Утро в отделе уголовного розыска началось занятно. В помещение всунулся дежурный по горотделу старший лейтенант Симаков.

– Прошу прощения, товарищи. Это не ваш труп нашли у пакгаузов на Яблоневой? Парни из постовой службы особо интересуются.

Нависло недоуменное молчание.

– Вот скажи, Симаков, – вкрадчиво начала Светлана. – Какой смысл ты вкладываешь в это свое выражение – «ваш труп»?

– Да, растолкуй, Симаков, – поддержал ее Сиротин. – Наши трупы, как ты можешь видеть, все здесь.

Люди сдерживали смех. Как-то сдавленно хрюкнул Пантелей.

– Да ну вас! – рассердился Симаков. – Лучше бы работали, а не умничали. Разжевываю для засевших на бронепоезде. За пакгаузами на Яблоневой сегодня утром околоточные рабочие обнаружили труп. Лежал на рельсах, мешал работать. Весь в крови. Ну, его слегка передвинули… чтобы дрезину пропустить. Вызвали патрульных. Один засомневался: он уже видел это лицо и выразил предположение, что это… ваш труп.

– Уговорил, красноречивый. – Андрей начал выбираться из-за стола. – Так и быть, съездим, полюбуемся…

Его мутило. Ночь отдыха выдалась короткой. Он провел ее в основном за столом, куря папиросы и пытаясь сложить в голове разрозненные куски задачки: Буба ушел. Полежаев умер. В отделе – сквозняк от пустых кадровых мест и муторное чувство незавершенности. Труп еще какой-то…

– Сиротин – со мной. Остальные – в отделе.

– Андрей Николаевич, я с вами, – встрепенулась Светлана. – Не оставляй меня с бумагами, я их боюсь.

– А я, значит, не боюсь, – хмыкнул Пантелей. – Да я вообще пишу как курица левой ногой. И образование у меня – школа при церковном приходе…

Светлана смотрела требовательно и решительно. Она сменила сорочку, но осталась в том же нелепом пиджаке с длинными рукавами – рабочей, с позволения сказать, униформе. Остальные благоразумно помалкивали. Луговец начал подозрительно покашливать, отводить глаза. Савелий Петрович Ветлужный «без страха и упрека» смотрел всем в глаза – знал, что не возьмут.

– Хорошо, Каретникова с нами, – смилостивился Некрасов. – Остальным – держать оборону.

Бардак в горотделе процветал махровым цветом. Транспорта под рукой не оказалось – никакого!

– Грузовик за продуктами на базу уехал, – объяснил дежурный Симаков. – Другой и третий – на выезде, они числятся за патрульно-постовой службой.

Во дворе – шаром покати, кроме вчерашней черной «эмки» – вроде и приписанной к горотделу, но бесполезной, как разбитая телега. У открытого капота, как и вечером, стоял долговязый водитель Анатолий и задумчиво царапал подбородок. Ремонт, как видно, в разгаре, а вчерашняя «помощь» дяди Степы только все усугубила.

– Где дядя Степа, мать его?! – рявкнул Некрасов.

Анатолий повернулся, равнодушно пожал плечами. Ох уж эта гражданская публика, которую даже к ответу не призовешь!

– Так нет его сегодня, Андрей Николаевич, не его смена, стало быть…

– А машина где?!

– Ну… – Анатолий задумался. – Думаю, там же, где и дядя Степа…

– А дядя Степа где?!

Как-то подозрительно всхлипнула Светлана:

– Да все в порядке, товарищи. Начинаем утреннюю разминку – решаем задачу с несколькими неизвестными.

– Ладно, я знаю, где дядя Степа обретается, – вспомнил Сиротин. – Вычеркиваем одно из неизвестных. Это рядом, через дорогу, у него там что-то вроде дворницкой.

– Час от часу не легче! – всплеснул руками Некрасов. – Он еще и дворником подрабатывает?!

Дворницкая оказалась не дворницкой, а какой-то полуразрушенной кочегаркой при заброшенных складах. Что удивительного? В центре современного сибирского города можно найти и не такое. Одноэтажная, сложенная из шлакоблоков, с проваленной кое-где крышей. Перед кочегаркой стоял знакомый ГАЗ-67, упершись бампером в кучу шлака. Округа пропахла золой, мышиным пометом, вековой пылью.

Сиротин широким шагом направился к двери и принялся дубасить в нее кулаком. В утробе кочегарки что-то упало, душераздирающе застонал жилец.

– Дядя Степа, открывай! – гаркнул Сиротин. – Хана тебе! Да не бойся, свои! Спишь там, что ли?

Из сбивчивого ответа явствовало, что все свои еще спят и видят сны. Какого хрена! У него сегодня выходной!

Послышались шаркающие шаги, душераздирающе заскрипела дверь. На пороге вырос дядя Степа – страшный, как Хиросима после бомбежки. Седые волосы колом, лицо опухло до такой степени, что даже морщины разгладились. Он был в подштанниках и дырявой майке. Глаза возмущенно блуждали.

– Хорош, нечего сказать, – проворчал Андрей. – Ты, дядя Степа, просто картинка с выставки.

Светлана прыснула, а Вадим Сиротин усердно сооружал серьезное лицо.

– Две минуты на сборы, надо выезжать!

– Андрей Николаевич, помилуйте, – взмолился водитель. – Сегодня смена не моя, дайте выспаться… Машина все равно плохо заводится, хотел карбюратор чинить, воздушную заслонку клинит, на холостых глохнет…

– Дядя Степа, мне еще раз повторить? – прикрикнул Андрей. – Собирайся, срочное дело, нужен транспорт!

– Ты, дядя Степа, лучше не перечь товарищу капитану, – на всякий случай предупредил Сиротин. – Он у нас крутой, рука тяжелая, всю войну прошел. Если что, и пристрелить может.

Дядя Степа закашлялся, заспанное лицо сделалось осмысленнее.

– Товарищ прав, – сухо сказал Некрасов. – Не доводи до греха, собирайся.

– Ладно, – досадливо махнул рукой водитель. – Сейчас оденусь. Проходите, если хотите, полюбуетесь на мои хоромы.

Дверь оставалась приоткрытой, но заходить не стали – запахи из кочегарки проистекали не самые вкусные. В помещении скрипели половицы, дверцы шкафа.

– Он здесь живет? – недоверчиво спросил Андрей.

– Прописку показать? – донесся из кочегарки ворчливый голос – на слух водитель не жаловался. – Куда поселили, там и живу, знаете ли. У меня еще и соседи есть – если с обратной стороны зайти. Мать с сыном за стенкой живут, бухают по-черному. Ты бы разобрался с ними, Андрей Николаевич, – не работают, постоянно спать мешают. Откуда деньги берут на самогон?

Он возник на пороге через пару минут – уже не такой опухший, в шоферской жилетке, в нормальных брюках.

– Ты не охренел, дядя Степа, – машину оставлять на улице? – хмуро бросил Андрей. – Забыл, в какие времена живем?

– А что, мне ее с собой в кочегарку затаскивать? – фыркнул дядя Степа. – Да не бойся, Андрей Николаевич, у меня там под колесами хитрая петарда спрятана. Угонять будут – знаешь, как жахнет? Вреда машине не причинит – эта штука просто шумная, зато все воришки разом разбегутся, а потом еще и заикаться начнут.

– Ну ты затейник, дядя Степа, – покачал головой Сиротин, глядя, как водитель возится под колесами, выковыривая свою петарду.

– Ладно, – проворчал дядя Степа, разгибая спину. – Куда едем-то?

– На детский утренник, – улыбнулась Светлана.

С машиной действительно что-то происходило. Дядя Степа дергал ключом, заслонкой – двигатель сухо тарахтел, не желая заводиться.

– Я же говорил, – удовлетворенно сообщил дядя Степа. – Не заводится, падла…

– Да поехали уже! – взорвался Некрасов. – Потом заведешься!

Светлана на задворках издала какой-то пугающий звук. Гоготнул Сиротин. Пятая попытка увенчалась успехом – двигатель взревел, закашлялся, но не заглох, продолжал с пробуксовками работать…

Через пять минут потрепанный «газик», поскрипывая всеми пружинами, выбрался из городского центра и покатил по улице Ватутина. Дядя Степа вел машину осторожно, с опаской переключая передачи – боялся, что опять заглохнет.

– Куда едем-то, Андрей Николаевич? – проворчал он. – Ну, то, что на утренник, – это понятно…

– Куда надо, туда и едем, у тебя не спросили, – отрезал Некрасов. – Яблоневую знаешь? Где депо и околоток? Вот туда и рули, ближе к делу разберемся.

– Ладно, короткой дорогой проедем, через виадук…

В мутном стекле проплывали серые дома. Погода с приходом самого теплого месяца в году начинала портиться, заметно похолодало, небо заволокли свинцовые тучи. Осадков пока не обещали, но чувствовалось, что скоро все придет. Еще не было девяти утра, но казалось, что уже настал вечер.

– Портится погода, так ее за душу… – бормотал дядя Степа, крутя баранку. – Скоро под дождиком будем ездить, с зонтами… А вообще, Андрей Николаевич, поставь вопрос перед высоким начальством – долго мне еще в кочегарке мыкаться? Нормально работаю, неужели не достоин хотя бы комнаты в коммуналке? Надоело уже в нужник на улице бегать и воду носить из далекой колонки… Зарплату бы еще поднять, а, Андрей Николаевич? Что это, в самом деле, – оклад четыреста с копейками! Сам посуди, буханка белого хлеба – три рубля, молоко – больше двух, десяток яиц – аж десять, за масло 28 рублей выложи… А я что, Рокфеллер? Говядина – 12 с полтиной, так ее еще хрен в магазине найдешь, на рынок идти надо – а там меньше двадцатки и смотреть не на что… Обувка вон прохудилась – а я где вам две сотни возьму, если зарплата на позапрошлой неделе была, а от нее уже хрен что осталось…

– А ты еще про водку вспомни, дядя Степа, – хмыкнул Сиротин. – Сколько там у нее госцена – четвертной? Так кто ее вживую в магазине видел? А если и видел, то с боем брал. Все на черный рынок уходит – а там полтинник, не меньше…

– Да хрен с ней, с вашей водкой, – отмахнулся водитель. – Не приучены мы горькую хлестать, не было толковых учителей. Так, иногда, по большому случаю. Без водки бы этот воз протащить…

– Ладно, дядя Степа, помолчи, – поморщился Андрей. – Не видишь, что вокруг творится?

– Ага, ты меня еще на хрен пошли, Андрей Николаевич. – Водитель замолчал, обиженно надулся.

Проплыли под колесами железнодорожные пути, забитые товарными вагонами. Проплывали неказистые пристанционные постройки. Поездка к запасным путям заняла еще минут десять. Затем пейзаж сменился: за окном вместо домов потянулись заборы, склады, груды шпал и бесконечные нити рельсов. Воздух густел, насыщался ароматами угля, мазута и ржавого железа.

Машину с водителем оставили у пакгауза, дальше пошли пешком. Их уже ждали двое околоточных рабочих в замасленных куртках.

– Тут он, недалеко, товарищи милиционеры, – сообщил один из трудяг, молодой, с обветренным лицом, и показал подбородком. – Мы дрезину толкали, а он на путях… Ну, переложили на запасной, а то работать не давал, а нас руководство подгоняло…

Буба лежал на спине между рельсами запасного пути, широко раскинув руки – словно решил обнять свинцовое небо. Небритая физиономия, обычно украшенная злобной усмешкой, сегодня была спокойная и какая-то даже умиротворенная. В области сердца на засаленной фуфайке выделялось темное пятно. Кровь запеклась, почернела, впитавшись в грубую ткань. Зарезан – напрашивался верный вывод. Аккуратно, почти клинически, одним точным ударом. Так быстро, что даже рассердиться не успел.

– Ну надо же, – сглотнула Светлана. – Мы его ищем, с ног сбиваемся, а он тут, понимаешь, лежит… Мужчины, вы что-нибудь понимаете?

Мужчины ни черта не понимали. Андрей присел на корточки, к телу не прикасался. Ощущался запашок. Трупный запах еще не поборол ароматы застарелого пота и креозота, которым обрабатывают шпалы, но уже был отчетлив. Убили Бубу явно не час назад. Всю ночь провалялся, болезный. Андрей посмотрел через плечо на соседний путь – видимо, оттуда работяги его и перетащили. Ладно, что сделали, то сделали, не стоило поднимать скандал. Людям тоже работать надо. Он перебрался в соседнюю шпальную решетку, стал осматриваться. Действительно, именно здесь Буба и закончил свой жизненный путь…

– Интересно девки пляшут, – пробормотал Сиротин. – Свет, ты чего на него так смотришь, как хирург перед операцией? Буба это, собственной персоной. Слушай, командир, а в натуре, кто его? Это же надо выследить, подойти, завязать беседу, чтобы ни о чем не догадался, потом нанести неожиданный удар… А главное, зачем?

– Вопрос, – хмыкнул Андрей, вставая с корточек. – То, что Буба нашел на свою голову неприятности и его замочили посторонние люди, рассматривать как-то не хочется.

– А придется, – пробормотала Светлана. – Но согласна с тобой, эту версию следует рассматривать последней.

Она тоже осматривалась, стала ходить кругами вокруг места происшествия, устремила задумчивый взор на серое складское строение. Ясно, что Буба отсиживался в этих краях, где укромных мест – вагон и тележка. Кто-то показал ему убежище, возможно, этот кто-то и сдал Бубу убийце.

Дородные рабочие мялись неподалеку – их пока никто не отпускал. У торца пакгауза сиротливо обретался милицейский «газик». Дядя Степа с любопытством вытягивал шею, но ближе подходить опасался. Сделал выразительный знак, что у него вообще-то выходной…

– Еще один вопрос, командир, – сказал Сиротин. – Мы любим, когда за нас кто-то делает нашу работу?

– Не думаю, что нам решили помочь, – возразил Некрасов. – Ничто не мешало просто позвонить в дежурку, сообщить координаты лежбища. Тут что-то другое, но хоть убей, не могу понять, что… С парнями поговори, может, скажут что-то доброе.

Беседа продлилась несколько минут, после чего рабочие, облегченно вздыхая, заспешили к околотку. Вернулся Сиротин с удрученной физиономией.

– Ничего, командир. Катили дрезину по своим делам – Буба уже готовый лежал. Ничего подозрительного не заметили… кроме мертвого тела на путях. Я их отпустил, пусть работают. Понадобятся – найдем. В принципе, это ведь не самое печальное событие? Мертвый Буба – он ведь и в Африке мертвый Буба? Главное, что уже никогда не станет живым…

Появление криминалистов во главе с Левенбуком внесло в унылый индустриальный пейзаж какую-то странную деловитость. Прибыл черный фургон, остановился рядом с «газиком». Криминалистов было трое, они шли гуськом – неохотно, опустив головы, словно зэки на прогулке. Борис Михайлович с чемоданчиком возглавлял процессию.

– Хотелось бы сказать вам «доброе утро», молодые люди, – грустно поведал эксперт, – но, пожалуй, не буду… – Он щурился сквозь толстые стекла очков, вглядываясь в тело. – А нет, скажу. – И засмеялся довольным смехом. – Доброе утро, молодые люди. Это ведь наш весьма почитаемый Буба? То есть день уже удался?

– Да, Борис Михайлович, мы тоже тихо пищим от восторга, – согласился Андрей. – Поработаете?

– Непременно и с превеликим удовольствием.

Эксперт погрузился в свою стихию, негромко указывал помощникам, что надо делать. Оперативники снова курили, дожидаясь известий. Криминалисты ползали на коленях вокруг насыпи, потом разрезали на мертвеце одежду, отмеряли шагами расстояние между путями и ближайшей постройкой. Щелкал затвор фотоаппарата «Зоркий», появилась и коробочка с атрибутами для дактилоскопии. Борис Михайлович что-то бормотал своему помощнику, и тот бегло записывал в блокнот. Потом Левенбук подозвал оперативников.

– Смотрите, Андрюша. – Он осторожно отвернул пинцетом край пропитанной кровью телогрейки. – Рана нанесена узким клинком с длинным, не меньше пятнадцати сантиметров, лезвием. Удар нанесен снизу вверх, под седьмое ребро, прямо в сердце. Работа чистая, стерильная. Очень чистая. И… – Он замер, всматриваясь чуть ли не в упор. – Похоже, лезвие с необычной наметкой у основания. Или рукоять имела специфическую гарду. Видите этот отпечаток на ткани?

Некрасов всматривался. Действительно, вокруг аккуратной щелевидной раны и на грубом сукне отпечатался странный геометрический узор – словно от витой или фигурной крестовины.

– Стилет? – предположил Андрей.

– Не исключаю. Или какой-то особый нож – охотничий, финский. Но думаю, ваше предположение верно – стилет, любимое оружие немецко-фашистских диверсантов в памятные годы, гм… Удар нанесен мастерски, с близкого расстояния. Скорее всего, жертва даже не успела понять, что происходит. Сопротивления, разумеется, не оказывал – трудно, знаете ли, сопротивляться после удара в сердце. Да и прочие повреждения на теле отсутствуют. Впрочем, есть царапины, ссадины…

– Это вчерашнее, – пояснил Андрей. – Буба уходил от погони.

– Ну, как скажете, царапины действительно не свежие… Боюсь, это все, мой дорогой. Что здесь произошло, решайте сами – не хочу отнимать ваш хлеб. Подозреваю, ничего особенного. Буба вылез подышать, к нему кто-то подошел, возможно, спросил, как пройти в ближайшую библиотеку… – Эксперт не удержался от ухмылки. – Ну и… дальше понятно. Убийца, кстати, не оставил никаких следов. Мы не нашли. Можете тоже поискать – надеюсь, вам больше повезет. Дождя не было, почва сухая, глинистая, много щебня. Подробный отчет – позднее. Мы сделали свою работу, Андрюша.

– Большое спасибо, Борис Михайлович, не смею задерживать. Надеюсь, ваши подчиненные унесут тело?

– Да, разумеется. Нам еще придется поработать с этим материалом… Вещи, что были при покойном, сложим отдельно. Только там нет ничего интересного – спички, папиросы, пара патронов – при этом никакого пистолета, мятая иконка Серафима Саровского, дающего ответы на любые вопросы…

Тело уложили на носилки, отнесли к фургону. Дядя Степа при виде мертвеца быстро спрятался в «газик» и слал оттуда выразительные жесты. Спешить не хотелось, было над чем подумать. Воцарилась тишина, ее нарушали лишь отдаленные тоскливые гудки маневрового паровоза.

– Шило, твой осведомитель, – вдруг сказал Некрасов Сиротину, – навел нас на банду. Значит, может знать что-то еще. Нужно с ним поговорить.

Сиротин покосился на Светлану – разглашать имена своих осведомителей Вадим не любил, но к непосредственному начальнику это не относилось.

– Хорошо, – тихо сказал он. – Только без Светки. И вообще – никому.

Некрасов понятливо кивнул, не отрывая взгляда от темного пятна на шпале.

– Возвращаемся? – спросила Светлана, пытливо всматриваясь в лица коллег. Ей уже что-то не нравилось.

– Не все, Светлана. Седлай дядю Степу – и в отдел. Оформляйте все, что уже есть по Бубе, теребите криминалистов, – ответил Андрей.

– А вы куда? Эй, Андрей Николаевич, так нечестно, я с вами…

– А вот это не просьба, Светлана Анатольевна, а приказ, так что извольте выполнять, – строго проговорил Некрасов. – Всем находиться в горотделе и ждать дальнейших указаний. Водителя можно отпустить, но пусть оставит ключ от машины. Начнет артачиться – завтра вылетит с работы.

– Понимаю, товарищ капитан, – сокрушенно вздохнула Светлана. – Всем сидеть. Ждать. Не артачиться. – И, сделав лицо обиженной добродетели, зашагала к машине.

– Их уже двое, – кивнул Сиротин, кривя губы. – Тобой обиженных. Не боишься, что когда-нибудь эти люди объединятся и…

– Поехали, – перебил его Некрасов. – Нас ждет увлекательная поездка на общественном транспорте.

Минут через десять, пройдя через склады, они выбрались на дорогу, где ходили автобусы и трамваи. От одной остановки до другой – метров тридцать. Общественный транспорт не баловал горожан, особенно в неурочный час. Примерно раз в полчаса проходил облезлый автобус ЗИС-8, изредка лениво проползали трамваи. Трамвай на этот раз подошел раньше, и, перебежав проезжую часть, все загрузились в него. Проезд стоил тридцать копеек – в принципе, не смертельно. По удостоверению – бесплатно, но как-то постеснялись, расплатились. Кондуктор смотрела с опаской – что у них на уме, у этих двух здоровых молодчиков?

Район севернее товарной станции, в просторечии Нахаловка, был другим городом – царством вечных бараков. Они проплывали мимо трамвая – длинные, почерневшие от времени и сырости, сляпанные наспех еще до войны. Тянулись в бесконечность вдоль непролазных, никогда не просыхающих улиц. В них жили железнодорожные рабочие с семьями, грузчики, сторожа и те, кому не хватило места в более благополучных районах. Воздух здесь навсегда пропитался запахом дыма из печных труб, помоек и полной безнадеги.

Ехали молча, держась за поручни, разговаривать не хотелось. Трамвай был практически пуст. Пассажиры хлынут к концу дня, будут толкаться, висеть на подножках.

Сиротин отрешенно смотрел в окно, думал о своем. Старший лейтенант жил один в пустой двухкомнатной квартире на Луначарского, с женой расстались в прошлом году, она забрала ребенка и укатила в Караганду к маме. Подробности этой грустной истории Андрей не знал, выспрашивать не хотелось. Главное, что все живы и еще могут быть счастливы. Сиротин не любил афишировать своих стукачей, но с Некрасовым в этом вопросе имел понимание. Андрей знал, что за фрукт такой – Шило. Шилов его фамилия, мелкий уголовник, но вроде в завязке, хотя и срывался – иначе не подцепил бы его Сиротин. Знал и то, что информация о явке Бубы пришла Сиротину именно от него. Вадим умел держать своих людей в ежовых рукавицах, но и платил им соответственно – защитой и относительной свободой.

Вышли через три остановки, двинулись вглубь квартала. Дождя пока не было, но серые тучи висели как дым. Рисковые домохозяйки развешивали простыни для просушки. Пацаны на импровизированной спортплощадке гоняли мяч, матерились не по-детски. Кто вообще придумал летние каникулы? Учиться и еще раз учиться! Шило обитал в убогой комнатушке одного из таких бараков – на краю жилого массива, у забора, увенчанного колючей проволокой. Подозрительно посматривала из окна старушка-«абориген». Вадим по-свойски распахнул дверь, двинулся к лестнице. Поднимался осторожно, прижимаясь к стене – половицы те еще. Андрей повторял его движения. Пахло кошками, прокисшей капустой. Страшненькая дверь в глубине коридорной системы. Вадим постучал – не очень громко, чтобы не будоражить барак. Открывать не изволили. Он постучал громче.

– Работает? – предположил Андрей.

– Ага, щас, – ухмыльнулся Сиротин. – Шило не из таких.

Оперативники вдруг переглянулись – странная мысль пришла им обоим в голову. Вадим приподнял за ручку дверь, одновременно поддал ее коленом. Мог бы и не стараться – дверь оказалась не заперта, всего лишь плотно сидела в створе. Воздух в помещении был спертый, пахнуло какой-то гнилью. Интерьер соответствовал – всюду валялись вещи, от стен отслаивалась последняя штукатурка. Шило, по пояс голый, лежал на ржавой кровати у стены – неестественно прямо, как по струнке, руки вытянуты вдоль тела – и таращился в потолок – худощавый, какой-то анемичный, остроносый. Набивать татуировки в годы бурной молодости этот крепыш любил.

Опера одновременно потянулись за оружием. Сиротин шумно выдохнул, глухо выругался. Неприятно, конечно, когда убивают твоего осведомителя. Досадно и обидно…

В глазах покойника застыл махровый ужас. На шее набух и застыл сгусток крови – чуть ниже кадыка. Запеклись потеки и капли, пропиталась кровью пожелтевшая худая подушка.

Больше никого в этой халупе не было. Убийца не оставил «визитную карточку». Впрочем, что-то было – на некрашеных половых досках в луже крови лежал обломок лезвия – длиной сантиметров семь. Похоже, нож не выдержал нагрузки, переломился.

– Не подходи, – пробормотал Некрасов. – Пусть эксперты работают.

– Да я и не подхожу, – вздохнул Сиротин и от души выругался. – Ну что, командир, вызываем наряд и криминалистов?

Команда экспертов в том же составе прибыла через час – от мертвеца уже попахивало. Помимо команды Левенбука, прибыл наряд милиции. Сотрудники по очереди заглядывали в комнату – удовлетворяли любопытство.

– Мы стали регулярно с вами встречаться, Андрюша, – заметил Борис Михайлович. – Полагаю, это не к добру. Впрочем, прошу прощения, я всегда рад вас видеть. Вы не возражаете, если мы откроем форточку? Некомфортно, знаете ли, работать в такой душегубке.

Опрос соседей, проведенный операми, не принес ровно ничего. Ничего не видели, ничего не слышали, ничего не чувствовали. Публика в бараке малоразговорчивая, в основном пожилые женщины и тунеядцы – все прочие на работе. С Никиткой Шиловым практически не общались, тихий мужичок, не буянил, не любил здороваться. Иногда выпивал – тихо, сам с собою, беспокойств трудящимся не доставлял. Вроде грузчиком недавно куда-то устроился, но это не точно. В общем, жил себе и жил – пока не перестал. Последней ночью никто не слышал шума борьбы, возгласов, стонов. Убийца действовал как призрак, войдя и выйдя незаметно и бесшумно, оставив после себя безжизненное тело и обломок ножика.

Пока опрашивали соседей, эксперты провели работу.

– Ну, что я вам скажу, дорогой мой, – пространно начал Борис Михайлович, доставая из пачки сигарету с фильтром. – Ничего такого, что подняло бы вам боевой дух и помогло закрыть дело. Окна и форточки в этом скорбном доме не открывали, поди, целую вечность. Убивец вошел через дверь. Вряд ли он использовал отмычку или делал слепок с ключа – слишком сложно. Такой замок можно открыть с помощью шила… хм, прошу простить за каламбур, – или, скажем, обломком вязального крючка. Причем совершенно бесшумно, уверяю вас, – при условии наличия, разумеется, соответствующих навыков. Время смерти навскидку – восемь-десять часов назад. Не помню, говорил ли вам об этом, но вашего знакомого Бубу пришили примерно в тот же временной интервал. Я вам скажу даже больше – их обоих прикончил один человек. Таинственный незнакомец вошел бесшумно – гражданин Шилов спал. В первом случае – стилет, в этом же… постараюсь описать, что вижу: какой-то свет проникал в помещение. К окну придвинут стол, на котором убиенный вечером ужинал – потреблял хлеб, консервы и луковицу. Нож, полагаю, лежал на столе, им убийца и нанес удар. Лезвие сломалось – сталь дешевая, зацепила позвоночник. Шило был еще жив, трепыхался. Убийца достал свой стилет – им и завершил дело, нанеся второй разящий удар по самую рукоять. Тот же крестовой отпечаток гарды на коже. Полагаю, это его любимое оружие. Это все, Андрюша. Оружие злодей забрал с собой, рукоятка от сломанного ножа валялась под столом – отпечатки пальцев с нее стерли. Придал ли убийца телу столь зловещую позу, или Шило так и лежал, не знаю. Может, он выдумщик? Решил вас попугать?

– Подождите, Борис Михайлович, – озабоченно помотал головой Андрей. – Вы уверены, что работал один человек? Получается, убийца блуждал по городу, убил одного, затем другого…

– А то и третьего, – пожал плечами эксперт. – Мы просто об этом пока не знаем. Думаю, именно так, молодой человек. При этом убийца – мастер оставаться незамеченным. Либо это разные люди, но оба – мастера владения холодным оружием и работали одним инструментом. В последнем я уверен.

Добираться до работы опять пришлось своим ходом. Долго не было трамвая, стояли, ждали, погружаясь в оцепенение.

– Черт, не поверишь, командир, Шило жалко… – пробормотал Сиротин. – Пройдоха был отменный, фраер тот еще… Но в целом безобидный, божился, что завязал с криминалом. Пронырливый, черт, информацию добывал, как семечки лузгал… Есть версии?

– Ровно то, что ты и сам понял, – вздохнул Некрасов. – Некто знает, где базируется Буба со своими головорезами. Хочет от них избавиться – не знаю, по какой причине, но что-то подсказывает, что это не желание избавить город от преступности. В милицию сообщать не хочет, выходит на Шило, просит передать милиционерам адрес – при этом просит не называть операм его имя. Ведь Шило не назвал тебе имя первоначального источника? Он как бы сам все пронюхал, вы его за это поощряли. Затем налет на бандитскую «малину», Буба уходит. А потом этот некто завершает за нас нашу работу, выслеживая и приканчивая Бубу. При этом понимает, что Шило может расколоться и назвать его имя – да хотя бы приметы, и поступает, с его точки зрения, благоразумно, отправляя Шило на тот свет… Примерно так?

Слежку за самим собой вчера вечером Андрей решил не упоминать. Звено из той же цепочки, но больно уж мудреное. Он сам не был ни в чем уверен.

– Ну, так, – пожал плечами Сиротин. – Остается жирный вопрос: зачем все это?

– Предположение только одно – Буба перешел дорогу нашему незнакомцу, стал для него опасен. А из этого следует что?

– Позвольте догадаться, – пробормотал Вадим. – Из этого следует, что все только начинается…