В горотделе уже все знали о случившемся. Новости в городе распространялись со скоростью света. Люди уважительно поглядывали, проходя мимо. Андрей поднялся на третий этаж – перед этим, как смог, привел себя в порядок, очистил с ботинок ветки и листву, растер грязь на коленях. В ушах еще стоял звон от так некстати взорвавшейся лимонки. Глянула с интересом Ирина Матвеевна, сравнительно молодая секретарша подполковника Броницкого – главы горотдела внутренних дел. Прервал работу старенький «ундервуд», на котором Ирина Матвеевна строчила приказы начальства. Пальцы у секретарши были маленькие, короткие, но бегали по клавишам, как пальцы пианиста-виртуоза.

– Проходите, Андрей Николаевич, Юрий Алексеевич вас ждет, – вкрадчиво поведала «пианистка». – К нему Головаш забежал, Василий Иванович, но, думаю, скоро уйдет.

Майор Головаш замещал главного милиционера города по воспитательной линии. Вроде комиссара или замполита в армии – следил за чистотой рядов и преданностью коллектива идеалам марксизма-ленинизма. Головаша Ирина Матвеевна недолюбливала – впрочем, не она одна.

Подполковник Броницкий сидел за своим столом мрачнее тучи, слушал, что ему нашептывает заместитель. Оба видные, на обоих одинаково ладно сидели милицейские мундиры, только Головаш пониже и потолще.

Роскошью кабинет начальника ГОВД не отличался. Все предельно сухо, аскетично. Стулья, столы с облезлой полировкой, шкаф с несекретными документами, сейф – с секретными. На стенах – портреты Феликса Дзержинского и Никиты Хрущева.

– Разрешите, товарищ подполковник?

– Разрешаю, – крякнул Броницкий. – Проходи, Некрасов, будь как дома.

Начало не предвещало ничего хорошего, голос старшего по званию звучал с язвительным сарказмом. Прервал свое вещание майор Головаш, встал со стула, оправив китель, и сказал:

– Ну хорошо, Юрий Алексеевич, не буду вам больше мешать. Занимайтесь делами, надеюсь, позднее мы с вами договорим.

Он словно снисходительно высказывал высочайшее соизволение. Это странно. Давно прошли времена, когда комиссары затмевали командиров своей значимостью.

Головаш прошел мимо, глянув как-то предвзято, с хитрецой. Такие взгляды никогда не нравились. Они не говорили о человеке ничего хорошего.

Дверь за ним мягко закрылась, и в кабинете установилось тяжелое молчание. Подполковник Броницкий исподлобья созерцал подчиненного. Он страдал от жары, несмотря на открытое окно. Вентилятор, похоже, сломался – присутствовал, но не работал. Городской отдел находился в центре Качинска, на улице Малышева – местного пламенного революционера, павшего смертью храбрых в боях с колчаковцами. Дребезжал по рельсам трамвай, гудели грузовики. Из окна кабинета подполковника открывался неплохой вид на приличную часть города: на добротные каменные здания, построенные еще купцами-кровопийцами, на сквер Героев Революции, на кумачовые лозунги, украшающие город и призывающие следовать заветам коммунистической партии и досрочно выполнить планы 5-й пятилетки. Страна уверенными темпами строила социализм – и каждый это делал на своем месте.

– Проходи, присаживайся, чего ты там застрял? – проворчал Броницкий. – Любуешься, добрее ли стану? Не дождешься…

Андрей присел. Подполковник не спускал с него выразительного взгляда. В принципе, Юрий Алексеевич был неплохим человеком, но умел, когда надо, вызывать у подчиненных шок и трепет.

– Ну и что вы там натворили, капитан? – проворчал Броницкий. – На улице, мать их, Красных Партизан? Вы чуточку не охренели, Некрасов? Страна строит мирную жизнь, все хорошо – и вдруг ты устраиваешь маленькую войнушку в пределах городской черты. Зачем, Некрасов? Все идет по плану? Мало того что взорвали мирное спокойствие и напугали горожан, так еще и не взяли главаря, позволили ему зарезать нашего с тобой коллегу…

– Будем надеяться, Полежаев выживет, товарищ подполковник. Парень молодой, здоровье отменное. Вины с себя не снимаю, невозможно все предусмотреть и составить стопроцентно успешный план – тем более в сжатые сроки. Вы же знаете, сколько у нас людей и насколько качественен состав отдела. Поступил сигнал, что по такому-то адресу отсиживается банда матерого урки Бубенцова, и надо было действовать без промедлений. Вы же знаете этих бандитов: сегодня они здесь, завтра там – и ищи ветра в поле. Повторяю, вины с себя не снимаю. Но банду мы все-таки уничтожили, Буба остается ни с чем. Без своих людей он – пустое место. Может, если повезет, уйти на дно, где-то отсидеться, даже попытаться покинуть город, но… Это ненадолго, товарищ подполковник, мы его поймаем, это вопрос времени.

– Времени, говоришь… – Броницкий уже не смотрел как разъяренный тигр. – А ничего, что мне уже из горкома звонили, спрашивали, что за бардак творится во вверенном мне городе?

«Скорее всего, ничего», – подумал Некрасов, но не стал озвучивать эту крамольную мысль и сказал:

– Мы сделали все, что смогли, Юрий Алексеевич. Всегда есть место случайностям. У семи нянек, как говорится… вот Буба и ушел. Будем исправлять свои ошибки и недочеты. Могу сказать со своей стороны, что мои люди действовали решительно, грамотно… а в чем-то даже творчески.

– Да уж, натворили, – поморщился подполковник. – Слышал уже про вашего парня с гармошкой… Ладно… – Он задумчиво постучал карандашом по столу. – Будешь исправлять свои ошибки и недочеты. Чтобы через два дня принес мне голову Бубы – в противном случае твоя собственная голова отправится на плаху. Ладно, не впадай в дрожь. – Броницкий понял, что перехватил. – Я в фигуральном смысле. Ты толковый малый, Некрасов, не думай, что я тебя не ценю. Но знаешь, что я больше всего ненавижу? Это хвалить своих подчиненных. Так что считай, что ничего не говорил. Люди Бубы – это те черти, что на прошлой неделе взяли лабаз в Сырском переулке?

– Так точно, товарищ подполковник. Угнали грузовик с гречкой – и растворились в параллельном измерении. Убили сторожа, водителя. Машину впоследствии нашли без груза. Бубу, участвовавшего в налете, опознал случайный свидетель – охранник с заводской проходной, что напротив лабаза. Он вышел по амнистии – видимо, пересекались на зоне, но, в отличие от бандита, решил начать честную жизнь. Охранника проверили – нормальный мужик.

– Как узнали, где находится банда?

Андрей помялся и произнес:

– Неприличные вопросы задаете, товарищ подполковник… Ну, так это самое, Юрий Алексеевич… Работаем с неравнодушными гражданами, желающими бескорыстно помочь расследованию…

– Ой, ладно, мне только не заливай, – раздраженно отмахнулся Броницкий. – Работают они с неравнодушными гражданами… Признайся, мелкого урку подцепили на незначительном грешке и теперь он вам таскает полезную информацию? Ладно, Некрасов, в твои годы я тоже сопротивлялся, когда начальство пыталось вытянуть из меня имя информатора. Святое это, да, Некрасов? Напомни, кстати, сколько тебе лет?

– Тридцать семь, товарищ подполковник.

– Хм, вроде и не мальчик… То есть имя источника называть отказываешься?

– Какого источника, товарищ подполковник?

– Ой, иди отсюда! – отмахнулся Броницкий. – Ступай и без победы не возвращайся. Помни, что время, как всегда, играет не на нас…

В отделе уголовного розыска этажом ниже было тягостно и грустно. Духота усилилась – открывалась только форточка. Открыть задубевшую раму было невозможно – разве только выбить. Окна, в отличие от кабинета Броницкого, выходили на задний двор – на тополя и полное запустение. Считалось, что оперов ничто не должно отвлекать от работы – в том числе вид из окна. Что-то писал каллиграфическим почерком капитан Ветлужный Савелий Петрович, морщинистый очкарик, перешагнувший пенсионный возраст. На пенсию он не уходил, держался всеми зубами за свое место. Начальство, ввиду отчаянного кадрового голода, не спешило его увольнять. До войны это был толковый оперативник – полный сил, умеющий стрелять, работать кулаками. Теперь от Савелия Петровича остался только опыт, который он в меру возможностей передавал последователям. На задания почти не ездил, в основном сидел в отделе, занимался бумажной работой. Хоть что-то – на него сгружали всю текущую отчетность.

– С возвращением, Андрей Николаевич, – поприветствовал он начальника и снова погрузился в писанину.

Андрей сел за свой стол, мрачно оглядел подчиненных. Устраивать разнос особо не хотелось – люди работали как могли, тащили на себе непосильный воз. Подняла голову из-за стола Светлана Каретникова. Она смотрела не мигая, с какой-то вселенской библейской скорбью.

– Все в порядке, Андрей Николаевич?

– Относительно, – отозвался он. – По голове не погладили, но и не разогнали весь отдел к чертям собачьим. Разрешили работать дальше – наверстывать упущенное. Мягко посоветовали в следующий раз обходиться без стрельбы.

– Полежаев умер…

Капитан вздрогнул, сглотнул. Вселенская скорбь в глазах Светланы становилась какой-то всеобъемлющей.

– Врачи пытались что-то сделать, но у него внутри все в клочья… Буба бил не просто так, а с вывертом, с прокручиванием. При последнем ударе просто тащил лезвие по печени и кишечнику… Удивительно, что парень еще дышал на операционном столе… Остались мать, молодая жена, которой скоро рожать. Коллеги им еще не сообщили, видимо, ждут, что это сделает кто-то другой…

Светлана подавленно замолчала. Риторический вопрос застыл в глазах: почему по вине каких-то негодяев люди вынуждены умирать в мирное время? Младший сержант Полежаев, добрый, наивный, идеалист, еще не вникший в милицейские фишки.

Несколько минут печально молчали, только Луговец постоянно откашливался, пил какие-то таблетки. Помалкивал Пантелей Скляров – он уже переоделся, вышел из образа деревенского пьяницы. Светлана украдкой бросала на Андрея «ничего не значащие» взгляды. То, что она тайно влюблена в своего начальника, знали даже зэки, сидящие в КПЗ. Но довольно странная была эта влюбленность. Светлана томно не вздыхала, не смотрела с поволокой во взоре, не пыталась за ним ухаживать, подкарауливать после работы. Но всегда в трудную минуту оказывалась рядом, пыталась как-то помочь, оказаться нужной. Иногда это раздражало, иногда принималось как должное. Мучилась не по-детски, когда он запретил ей участвовать в операции, – и это все видели. Переживала за него, места не находила.

Спутника жизни у девушки не было. У капитана тоже не было. Но все равно – зачем ему такое счастье? Но свою сотрудницу Некрасов ценил. Невзирая на все сопутствующие недостатки, она была умна. Настолько умна, что порой диву давался. Несколько лет назад Светлана окончила школу милиции в Красноярске, вернулась в родной Качинск. Мечтала стать следователем, но как-то застряла в должности оперативника. Не сказать, что она украшала отдел, но свежесть в атмосферу вносила.

– Буба не объявлялся? – после долгой паузы спросил Андрей.

– Пропал, – выдавил Луговец. – Ищут пожарные, ищет милиция… Он, сволочь, точно на дно ушел. Знает, что мы все силы на его поиски бросим. Заляжет в какой-нибудь укромной норе, будет отлеживаться.

– Это не повод его не искать, – отрезал Некрасов. – Надо работать с осведомителями, пусть пашут, как рабы на галерах, – за что мы их от уголовного преследования отмазываем? Вадим, намек понял? Чей человечек нашептал нам про улицу Красных Партизан?

– Да понял я, – поморщился Сиротин. – Только объясни мне, бога ради, командир – какого хрена Буба станет шептать моему человечку, где он заляжет на дно? Это лежбище тайное, только Буба про него знает.

– А умничать, Вадим, будем в специально отведенное для этого время, – добавил Некрасов. – Давайте работать, товарищи. Мы же не позволим, чтобы мальчишка Полежаев погиб зря? Что по хате, в которой накрыли банду?

– В доме прописаны некие граждане, – встрепенулся Пантелей: Максимченко Иван Савельевич и Мария Ивановна. Мать и сын. Вернее, сын был прописан, пока не сел за убийство – а это событие произошло четыре года назад. Убийство – без отягчающих, оттого и не шлепнули. Под амнистию не попал, сидит дальше. Видимо, пересекся в лагере с Бубой или с кем-то из его корешей. Мария Ивановна уже два месяца находится на излечении в психбольнице, так что… Очень удобно, товарищ капитан. Местечко глуховатое, соседей нет – заложить некому. Если глаза на участке не мозолить, то можно долго отсиживаться.

– Понятно, – раздраженно отмахнулся Некрасов. – Отсюда ничего не вытянешь. Но молодец, Пантелей, быстро все разузнал. Слушай, парень, что за имя у тебя такое? – решил разрядить обстановку Андрей. – Старорежимное какое-то, сермяжное. Ты вроде не из староверов. Не обижаешься на родителей? Других имен в тот день не было?

– У меня не спросили, – фыркнул Пантелей. – Я бы им все сказал, что думаю по этому поводу. Вот зачем вы, товарищ капитан, об этом спросили? Любите соль на рану сыпать? Ну, прадед у меня Пантелей, и что? Мне и без того по жизни, знаете ли, не очень…

– Да нет, нормальные люди твои папка с мамкой, – заметил Ветлужный, не отрываясь от писанины. – Могли Пантелеймоном назвать – вот это точно хоть вешайся…

Сотрудники вяло улыбались. Светлана прикрыла рот рукой, чтобы, боже упаси, не заметили улыбку.

Через полчаса отдел опустел. Удалился даже Савелий Петрович, прихватив свои рукописи. Андрей пристально смотрел на карту Качинска, висящую перед ним на стене. На карте выделялись какие-то странные пометки карандашом – видимо, его предшественники искали клад. Каракули, в принципе, не мешали.

Три месяца он в этом городе, прибыл на новую должность из Воронежа – и всеми силами старался забыть тот, предыдущий, этап жизни. В нем было много тяжелого. Начальство не возражало – в Сибири традиционно не хватало опытных кадров. Три месяца в здешней катавасии – а такое ощущение, что живет здесь уже целую вечность…

Взгляд скользил по карте… Качинск располагался в 70 километрах от Красноярска, на Транссибе, здесь сходилось несколько железнодорожных веток. 70 тысяч душ, крупный промышленный центр. Добывающие и обрабатывающие предприятия – олово, магний, литий, свинцово-цинковые руды. В Качинском разрезе добывают бурый уголь марки 2Б – с самым низким содержанием серы и низкой зольностью. Текстильная фабрика, деревокомбинат, подшипниковый завод. Город разбросан по обширной местности, несмотря на сравнительно небольшую численность населения. Пригородные поселки, деревни – в каждом поселении свои предприятия. Аэропорт на отшибе, железнодорожный вокзал в северной части города. Нарядный центр – старые купеческие, новые здания, пусть и не такие пышные, но тоже основательные. Улица Ленина с горкомом и горсоветом, улица Малышева – с горисполкомом и городским отделом милиции. Стадион, несколько кинотеатров, домов культуры, сквер Героев Революции напротив площади Калинина. Запутанные улицы – Советская, Первомайская, Геологов, Ленинцев, почему-то Нефтяников. Приличные районы переходили в барачные кварталы, на окраинах – частный сектор. Севернее железной дороги – Нахаловка, рядом – Махновка (с той самой улицей Красных Партизан). Формально – Заречный и Ворошиловский районы, но кто об этом помнит? Частный сектор тянулся на многие километры, чередовался перелесками, пустырями, заброшенными складами и мастерскими. В этом городе сам черт ногу сломит!

Что-то было не так. Возникло неудобное ощущение, что дело банды Бубенцова больше, чем дело заурядной банды. С чего вдруг такое ощущение – поди разберись. Много думать – вредно, не то сейчас время на дворе, чтобы сидеть и думать. Черт знает что происходит в стране, преступность обнаглела, все катится неизвестно куда. В войну было проще. Тяжело, но все понятно: ты – здесь, враг – там. А сейчас враг где? Да он везде, нужно ходить и оглядываться…

Новостей не поступало – ни хороших, ни плохих. Надо дождаться утра, хоть немного отдохнуть. «Утро вечера дряннее» – как метко выражался старший лейтенант Сиротин. Андрей мрачно уставился на телефон, стоящий рядом. Средство связи хрупкое, покрыто сколами и трещинами, трубка обмотана изолентой. Видно, предшественник страдал больными нервами. Как же его звали? Капитан Лавочкин, погиб от подлой бандитской пули четыре месяца назад, еще до его появления в отделе… Подчиненные, ушедшие в «поле», не звонили. Знаем мы это поле! Давно уже дома, отдыхают от трудов праведных. День выдался трудный, накрыли целую банду…

Некрасов резко поднялся, осмотрел кабинет. За окном уже темнело – ничего себе, заработался… Он покинул здание, кивнув на прощание дежурному.

Воздух темнел, скрадывал звуки. Движение на улице Малышева еще сохранялось – неторопливо полз автотранспорт. Прохожих практически не было, все разбежались по домам. Дневная жара куда-то спала, дул прохладный ветерок. Во дворе горотдела стояло несколько машин. Дядя Степа помогал водителю доисторической «эмки» разобраться с суровым нравом двигателя: оба стояли у распахнутого капота легендарного автомобиля и задумчиво чесали затылки. Андрей помахал им, проходя мимо, – мол, долбайтесь на здоровье – и повернул за угол. Ощущение неких странностей не проходило. Паранойя? А на почве чего, скажите на милость? Он постоял на углу, свернул к торцу здания, вышел на аллею между кустами акации. Дом, в котором он проживал в ведомственной квартире, находился неподалеку, в глубине квартала, стоял на углу Журинской улицы и переулка Авиаторов. Удобно – район не самый бандитский и до работы добегал минут за восемь.

Постоянно озираться вошло в привычку. Андрей прошел по аллее, невольно ускоряя шаг. Женщина, идущая навстречу, передумала, отступила в тень. Дождалась, пока он пройдет, шмыгнула на аллею и припустила чуть ли не бегом. Все правильно делала: на лбу прохожего не написано, что именно он стережет ее покой…

Он шел дальше и чувствовал, что дискомфорт усиливается. Паранойя набирала обороты. Спина чесалась, скребло под лопаткой. Или дыма без огня все-таки не бывает? Табельный макаров в кобуре под пиджаком – по особому распоряжению подполковника Броницкого операм разрешалось всегда иметь при себе оружие. Выхватить и передернуть – секундное дело. И не стоит, видимо, игнорировать – Буба на свободе, он умный и мстительный, может отследить капитана уголовного розыска, обидевшего его славных парней…

Андрей обернулся – никого. Мрак сгущался, накрывал кусты акации, терялась в сумерках бегущая через сквер дорожка. Паранойя процветала. Бубе больше заняться нечем? Уходить ему надо, затаиться на дне, а не выслеживать по центру города капитана, всего лишь сделавшего свою работу…

Он повернул за угол, двинулся вдоль кованой ограды инфекционной больницы. И снова все повторилось! Натянулась, зачесалась кожа под лопаткой. Андрей добрался до угла, резко повернул за трансформаторную будку – и сразу оказался в мире удушливых аммиачных ароматов! Прижался к стене, стараясь не наступить на какую-нибудь зловонную мину, ждал…

Зацокали каблучки, приближалась женщина. Не много ли женщин на коротком отрезке? Он осторожно высунулся. За угол повернула и прошла мимо представительница прекрасного пола – среднего роста, в чем-то сером. Подробности фигуры и внешности съедал полумрак. Дама спешила, не смотрела по сторонам. Одета в серое, черная шляпка со светлой отгибающейся полоской, на ногах черные туфли. Она прижимала к груди сумочку – тоже черную. Дама спешила – видимо, задержалась на работе. Она не смотрела по сторонам, прошла мимо, и стук каблучков затих…

Андрей перевел дыхание. Расскажи кому-нибудь – обхохочутся. Женщина растворилась в сумраке, а он стоял и ждал. Но больше никто не прошел. Бормоча под нос вполне уместные слова, он выбрался из-за будки, заспешил домой.

И только свернул к себе во двор – снова началось! Чертовски неприятные ощущения. Однажды пулю можно схлопотать в затылок. Впрочем, есть ли повод переживать? Все равно не узнаешь, что тебя убили…

За ним определенно наблюдали. Паранойя паранойей, но нужно ведь и честь знать! Во дворе сновали какие-то тени, с детской площадки доносился сдавленный смех. Он дошел до своего подъезда – третьего по счету. На этот раз не оборачивался – незачем демонстрировать посторонним свою повышенную чувствительность. Заскрипела разболтанная тяжелая дверь, Андрей шагнул внутрь. Ладно, пуля в затылок пусть будет, но не сегодня… Что вообще это было? Кто может за ним следить?

Он жил на четвертом этаже пятиэтажного дома. Парадное просторное, круто вздымались лестничные пролеты. Огромные окна между этажами, широкие подоконники. В подъезде горел свет – не ярко, но все видно – спасибо добрым людям, имеющим отношение к городской энергетике!

Добрался до площадки между третьим и четвертым этажами. До собственной двери было уже рукой подать, когда внизу протяжно заскрипела дверь, кто-то вошел в подъезд. Словно кипятком ошпарило! Андрей застыл как вкопанный. В голове мелькнула паническая мысль: бежать домой, запереться, никому не открывать… Он одернул себя: а ну, отставить! Ты же боевой офицер! И неужели не хочется узнать, что происходит?

Кто-то поднимался по ступеням. Капитан взял себя в руки, извлек пистолет, снял флажок предохранителя и бесшумно оттянул затвор. Сел на широкий подоконник, закурил. Табельное оружие сунул под правое бедро: наставить на цель – дело секунды.

Сердце пронзительно билось. Незнакомец поднимался, держась за перила. Что-то позвякивало. Наконец возник рослый малый – детина лет тридцати со смутно знакомой простоватой физиономией. Он тащил сетку с двумя бутылками водки, кое-как завернутыми в газетку. Действительно, какой интерес с оной?

– Здорово! – радостно сообщил гражданин, ступая на площадку. – Как жизнь молодая?

– Продолжается, – сдержанно отозвался Некрасов.

Гражданин гоготнул, проследовал мимо, повернул на очередной пролет и продолжил подниматься, беззаботно насвистывая. Прошел мимо квартиры Некрасова, стал подниматься дальше, на последний этаж. Андрей внимательно слушал. Данного субъекта он пару раз видел – приходил к кому-то в гости. Субъект добрался до последней площадки, позвонил в дверь. Ему открыли, послышался дружный гогот: «Заходи, родной, о, да ты не один!»

Радостно попискивала женщина, одухотворенно матерился мужчина. Компания уже ждала гостя. Все в порядке, даже в Конституции написано, что трудящиеся имеют право на отдых после окончания рабочего дня…

Дверь закрылась, шум стал глуше. Андрей облегченно перевел дыхание, убрал ПМ в карман. Ну, ты сегодня просто в ударе, капитан! От баб шарахаешься, о «пролетариях» что попало думаешь…

Но жирные вопросы в голове остались, и он выждал еще несколько минут.

В подъезде было тихо. Квартиру в его отсутствие никто не посещал – хватило пары минут, чтобы это установить. Он блуждал по своему жилищу, проверял окна, и напряжение постепенно отпускало. Жилище небольшое – две комнаты, кухня, прихожая, но много ли требовалось одинокому мужчине?

Андрей бросил одежду на кровать, пару минут постоял у двери, слушал, потом покосился на телефонный аппарат, прежде чем войти в душ, – не зазвонит ли тревожной трелью? И наконец отправился мыться, на всякий случай оставив дверь приоткрытой. Облегчение навалилось, наконец-то по-настоящему расслабился. В доме горячая вода, стабильное электричество – все-таки что-то делается в этой стране…

Ноги еле волочились от усталости. Он кряхтел как старый дед, держался за ребро, которое насадил сегодня утром на штакетник. Звон в ушах прошел, но оставался какой-то подозрительный фон со щелчками. Горячий чай, вчерашняя картошка в сковородке, перекур у открытого окна, выходящего на глухие заросли позади дома… На столе в гостиной стояло фото в рамочке. Андрей сел напротив по заведенной традиции, долго и пристально смотрел на фотографию и мысленно разговаривал с ней – сообщал Анюте последние новости из своей жизни…

Он женился в июне 1941-го – жил тогда в Воронеже – на выпускнице государственного технологического института. Уже не мальчик, 24 года, но влюбился как желторотый пацан – с ума сходил по этой худенькой светловолосой барышне со смешливым личиком. Проявлял упорство – и добился взаимности. Загс, скромная свадьба, все как положено. Тогда и его родители были живы, и ее.

Анюта устроилась на работу в инженерное бюро, мечтала стать архитектором. Некрасов дослужился до лейтенанта рабоче-крестьянской милиции, стал старшим оперуполномоченным.

Проклятая война спутала планы – в одно мгновение все обрушилось. Родители Анюты, жившие в Ленинграде, выехать не успели, остались в осажденном городе, там и умерли от голода лютой зимой 42-го. В тот же год немцы оккупировали Воронеж. Активно работали подпольщики, взрывали комендатуры и склады, отправляли под откос эшелоны. Немцы в отместку расстреливали заложников из числа местного населения. Расстреляли и родителей Андрея – уже изрядно пожилых, малоподвижных. Как он мог помочь? Трагические новости дошли только в 43-м, когда немцев «вежливо» попросили с юга РСФСР. Сам Андрей воевал на Северо-Западном фронте, ставшем впоследствии Прибалтийским. Командовал разведвзводом, потом ротой полковой разведки, ходил в ближние тылы врага, порой – и в дальние рейды. Два ранения, контузия, даже побывал в плену – впрочем, до утра не задержался, бежал, убив охранников, но своим об этом ни словом не обмолвился, понимал, чем чревато.

Выжил, закончил войну в Бреслау, где опять схлопотал пулю в ногу и отправился в госпиталь. Берлин брали без него, жалко, но что поделать.

Вернулся в Воронеж, где его ждала Анюта! Полгода она провела в эвакуации, потом вернулась в их общую квартиру, а к весне 45-го и Андрей подтянулся. Пару лет прихрамывал, но упорные тренировки дали результат – избавился от чертовой колченогости…

Любовь не угасла. Через многое прошли, многое потеряли. Уже без юношеского задора, без оглушительных планов на жизнь – но жили, строили маленькую семью. Анюта промерзла как-то в эвакуации и не могла иметь детей. Врачи это точно установили и огласили супругам неутешительный вывод. «Ничего, родная, прорвемся, – грустно улыбался Некрасов. – Вот встанем покрепче на ноги – возьмем ребенка из дома малютки». Но долго тянули с этим делом…

Шли годы. Анюту назначили старшей группы в проектном бюро, Андрей возглавил районный отдел уголовного розыска. Амнистию еще не объявили, но преступность и в те годы никуда не делась. Анюту убили весной 1953 года, когда вечером она возвращалась на электричке от подруги. Вагон практически был пуст, подошли двое, ударили ножом и сбежали с украденной сумочкой… Могли бы спасти, но перегон длинный, на помощь никто не пришел. Анюта ползла к выходу, оставляя за собой кровавую дорожку, но силы иссякли уже в тамбуре…

Некрасов словно окаменел. Для него жизнь закончилась. Преступников не нашли – их видели мельком и далеко. Он взял отпуск, запил. Насилу как-то собрался, вышел на работу. Но все валилось из рук, просто не хотелось жить… Продержался полгода, снова срыв – за шиворот вытаскивал себя из болота. Но все в этом городе было не так, все напоминало о прежней счастливой жизни… Он выл, как волк на луну, все валилось из рук. Когда начальство предложило вариант перевода, даже не стал задумываться. Сибирь, не Сибирь, какая разница? Чем хуже, тем лучше…

Мало-помалу Андрей приходил в себя, учился заново жить. С головой уходил в работу, ни о какой личной жизни даже не думал. 5 марта 1953 года скончался товарищ Сталин – великий вождь и отец народов. Страна погрузилась в глухую растерянность. Как жить без указующего перста? В этот знаменательный день Некрасов тоже был потерян. Не сказать, что остался без рук, без головы, но пребывал в некотором замешательстве. И вместе с тем испытывал некое постыдное облегчение на душе. Нет, он знал, что Сталин великий человек, многое сделал для страны, ничуть не сомневался в верности выбранного страной курса. Но облегчение все же было. И предательская мысль: хуже не будет. Анализировал свои ощущения, не мог понять, откуда все это. Но что было, то было…

И уже в том же месяце стали сворачивать «дело врачей», по которому людей преследовали не один год. Заговор всесоюзного значения – подлые врачи-убийцы, работающие на западные спецслужбы, отравили товарища Жданова, товарища Щербакова! Именно они хотели отравить советских военачальников – товарищей Василевского, Говорова. Но бдительные органы пресекли эти попытки – а также многие другие! Людей выпускали, даже кое-кого возвращали из лагерей. О том, что дела сфальсифицированы, объявлялось даже на официальном уровне! Сворачивали дела так называемых космополитов, поклоняющихся западной культуре и западному образу жизни. Тоже оказалось, что ничего такого не было, а если и было, то по мелочам. Лаврентий Берия стал министром МВД. А также первым заместителем главы Совмина. Именно с подачи Берии 27 марта Президиум Верховного Совета объявил всесоюзную амнистию. Освобождению подлежали 1 миллион триста тысяч заключенных: осужденных на сроки менее пяти лет, за хозяйственные преступления, мелкие уголовные – хулиганство, кражу. Освобождались мужчины старше 55 лет, женщины – старше 50, а также беременные, те, у кого были дети до 10 лет. Политических амнистий было мало – по 58-й давали больше пяти лет. Но выходили и они – неизлечимо больные, достигшие означенного возраста…

«Музыка» играла недолго: в июне арестовали Берию, объявив очередным врагом народа. Кто бы мог подумать – столько лет притворялся верным проводником идей, занимал самые высокие посты, на которых добился ощутимых результатов, создал с нуля атомную промышленность и атомную бомбу… А конец как обычно – враг народа, приговор, расстрел. Берию расстреляли в декабре 53-го. Никита Сергеевич Хрущев уже три месяца занимал должность Первого секретаря ЦК КПСС, то есть являлся первым лицом в государстве. Сколько их было, начиная с Троцкого, Зиновьева и Каменева: Блюхер, Тухачевский, Ягода, Ежов… Верные ленинцы, пламенные борцы за дело коммунистической партии; люди, с которых надо брать пример, – и вдруг – самые настоящие враги, подлые контрреволюционеры, только прикидывающиеся верными ленинцами! Порой возникали странные мысли: не умри от болезней и прочих «не политических» причин товарищи Фрунзе, Дзержинский, Киров, Орджоникидзе, Свердлов, Луначарский – их бы тоже со временем объявили врагами. Но кто же тогда стоял у истоков русской революции? Товарищ Сталин?

Амнистия, объявленная Берией, продолжалась и при Хрущеве. Основная масса уголовного сброда вышла в первые же месяцы. Волна преступности накрыла страну. Убийства, кражи, грабежи, изнасилования… Женщин насиловали прямо на улице, на глазах у граждан, случались нападения на поезда – пассажирок вытаскивали на улицу, тащили в лес или насиловали прямо в вагонах, на глазах у пассажиров. Зэки, выбравшиеся на волю, ненасытны. Вдвое выросла статистика по убийствам и грабежам. Милиция не справлялась, порой откровенно расписывалась в собственном бессилии. Убивали и милиционеров – с особым садизмом и цинизмом.

Через Качинск шли поезда на Красноярск. Многие амнистированные ехали дальше – вся страна к твоим ногам, гуляй – не хочу. Но многие оседали в Качинске, находили себе прибежище, присматривались, начинали промышлять. В рядах милиции царил полный беспорядок, не хватало опытных кадров, не хватало транспорта, не хватало буквально всего. Про зарплату и говорить нечего. Оклад Некрасова составлял 750 рублей – да рабочие на заводе получали больше! Выдавались пайки, курево, но этого тоже не хватало, и качество продуктов постоянно ухудшалось…

Лицам, осужденным за разбой, ворам-рецидивистам амнистия не полагалась, однако выходили, и даже массово.

За что сидели? Да за что угодно! За хищение личной собственности граждан, социалистической собственности, за хулиганство, изнасилование, незаконное хранение оружия, за нарушение закона о паспортизации, должностные, экономические преступления… Порой возникала мысль: зачем все это? Если это не вредительство на высшем уровне, то что тогда вредительство? Прокрутить обратно уже невозможно, дело сделали. Милицию обвиняли в безалаберности, в попустительстве преступникам – при этом не предпринимали никаких шагов, чтобы ее усилить, насытить полноценными кадрами. Финансирование шло мизерное. Понять руководство ГУЛАГа как раз можно: труд заключенных становился нерентабельным, уходили огромные средства, чтобы содержать эту массу народа. Заключенные не подчинялись руководству колоний, бунтовали, во многих ИТЛ ситуация буквально выходила из-под контроля. При этом политзаключенных практически не выпускали – эти тихие «контрики» должны были сидеть, отбывать заслуженное наказание. Их вина куда значительнее вины убийц и грабителей – представителей социально близкого класса…

Высказывать крамольные мысли было не принято – иначе самого обвинят в контрреволюционной деятельности и антисоветской агитации…

Сотрудники милиции терпели, стиснув зубы, старались не задумываться и делали свое дело…