунул больному авоську с антоновкой. – На, держи, заряжайся витаминами.
– О, отлично, – вздохнул Луговец, потянулся и сунул яблоки в тумбочку. Там уже лежала сетка с точно такими же яблоками. – Тома принесла, – объяснил Валентин, принимая горизонтальную позу. – Тоже что-то трындела про витамины. У меня эти витамины, товарищ капитан, уже из тумбочки вываливаются. Я на свободу хочу, а не витаминов…
– Вот вылечишься и выйдешь, – сказал Некрасов. – С чистой совестью и заново родившийся. Знаешь, как Тамара обрадуется?
– Не могу я уже здесь, Андрей Николаевич… – взмолился Луговец. – Заберите меня отсюда, мочи больше нет… Врачи – звери, медсестры – суки, нянечки и санитарки – просто палачи трудового народа… Ненавижу их всех, скоро руки на себя наложу от этой безысходности… Тут даже почитать нечего, представляете? В самой читающей в мире стране – нечего почитать… Товарищ капитан, давайте их всех посадим?
– Посадим, Валентин, непременно посадим, – покладисто кивал Некрасов. – Они еще у нас попляшут, вот увидишь. Ты, главное, терпи, не митингуй и никуда не сбегай. Что врачи говорят? Ходить будешь?
– Да ну их, – отмахнулся Луговец. – Звери они, тираны и деспоты. Нет на них товарища Сталина. Сосед одолжил костыли – так я встал на них, до двери в принципе дошел, а дальше ничего не помню… Костыли забрали, доктор сказал, что если я еще раз попробую встать, он мне лично вторую ногу прострелит. Ну, добрый он у нас, говорю же… От тоски загибаюсь, Андрей Николаевич. Работать хочу. Раньше не всегда хотел, а сейчас вот просто челюсти сводит, как хочу… Чем вы сейчас занимаетесь? Может, смогу помочь? На расстоянии, так сказать…
Андрей посмотрел по сторонам. Подслушивать было некому. Один сосед удалился, другой храпел так, что дрожала отслоившаяся от стен штукатурка. Он приглушенно обрисовал ситуацию – по древу не растекался, только суть. Сотрудник отдела имеет право знать, что происходит на работе. Глаза Луговца по мере повествования расширялись от изумления.
– Только держи язык за зубами, Валентин, – предупредил Андрей. – Никому – ни Тамаре, ни соседям по несчастью, ни медикам своим разлюбезным.
– Могли бы и не предупреждать, – буркнул Луговец и провалился в задумчивость. Потом снова заговорил: – Занятно, Андрей Николаевич, есть хорошая версия, а сделать ничего не сможете… В краевых архивах вы точно увязнете – даже если вас туда пропустят… Особую секретность никто не отменял. Да, послабления дали, к стенке за самовольные действия уже не поставят. Но… Помогу, Андрей Николаевич! – Валентин задвигался, да с такой энергией, что чуть не свалился с койки, пришлось его придержать. Он уже не кашлял, не обращал внимания на боль, глаза его горели. – Ей-богу, помогу, Андрей Николаевич… У меня ведь шурин, Серега Каратаев, работает в этом самом управлении. Дай бог памяти, заместителем начальника административного отдела. Он всех в архивах знает. Мужик нормальный, правильный, мы с ним дружили еще до войны – это он меня с Томкой, своей сестрой, познакомил. До 48-го года Серега в милиции работал, как и я, а затем в органы госбезопасности перевелся. Помню, меня к себе звал – имелась вакансия, но я, извините, как-то не по этой части…
– Хочешь сказать, твой родственник поможет? – насторожился Андрей.
– Поможет, – уверенно кивнул Луговец. – Я ему позвоню. Обстоятельно описывать все, конечно, не буду – дело такое… В общем, даже не знаю, как Серега к этому отнесется, он не сторонник марать свое ведомство… Скажу, что дело важное, связано с убийствами ответственных лиц. Наведу, короче, тень на плетень… Серега поможет, даст в помощь знающих людей. Без помощи вы там утонете. Только это самое, командир… Нужна официальная бумага с печатью горотдела и подписью Броницкого. Уж постарайся, как-нибудь извернись, обозначьте в бумаге цель работы – хотя бы мутно… Дуй к Тамарке, пусть даст тебе мой блокнот – синий такой, обмусоленный. В нем все телефоны. Наизусть, извини, не помню. Помнишь, где я живу? Томка сегодня дома, утром с ночной вернулась. Давай бегом, Андрей Николаевич, сегодня все и сделаем, зачем тянуть?
Луговец проживал в двухкомнатной квартире в глубине улицы Первомайской. Подъезд был тщательно убран, но отчаянно требовал ремонта. Андрей позвонил в обитую дерматином дверь. В квартире что-то скрипнуло – и никаких шагов. Он позвонил еще раз – долго, настойчиво, а потом крикнул:
– Тамара, это Некрасов! Срочное дело!
Наконец щелкнул замок, и в проеме образовалась Тамара Луговец – в принципе, миловидная, но какая-то испуганная, в мятом халате, с растрепанными волосами.
– Андрей Николаевич? – Она сглотнула, а глаза пугливо бегали. – Что-то с Валей?
В глубине квартиры приглушенно кашлянул мужчина, заскрипела кровать. Тамара сделалась пунцовой от стыда.
– Нет, все в порядке, – сухо отозвался Некрасов.
– А что тогда?
– Синий блокнот Валентина принеси, он просил.
– Да, сейчас. – Тамара отступила, придерживая распахивающиеся полы халата, и засеменила в комнату.
Андрей ждал на лестничной площадке, смотрел в окно.
– Вот, держите. – Тамара обернулась просто пулей, сунула ему в руки потрепанную книжку, смущенно вглядываясь в его лицо. Некрасов тоже смотрел – только мимо нее. Ей было стыдно, ему – противно.
– Спасибо.
– Подождите, Андрей Николаевич… – взволнованно прошептала она. – Прошу вас, не говорите ничего Валентину, пожалуйста, я вас умоляю! Он больной, весь на нервах, не выдержит… Я не знаю, как это получилось, бес попутал, я не хотела…
Некрасова чуть не вырвало. Он промолчал и стал спускаться по лестнице.
– Андрей Николаевич, Христом Богом прошу… – неслось ему в спину. – Я больше никогда, честное слово…
Настроение было отвратительное. Андрей добрался до угла, постоял несколько минут, избавляясь от чувства омерзения. Что бы он понимал в этой жизни? Не собирался никого судить – тем более дело семейное, неподсудное. Три минуты удовольствия – и страх на всю жизнь? Дело хозяйское. Но организму ведь не прикажешь, когда тошнит…
– Отлично, Андрей Николаевич, ты уже вернулся! – обрадовался Луговец, когда он вошел в палату, и стал подтягивать здоровую ногу, чтобы опустить ее на пол. – Все в порядке? – всмотрелся он в лицо начальника.
– Да, Валентин, все отлично. – Андрей чувствовал себя так, словно участвовал в заговоре. – Эй, ты куда собрался? – спохватился он и бросился к больному.
Решение все-таки нашлось, а для его воплощения в жизнь сработало милицейское удостоверение и строгий, принципиальный взгляд. Медсестра молча вкатила в палату коляску и так же молча вышла. Перегрузился с кровати в коляску Валентин самостоятельно, даже почти не пищал. Заведующий отделением – умудренный сединами доктор – страшно удивился, когда к нему в кабинет вкатили коляску с пациентом.
– Прошу прощения, доктор, но это срочная служебная необходимость, – сказал Андрей, предъявляя служебное удостоверение. – Нужен ваш телефон и код дозвона в Красноярск. Не выйдете на минутку?
Доктор чуть не задохнулся от возмущения. Но седины на голове свидетельствовали в том числе о благоразумии и осторожности. Он не стал устраивать сцен, молча вышел «по делам». Андрей тоже ждал в коридоре, не стал смущать Валентина.
Разговор по межгороду занял пять минут. Валентин сиял от удовольствия, когда Андрей выкатывал его из кабинета.
– Все в порядке, Андрей Николаевич, Серега поможет. Одно же дело делаем. Нужно просто связаться с ним с поста – и он выйдет, объяснит, куда пойти и что делать. Он точно поможет, Андрей Николаевич, у Сереги передо мной должок еще с довоенных времен… Слушай, а с тобой точно все в порядке? Может, тебе Томка что-то не то ляпнула?