Ждать пришлось недолго. За субботой наступило воскресенье – законный выходной для большинства советских граждан.

Улица Спартака, центр города, добротный кирпичный дом с собственным садиком и детской площадкой. В своей квартире на втором этаже были зверски убиты депутат горсовета Алексей Нестеренко и его жена Лариса. Время раннее, граждане еще спали. По дворам и переулкам стелились завихрения тумана. Что-то материализовалось из этих завихрений, прошмыгнуло в подъезд. Истошные женские крики услышали соседи сверху и позвонили в милицию. Но к приезду патрульных преступника уже как ветром сдуло – в доме имелся весьма удобный для входа и выхода черный ход.

Новость застала капитана, когда он намешал пену для бритья в специальный стаканчик и пристраивал опасное лезвие к физиономии. Он бросил трубку, стал стирать с лица пену и кинулся одеваться, позабыв про чай и скромный офицерский завтрак.

Оповестить смогли Сиротина и Светлану. Первый уже не спал, примчался быстро. Светлане потребовалось время, чтобы сделать свои женские дела. Пантелей еще не дорос до собственного телефона в квартире, и к нему отправили гонца.

Взорам оперативников предстало жуткое зрелище. Квартира просторная, отремонтированная, с хорошей мебелью. Депутат Нестеренко в пижаме и тапочках (вернее, в одном тапочке) лежал в прихожей, подогнув ногу. Представительный мужчина, в глазах застыло удивление. Он открыл дверь (возможно, даже спросил «кто?», выслушал ответ, вполне его устроивший). Соседи ничего не слышали, пока не закричала женщина. Нестеренко даже попятиться не успел, убийца ударил сразу – в сердце. Потом вошел, закрыв дверь, переступил через тело. Супруга, видимо, встала с кровати, услышав шум, набросила на ночную сорочку прозрачный пеньюар и пошла выяснять. Увидев тело мужа, она заметалась по гостиной, кричала – стол сдвинут, два стула перевернуты, потом попыталась запереться в спальне, но убийца настиг ее почти у порога, ударил в спину – аккурат между лопаток. Удар оказался смертельным – он неплохо знал анатомию. Женщина лежала, разметавшись, в неприличной позе, в красивых светло-серых глазах застыл дикий ужас. Далеко не девочка, за сорок, но прекрасно сохранилась – безупречная фигура, пышные волосы.

Пространство в прихожей и в части гостиной было залито кровью. На паркете в этой луже отчетливо отпечатались следы босых ног.

Сиротин смотрел с недоумением – почему-то на Андрея. Светлана замкнулась, молчала, старалась не путаться у экспертов под ногами. Пока работали криминалисты, оперативники опросили соседей, людей во дворе. Просто замечательный черный ход! Выбегаешь из него – и айда в кусты, а дальше путаница подворотен и переулков. Дома для богатых – они с фасада красивые, а сзади – как везде. Посторонних люди не видели, ничего не слышали, среагировали лишь после того, как стала визжать Лариса…

– Поздравляю, Андрюша, – сказал Борис Михайлович, – этих горемык убили тем же стилетом – на этот раз прямые короткие удары, мгновенно лишающие жизни. Что еще сказать? Да ничего. Время смерти известно. Следов убийца почти не оставил – тщательно вытер ноги о коврик под дверью. Действовал, скорее всего, в перчатках – мы не нашли ни одного постороннего отпечатка, видно, не любили супруги Нестеренко принимать гостей. До новых встреч, Андрюша. Полный отчет, если хочешь, возьмешь позднее. Передавай привет призраку…

Супруги Нестеренко жили неплохо по советским меркам. Телевизор «КВН», хрустальная посуда за стеклом в буфете. Драгоценности в шкатулке – их не тронули. Пачка денег в комоде – тоже не позарились. У Ларисы в спальне имелся неплохой гардероб. В шкафах – паспорта, семейные фото, какие-то документы с печатями горсовета, горисполкома и почему-то местного леспромхоза.

Броницкий, прибывший на место происшествия, был даже не багровый, а какой-то землисто-серый. Он молча обошел квартиру, посмотрел на тела, на перекошенное от ужаса лицо покойницы – и вышел на лестничную площадку. Попытался прикурить, но руки тряслись. Андрей услужливо чиркнул спичкой, и Броницкий шумно затянулся.

– Что это, Некрасов? – спросил он тихо, почти шепотом. – Что это такое? Кто-то ходит по городу и режет людей! Наших людей! – Он сделал ударение на слове «наших».

Юрия Алексеевича можно было понять. Все эти убийства били не по криминальной статистике, а по самому основанию власти.

– Что ты молчишь, Некрасов? В зобу дыхание сперло? – шипел Броницкий. – Отчитывайся!

– Хорошо, товарищ подполковник. – Андрей уже овладел собой. – Потерпевшие – депутат горсовета Нестеренко Алексей Романович и его супруга Лариса Альбертовна. 48 и 45 лет соответственно. Есть сын, но уже взрослый, проживает с семьей в другом городе. Товарищ Нестеренко до избрания депутатом возглавлял местный деревостружечный комбинат. Лариса Альбертовна работала секретарем в горисполкоме, но последний год, насколько известно, не работала. Это тот же самый убийца, Юрий Алексеевич, тот же стилет. Он явно пришел за депутатом. Ларису Альбертовну убил, чтобы не оставлять свидетеля – она видела его лицо. Будем работать, Юрий Алексеевич, мы поймаем этого психа, обещаю.

Броницкий, не говоря ни слова, бросил на ступени недокуренную папиросу, одарил Некрасова пугающим взглядом и стал спускаться. Навстречу ему бежал запыхавшийся Пантелей – соизволил наконец-то, боец! Он чуть не сбил со ступеней высокое начальство, вовремя сделал маневр, пробубнив приветствие. Броницкий обернулся и ошарашенно уставился ему в спину…

Вернувшись в отдел, Андрей собрал оставшихся в строю. Светлана с готовностью служить и защищать смотрела ему в рот. Нервничал Пантелей, но был готов исправлять ошибки прошлого. Сиротин был мрачен и нелюдим. Савелий Петрович Ветлужный ковырялся в бумагах, украдкой отправлял в рот какие-то карамельки. Луговец, скотина, валялся в больнице и ни хрена не делал! Зла уже не хватало – ни на себя, ни на других!

– Итак, мы влипли, – многообещающе начал Некрасов. – Но будем работать и ковыряться в этом дерьме, пусть даже до полного абсурда. Не вижу смысла копаться в жизни каждого потерпевшего, выяснять, что они делали за день, за два до того, как их не стало. Что ели и сколько раз ругались с женами. Кого обидели, кому перешли дорогу – лично мне плевать. Нужна связь между потерпевшими – от связи и плясать. Буба, Шило, Щадрин, Нестеренко. Что между ними общего?

– Способ умерщвления? – откликнулась Светлана. – Один и тот же инструмент, один почерк. Убийца, с большой долей вероятности, один и тот же.

– Мотив где? – поднял голову Сиротин. – Буба – бандит. Шило – стукач. Щадрин – партийный работник. Нестеренко – народный избранник. Какая, на хрен, связь? Разве что… все они были кому-то неудобны?

– Или все они были кому-то должны, – предложил свою версию Пантелей. – Скажем, карточный долг. Не отдали – ну и…

– Всех-то зачем? – проворчал, отрываясь от бумаг, Ветлужный. – Завали одного – другие как миленькие деньги принесут.

– Благодарю, Савелий Петрович, за ценную ремарку, – кивнул Некрасов. – Разумеется, это не карточный долг. Но ход твоих мыслей, Пантелей, мне нравится.

– Все в одном деле участвовали? – окрыленный похвалой, продолжал Скляров.

– В каком? – хмыкнула Светлана.

– А я знаю?

Андрей задумчиво разглядывал четыре фамилии, жирно выведенные на листе бумаги. В голове крутилась мысль: их общее прошлое. Всех четверых? Чушь! Шило убили за то, что много знал, Бубу – кому-то мешал. Пусть и не так. Бубу и Шило могло объединять лагерное прошлое, пересекались на зоне. Щадрин с Нестеренко, скажем, в горкоме. Или на рыбалке. Но чтобы все вчетвером? Невозможно – пусть даже фантазия забьет ключом. Тогда чье общее прошлое? Партийного чиновника и депутата? Почему, кстати, нет?

– Что мы знаем о прошлом Щадрина и Нестеренко?

– Уже подумала, Андрей Николаевич, – с готовностью откликнулась Светлана. – Щадрин три года назад перевелся из Минусинска, где работал инструктором райкома. До этого же возглавлял районный комитет комсомола, хотя по возрасту… Ладно, – передумала Светлана, – дело не в возрасте, лишь бы душа оставалась молодой. Дальше не копала. Алексей Романович Нестеренко, до того как народ доверил ему представлять свои интересы, возглавлял местный ДСК – и при нем, кстати, комбинат вырвался в лидеры по всем показателям, стал передовым производством, победителем социалистического соревнования… Но это, наверное, неважно? Комбинат Алексей Романович возглавлял почти четыре года – молодой, энергичный руководитель…

– Помню избирательный бюллетень с его именем, – мрачно проворчал Сиротин. – Только он, больше никого. Может, я чего-то не понимаю, но разве слово «выборы» – не от слова «выбирать»?

– Нет, – отрезал Некрасов. – По делу давай. А в следующий раз хорошенько подумай, прежде чем открыть рот.

Спор не разгорелся. Дверь без стука отворилась, и на пороге возник грозный, как падающая скала, подполковник Броницкий. Он угрюмо обозрел присутствующих и процедил:

– Некрасов, через пять минут ко мне! – И дверь с треском закрылась.

Присутствующие перевели дыхание. Закашлялся Савелий Петрович, подавившись карамелькой. Пару минут в кабинете сохранялось молчание. Мысли, до этого витающие в верном направлении, перепутались и пропали.

– Мужества тебе, командир, – напутствовал Сиротин. – Терпения и хладнокровия. Ступай, и Господь с тобой…

В кабинете на третьем этаже пахло дорогим табаком и безысходностью. Подполковник Броницкий сидел за столом как за прицелом скорострельной зенитки и смотрел весьма неприязненно.

– Встань передо мною…

Некрасов встал. Не гордый, может и постоять.

– Почему небритый?

Андрей промолчал. Не объяснять же, что телефон зазвонил раньше, чем он донес лезвие до щетины. И вообще сегодня воскресенье!

– Распустились тут… – прошипел Броницкий и стиснул челюсти так, что скулы побелели. – Объясни, Некрасов, как такое возможно? Мы победили в страшной войне, восстановили разрушенное хозяйство, подмяли под себя половину Европы – а не можем справиться с какой-то преступностью?

Версия была, но Андрей побоялся ее озвучивать. Броницкий смотрел тяжело, и это чревато…

– Ситуация, капитан, выходит из-под контроля. В горкоме паника, звонили уже из края. Требуют голову. Мою, разумеется. А следом твою и так далее. Я даю тебе срок – три дня. Чтобы был результат. Чтобы был хоть какой-то намек на подозреваемого. Хоть какое-то вменяемое объяснение этого безумия, которое можно отправить наверх. Три дня, Некрасов. – Подполковник растопырил соответствующее число пальцев. – Иначе будет другой срок… ну, ты понял. И это не три дня.

Некрасов непозволительно долго молчал, потом поднял голову, посмотрел Броницкому в глаза и сказал:

– Товарищ подполковник, увольте.

– Что? – Броницкий вздрогнул.

– Увольте меня. Прямо сейчас. По статье: за халатность, вредительство, саботаж – сами решите. Это неважно. Сяду – значит, сяду. Я не могу дать результат за три дня, потому что за три дня его не даст никто. Это не бандитская разборка, здесь что-то другое, и копать надо глубоко. А копать некому и некогда. Так что лучше сразу – незаменимых у нас нет. Так товарищ Сталин говорил.

Броницкий смотрел на него так, будто увидел привидение. Челюсти напряглись, скулы заплясали. Казалось, голова наполняется тротилом и сейчас взорвется. Но взрыва не последовало. Подполковник медленно, с трудом выдохнул, откинулся на спинку стула и провел ладонью по лицу.

– Герой, – проворчал он. – Ладно, не мели чушь… Не будем пороть горячку – а то такого натворим… Три дня – это для отчета. Хоть что-то за это время сделайте. Копай, как считаешь нужным, но чтобы я постоянно был в курсе. И чтобы… чтобы больше не было трупов. Особенно таких…

Некрасов кивнул: мол, слушаюсь, товарищ подполковник, больше никаких трупов, – и вышел за дверь, провожаемый тяжелым взглядом. Не было смысла объяснять товарищу подполковнику, что убийца свое дело еще не завершил…

Это было еще не безумие. Настоящее безумие началось в понедельник вечером. Отменялись выходные и личное время по окончании рабочего дня. Оперативники работали как каторжные. Восемь вечера – нормальное время для работы. Андрей учил Пантелея, как разбирать оперативные сводки и отсекать от них хлам. Светлана выпросила в местном архиве кипу документов и разбиралась в них, наслаждаясь ароматом пыли. Савелий Петрович украдкой поглядывал на часы: он-то здесь при чем?

Дверь открылась, и на пороге возник дежурный по отделу Симаков. Весь белый, губа подозрительно подрагивала.

– Там это… – потрясенно пробормотал он. – Головаш…

– Что Головаш? – не понял Некрасов.

– Головаш… – повторил дежурный. – Мертвый… Наш Головаш… – Он как-то незатейливо перешел на поэтический слог.

Некрасов не понял. Наш Головаш – это заместитель Броницкого по политико-воспитательной части майор Головаш Василий Иванович, убежденный борец за чистоту милицейских рядов. А он-то здесь при чем?

– В бане жена его нашла, – приоткрыл завесу тайны Симаков. – В обморок упала, а соседи нам позвонили…

Он захлопнул дверь и побежал дальше по коридору – сообщать трагическую новость. Закашлялся Савелий Петрович – теперь он занимал освободившуюся в отделе «вакансию туберкулезника».

– И что сидим? – мрачно проговорил Некрасов. – Ждем особого приглашения?

Горотдел гудел, сновали растерянные люди. Только из кабинета Броницкого проистекало загадочное молчание. Застрелился? – потянуло на мрачный казенный юмор. Новость действительно убивающая. Прибежал из столовой что-то еще жующий дядя Степа, кинулся заводить свой ГАЗ-67. Снова забарахлил недавно отремонтированный карбюратор. Дядя Степа глухо выражался: да это не козлик, а козел какой-то! Потом ворчал, пока ехали: ух, жизнь проклятущая! И ничего ведь с ней не поделаешь: люди рождаются, женятся, умирают…

Василий Иванович проживал не в бараке, как значительная часть горожан, а в добротном частном доме недалеко от центра. Дом каменный, одноэтажный, но с какой-то несуразной башенкой на крыше – так называемым мезонином. Участок окружал высокий кирпичный забор. Головаш имел право на эту толику благополучия – все же начальник средней руки. В районе было много зелени, она подступала к заборам, густела за оградами. Калитка, окрашенная в синий цвет, была распахнута – по участку уже бродили гости.

Рабочий день у Василия Ивановича был нормированный – его не касалась суета, вызванная известными событиями. Сделал свою работу – и свободен. Он ушел из горотдела в начале седьмого вечера и отправился домой. Решил помыться, затопил баню – дело, в принципе, законом не запрещенное…

В переулке перешептывались соседи. Как всегда, никто ничего не видел? Участок у семейства Головаш был сравнительно небольшой, но уютный. Лилии и розы в клумбах, грядки с садовой земляникой, в которых явственно чувствовалась женская рука; свежеокрашенная беседка. В глубине двора, почти у забора, стояла баня, срубленная из бревен, – чуть не обязательный атрибут руководителя средней руки. Полноватая супруга Мария Степановна сидела на крыльце и беззвучно плакала. На плечи ей набросили платок. Рядом сидела женщина, видимо соседка, что-то ей вполголоса говорила, гладила по спине. Мария Степановна хотела подняться, но не смогла, ноги подкосились. Соседка подхватила ее, усадила обратно. Мария Степановна безучастно смотрела в одну точку. Слезы текли по щекам. Ей было около пятидесяти – и выглядела она на столько же. А сегодня еще десяток лет накинула.

Соседка тихо удалилась. Мария Степановна подняла голову, в глазах ее блестели слезы.

Она рассказывала срывающимся голосом: день как день, вечер как вечер. Василий Иванович вернулся с работы в седьмом часу вечера, посетовал, что на работе жуткая запарка, но его это, слава богу, не касается. Задумался вслух: а не сбегать ли в баньку? В выходные не удалось, так хоть сегодня. Почему бы нет – понедельник – день тяжелый. Часок попарится, а потом поужинают, если Мария Степановна что-нибудь приготовит. Да она постоянно готовила! Сегодня – куриные рулеты с картофелем и грибами. Не было ничего необычного, разве что супруг выглядел немного уставшим. Печка топилась быстро – умельцы клали. Она не пошла с мужем в парную, не любила, голова на жаре кружится, – слушала радиоспектакль про Любовь Яровую, попутно готовила соус к рулетам. Ничего не слышала. На часах было без пятнадцати восемь, когда она почувствовала неладное. Слишком долго не возвращался супруг. В парной, да еще и без пива, долго не высидишь. Покричала с крыльца – никакого ответа. Тогда отправилась в баню – выяснить, все ли в порядке с Василием Ивановичем. А там… Она не удержалась и снова затряслась в рыданиях.

В бане, несмотря на распахнутые двери, еще было жарко. Тело лежало на полке лицом вниз. Его стыдливо ниже пояса укрыли простыней. Кровь уже не текла. На полу расплылась и застыла темная лужа. На широкой спине между лопатками зияло знакомое характерное отверстие. «Не пронесло», – мрачно констатировал Андрей. Случай из той же серии. В тазике с водой запаривался веник. Видимо, устал Василий Иванович, прилег на полок отдохнуть. Среагировал на скрип двери, но подумал, что жена, – даже голову не повернул…

– Эх, беда, беда… – бормотал Борис Михайлович Левенбук, завершая процедуру. – Ну что ж, заодно и попарились, – мрачно пошутил он, выходя на крыльцо. – Риторический вопрос позволите, Андрюша? То есть вы еще не в курсе, кто вдруг решил сократить население нашего города? Можете не отвечать, вопрос, повторяю, риторический. Бедный Василий Иванович, ему-то за что все это? Представляете, не далее как три часа назад мы с ним здоровались в коридоре. Эх, беда, беда… Ну, вы сами уже все поняли, что я буду тратить ваше драгоценное время? Тот же инструмент, тот же удар – ничего оригинального. Вошел, ударил, вышел. Возможно, постоял, убедился, что дело сделано. Никакой борьбы, отчаянного сопротивления. Время смерти – минут сорок-пятьдесят назад. Удачи, Андрюша, на нелегком поприще. Нашего человека, кстати, убили – чем не повод ускорить работу?

Криминалисты сделали свое дело и удалились, бросив на ходу, что тело заберут позднее специально обученные люди. Оперативники подавленно молчали. Жадно курил Сиротин, иногда заглядывал в парную.

– Через забор пришел гость, – мрачно подытожила Светлана. – Больше никак.

– Это место можно найти, – добавил Пантелей. – Он там наверняка оставил следы.

– Займитесь, – проворчал Некрасов.

Память отматывалась на пару дней назад. Берег Качи, тело Щадрина в кустах. Головаш (еще живой) заглядывает в кусты и делает удивленное лицо. На нем что-то мелькнуло – не страх ли? Что-то еще неосознанное, безотчетное – оттого и удивленное лицо. Возникла странная мысль: а какова была реакция Головаша на смерть Нестеренко? Увы, уже не узнать. По словам Марии Степановны, он вел себя как обычно. Но кто такая Мария Степановна? Кто особо замечает состояние спутника жизни после многих лет брака?

Наступала усталость от этого мрачного многосерийного фильма. Пятый труп – и уже накапливалось безразличие. Вскоре прибыл подполковник Броницкий. Вошел на участок, двигался как-то тяжело, неуверенно, словно ноги могли подломиться в любой момент. Лицо серо-землистое. Юрий Алексеевич уже не скрывал свое состояние. Что и понятно: жизнь дается только раз, и прожить ее желательно не в позоре и не в местах лишения свободы. Он зашел в парную, споткнувшись о порожек, долго смотрел на своего заместителя. Потом обошел баню и уставился на капитана как на личного врага.

– До милиции добрались… – хрипло проговорил он – при этом обращался даже не к Некрасову, а к пустоте. – До самой милиции… Кто следующий?

– Он остановится, товарищ подполковник, – зачем-то сказал Некрасов. – Он не сможет убивать вечно, обязательно остановится…

Это был отличный повод взорваться, но Броницкий им не воспользовался. Казалось, даже не слышал, что говорит подчиненный. Осторожно переступая, он двинулся к дому – утешать вдову.

Место, где преступник спрыгнул с забора, отыскали быстро. Злоумышленник приземлился на мягкую почву – отпечатались уже знакомые подошвы сорок третьего размера. Дальше ступал на твердое – на жестяной лист, на кирпичи, на вымощенную щебнем дорожку. Потрясающая находка! Обувь старая, разношенная, подошвы стертые.

– Рабочая обувка, – мрачно проговорил Сиротин. – Он всегда ее надевает – и не факт, что у преступника действительно сорок третий размер. Может носить ботинки «на вырост».

Оставив товарищей искать другие улики, Некрасов вышел за калитку. В том месте, где преступник забрался на забор, произрастала стена жимолости. Обычно малорослая, эта была высокая, упитанная. Земля – сухая, топорщилась травка. Ничего сложного – убедись, что в переулке никого, обойди жимолость, подпрыгни и вскарабкайся. Обратно – тем же манером…

Андрей забрался внутрь, осмотрелся, полез обратно. Просить Левенбука снять отпечатки пальцев с гребня забора? Да он обхохочется…

В переулке было тихо. Дядя Степа ковырялся в капоте «газика», поодаль стояла «Победа» Броницкого с шофером. Остальные разъехались, а «специально обученные люди» еще не прибыли. Соседи не толпились, округа жила своей мирной жизнью. «Хвастать, милая, не стану…» – пел Виталий Доронин из открытого окна. Под забором возились кошки – то ли свадьба, то ли криминальная разборка. На соседском участке девчонка лет тринадцати вытаскивала из кустов своего непутевого пятилетнего брата в коротких штанишках. Взъерошенный мальчуган фыркал и пинался.

– Мам, давай Митьку в детдом отдадим! – кричала девчонка. – Заколебал уже!

Андрей закурил, неспешно отправился к калитке. Дядя Степа и ухом не повел. Он пыхтел и откручивал что-то отверткой.

– Не в духе, дядя Степа? – поинтересовался Андрей.

– А ты, Андрей Николаевич, можно подумать, шибко в духе, – буркнул водитель. – Настроение так и прет, скажи? Не кошку убили – майора милиции, сволочь! Мне мужики из постовой службы рассказали. Это что же получается, Андрей Николаевич? Никому теперь защиты нет? Слушай, хоть ты помоги. – Водитель оторвался от капота. – Всунься вот сюда, подержи эту штуку, пока я прикручивать буду. Картер отваливается, а без него, блин, не поедем никуда…

Андрей помог, поддержал болтающийся щиток. Дядя Степа, изворачиваясь, орудовал отверткой и пассатижами.

– Все, отлично! – вынес он вердикт. – Спасибо, Андрей Николаевич, ты настоящий друг. Тряпку держи, руки вытри.

– А что значит «хоть ты помоги»? – спросил Андрей. – Кто-то не помог?

– Да терся тут один, – отмахнулся водитель. – Вон там у фонаря постоял, потом прошелся… Кстати, заглянул туда же, куда и ты, – за эти кусты у забора. Ну, не то чтобы заглянул, но как-то притормозил, рожу туда сунул – словно потерял там что-то. Потом мимо меня прошел. Товарищ, говорю, подержи эту хреновину, буду премного обязан. Так он, зараза, даже ухом не повел, представляешь? Словно я ему тут пустое место… Потом Юрий Алексеевич пожаловал, я вон с Толиком поговорил…

– А сейчас его тут нет? – Что-то щелкнуло, Андрей завертел головой.

– Кого? – не понял водитель. – Да вон он, в машине сидит.

– Да не этот, – поморщился Андрей. – Мужик, про которого ты рассказываешь.

– А, этот… – Дядя Степа тоже стал выворачивать шею. – Да не видать. Я, знаешь ли, за ним не следил.

– Можешь его описать?

Дядя Степа озадачился, но худо-бедно выдавил описание. Незнакомца. Не то чтобы высокий, средний такой. И комплекция… ну, покрупнее, чем у Андрея. Рожа довольно широкая, на голове кепка, смотрит равнодушно. С рожей вообще проблема – как-то низко голову опустил. Пиджачишко старенький, рубашка серая. Руки держал в карманах, шел такой развязной походочкой – явно нарочитой, обычно так не ходят. И у фонаря когда стоял, руки в карманах держал.

– А если честно, товарищ капитан, то хрен его знает. Вот если бы вы что-то про машину спросили, а не про людей, которые для меня все на одно лицо…

Даже это простенькое описание кого-то напоминало. Или нет – каждого третьего бери – подойдет. Признаться, в ту минуту Андрей не уделил должного внимания словам водителя. В популярную байку, что преступник возвращается на место преступления, он не верил, но все же прогулялся до кустов жимолости, заглянул за них, опустился на корточки. Неопровержимые улики не валялись. Ерунда! Он выбрался наружу, зашагал к машине. Дядя Степа таращился на него с открытым ртом. Из калитки вышел Броницкий, глянул не на капитана, а сквозь него и шаткой поступью отправился к своей машине…