Андрей присутствовал на предварительном допросе Анны. Она сидела, ссутулившись, потрясенно смотрела в стол, сжимала кулачки между коленями. Мир перевернулся для нее – и уже не в первый раз. Но привыкнуть было невозможно. Допрос вел следователь Третьяков – нормальный, в принципе, мужик, но больно уж исполнительный, когда речь касалась приказов Броницкого.

В глазах у Анны стояли слезы, она смотрела куда-то сквозь предметы и пространство.

– Итак, что можете сказать в связи с произошедшим, Анна Викторовна? – как-то чересчур ласково и издалека начал следователь.

– Мой муж, Дмитрий Сергеевич, ни в чем не виноват… – зашептала Анна, глотая слезы. – Прошу вас, поверьте, это чистая правда… Он наивный, чистой души человек, не способный причинить никому зла… Он против любого насилия… Господи всесильный, я не представляю, как он теперь будет жить один, он же не выживет, не сможет… Вы не понимаете, с ним рядом постоянно должен кто-то находиться… Он же даже до магазина самостоятельно не дойдет… А ему с каждым месяцем становится все хуже…

– А вы, Анна Викторовна, – вкрадчиво говорил Третьяков. – Тоже против любого насилия?

– Да, наверное… Я не знаю… – задрожала нижняя губа, на которой еще оставались следы помады. – Вы не представляете, как это невыносимо – ждать любимого человека пятнадцать лет, зная, что он не совершал ничего противозаконного… Я просто летала от счастья, когда он вернулся… Но зарплата маленькая, я постоянно должна была находиться рядом, ухаживать… Снова возвращались отчаяние, безысходность, какая-то злость… Я понятия не имела, кто его посадил, правда… Он сам не говорил, а зачем я буду об этом спрашивать? Что бы я могла сделать?

Но потом появился Николай Ветренко…

Я его уже знала по рассказам Димы: вместе сидели, вор, из блатных, но хороший, как ни странно, человек… правда, не ко всем. Дмитрий помог ему в колонии… но это долгая история… Он поджидал меня на остановке, подошел, представился… Мы с ним долго разговаривали… Он сказал, что знает тех людей, которые причинили Диме боль. Четверо из них – из нашего города… Мне он ничего такого не предлагал, но потом, когда я ему полностью исповедовалась, выплакала ему все слезы…

– Минуточку, Анна Викторовна, – перебил следователь. – То есть вы не отрицаете, что вступили в преступный сговор с гражданином Ветренко?

– Да… наверное… я не знаю… Мы кое-что планировали, я дала свое согласие, добывала для него информацию через паспортный стол, помогла устроиться на работу через Серафиму Павловну по фальшивым документам… Да, помогала, не отрицаю, туда вписать… А деньги за работу он передавал – даже не знаю кому, Николай не говорил, но он уже завел в нашем городе сомнительные связи… Боже правый, я просила его не убивать, не брать грех на душу, ведь нельзя убивать людей… Можно ведь как-то по-другому – ну, побить немного или пригрозить, чтобы они сами пришли в органы и сознались в своих преступлениях… Я, наверное, была чересчур наивна… Он обещал, но мне показалось, что как-то неуверенно… Потом ходили слухи, что в Качинске убивают людей – тех самых… Что я могла поделать? Снова с ним встретилась, просто умоляла, чтобы он прекратил убивать невиновных людей, и буквально вытянула из него обещание…

Она бормотала, изливала душу. Андрей сидел в углу, слушал. Преступная группа была налицо. Более того, Анна вполне могла принимать решения. Встретились два умных, одержимых местью человека… Ведь не только Стилет наблюдал за работой милиции! Вспомнилось вдруг, как вечером шел домой и спина чесалась. Шагнул за трансформаторную будку – мимо пробежала какая-то женщина, цокая каблучками. Черная шляпка со светло-серой окаемкой, черные туфельки… Единственный раз, когда он был в квартире у Поляковых, Андрей видел на вешалке аналогичную шляпку, видел черные туфельки на полке для обуви. И ведь даже не связались в голове эти вещи!

– Хорошо, Анна Викторовна, – беззлобно сказал Третьяков. – Теперь давайте все по порядку и через протокол. Не возражаете? Или вам нужно время, чтобы отдохнуть?

Андрей не выдержал, выбрался из своего сумрачного угла и двинулся к выходу.

Стилет сидел на прикрученном к полу табурете, что-то мурлыкал себе под нос и выдирал заусенцы из-под ногтей. Запястья были скованы наручниками. Стилет? Или все-таки дядя Степа? У входа застыл сержант с каменным лицом, за дверью – еще двое. Андрей устроился за казенным столом, раскрыл папку с бланками допросов.

– Ба, Андрей Николаевич! – обрадовался арестант. – Рад приветствовать. Как житье-бытье?

– Прекращай! – поморщился Андрей. – Выключай дядю Степу. Давай, говори, кто ты сам на самом деле.

– Без базара, начальник, – хищно оскалился Стилет. – Теперь это был совсем другой человек – циничный, непредсказуемый. Глаза смотрели тяжело, в самую душу. Кровь застыла бы в жилах от такого взгляда у нормального человека. Но это у нормального…

Андрей подумал и закрыл папку.

– Пока без протокола, согласен?

Стилет ничего на это не ответил.

– Давай сначала о делах скорбных. Бубу на хрена нам сдал, а потом самого замочил?

– А ты не догадался? – усмехнулся Стилет. – Ладно, слушай. Буба с нами на зоне сидел, освободился пару лет назад. Не по амнистии – срок подошел. Сам он из Канска, перебрался в эти палестины, ватагу себе сколотил. Пацанчик его видел, как я отъезжал от горотдела на ментовском «козлике», и Бубе нашептал – тот, конечно, страшно удивился. Подловил меня на базаре: что за хрень, говорит, Стилет? А мне, сам понимаешь, вот вообще эти встречи не в жилу. Денег захотел Буба – за молчание, так сказать. Ну и подписал себе… Про Шило я уже знал – осведомителя твоего, Сиротина. Где Буба базируется – тоже. Ну и нашептал Шилу, чтобы ментам скинул. А про меня – ни звука. Шило и доложил твоему Вадиму… А вы, блин, даже дело до конца довести не смогли. Пришлось по своим человечкам узнавать, где Буба затихарился. Ну, ты уже понял, я за эти месяцы неплохо вжился в местную блатную среду. А почему нет? День баранку крутишь – день отдыхаешь. Время есть… Двое даже узнали меня по старым делам, представляешь? Ну, пришлось их малость того, чтобы не болтали… Кстати, ты их не найдешь. О чем это я? Да. С Бубой все понятно? А с Шила что взять? Время бы прошло – и начал бы трещать обо мне на каждом углу…

– Понятно. А что с Фальцетом?

– Да та же хрень, считай. Спалил меня твой Фальцет. Он с одним из пацанчиков Горына терся, а тот меня видел, когда я Горыну про Сохатого лапшу вешал. Уж ума не приложу, как Фальцет меня выследил – ушлый был крендель. Что-то, видать, заподозрил, сложил два и два… Подозрения к делу, конечно, не пришьешь, но настучит ведь тебе, и мне плохо будет. На базаре его пырнуть хотел, где он ящики ворочает, да понял все Фальцет, сбежал. Вот тут его мандраж, походу, и схватил. Таиться начал, забрался в глушь, оттуда, видимо, с тобой и связался. Я всю голову сломал, как бы на Фальцета выйти, а тут вы сами с этой своей… Ну, понял, – холодно засмеялся Стилет.

– А Сохатого с Горыном на хрена столкнул? Только давай без «закон и порядок».

– Да вертел я твой закон, начальник, мне и понятий больше чем достаточно. Знаешь, мыслишка была – поглубже осесть в этом городе. Понравился он мне. Как-то не рассчитывал, что вы так быстро меня вычислите. Были планы уволиться из вашего горотдела, провернуть пару дел – а если уж совсем припрет, то в Крым – погреть больные косточки… Оперативный простор себе расчищал, так понятнее? А то много желающих поживиться стало, а городок-то маленький…

– Животных любишь, Стилет?

– А, ты про этого завгара? Люблю, начальник, не поверишь, очень люблю. Животные – они ведь не люди, ни в чем не виноваты. Но дело даже не в том, начальник, что я животных люблю, а в том, что они меня любят. Уж не знаю, за что такая честь, надо бы у специалистов поспрашивать. Веришь, за всю жизнь ни одна сука не укусила!

– Ладно, Стилет, с этим разобрались. Теперь давай за лирику.

– Э, нет, начальник, за лирику я с тобой базарить не буду. – Глаза арестанта снова похолодели, сделались колючими.

– А что так? – удивился Андрей.

– Бабу свою зови. Как ее там… Светлану Анатольевну. Ей скажу. А тебе не буду.

Андрей нахмурился, замешкался.

– Да не бойся, начальник, – усмехнулся Стилет. – Не трону твою бабенку. Моряк ребенка не обидит, так сказать.

Утро следующего дня выдалось пасмурным, туманным. Сотрудники где-то прохлаждались (хотя приказа расслабиться не поступало). Светлана сидела за своим столом в каком-то грустном оцепенении, смотрела в окно. Вздрогнула на стук двери, повернула голову. Смерила начальника пустым взглядом. Куда уж тут – обнять, поцеловать… Андрей придвинул стул, сел рядом, тоже не стал здороваться. Ночь провели порознь, Светлана вечером просто испарилась – и это был тревожный звоночек.

– Поговорила со Стилетом?

– Да.

– Рассказывай.

Светлана помешкала – с чего начать.

– Николай Ветренко – весьма своеобразный человек. – Она говорила как-то тяжело, не глядя собеседнику в глаза. – Его ожидало бы большое будущее, не свяжись в детстве не с той компанией и не встань на блатную дорожку. Замечательный лицедей. Может сыграть не только дядю Степу, но кого угодно, хоть профессора. Но недолго, ведь знаний-то нет… А еще у него своя философия, верит в какую-то мистику, предопределенность. По его словам, перед встречей с Поляковым в лагере пребывал в глухой моральной яме, терзался вопросами, на которые не мог найти ответа. Зачем он вообще нужен? Кто он такой? Заключенные его боялись, но радости с этого – никакой: сидеть – хрен знает сколько, перспектив – ноль. Такое, кстати, случается, я даже знала парочку таких «философов», копателей в себе. К Полякову поначалу тоже относился пренебрежительно, даже шпынял, как другие. Однажды того крепко избили – но утром встал вместе со всеми, улыбался чему-то. Потом от надзирателей летело – кто-то в тумбочку Полякову тухлые яйца подложил. А он продолжал улыбаться. Тускло, но старался. Опять получил перед отбоем – утром шатался, но стоял в строю. Любопытно стало, что за кекс такой? В чем его сила? Ведь нет никакой силы – задохлик-интеллигент, сразу видно. Поговорили. Поляков рассказывал о своей свободе – не о той, что вокруг, а о той, что внутри. И он будет жить, пока есть в нем эта свобода, поэтому, в принципе, безразлично, кто его бьет и что заставляют делать. Приводил примеры из литературы – из Достоевского, Дефо, Сервантеса… Стилету стало интересно. А Поляков так рассказывал – заслушаешься. Пригрозил блатным: кто тронет этого парня – убью.

Эти поучительные беседы у них продолжались годами – о свободе, справедливости. У блатных свои понятия об этих категориях, но как-то нашли точки соприкосновения. Стилет почувствовал себя другим человеком. По его словам, Поляков воткнул в него стержень, сделал из него личность, дал стимул жить дальше, ждать свободы. А доля зэка – это, знаешь ли, многое значит. Ну, естественно, рассуждали не только о высоких материях, но и о земных делах. Поляков рассказывал, как и кто его посадил, – безо всяких, конечно, задних мыслей; Стилет мотал на ус, запоминал. Однажды поклялся сам себе – отомстит за Полякова.

Лет через восемь Стилет считал Полякова своим учителем – именно тем, кто сделал заново из него человека. Спас его – не физически, а духовно. Поэтому отомстить за него – его долг.

Светлана помолчала, потом продолжила:

– В общем, Стилет по гроб жизни обязан Полякову. Он это вбил себе в голову – а тут и амнистия подошла. Как прощались, не знаю, он эту трепетную тему опустил. Освободился через месяц. Выкопал золотишко, когда-то припрятанное, поехал в Красноярск. Узнал, что Поляковы перебрались в Качинск – отправился за ними. Кантовался в частном секторе, встретился с Анной… Тебя еще тут даже не было, а Стилет уже изучал обстановку, присматривался к будущим жертвам… Дальше все понятно – сговор с Анной, липовые ксивы. Тандем с Анной получился весьма эффективным, к тому же у Стилета была прекрасная возможность контролировать действия милиции… Ты в курсе, что Анна выставила ему условие: не убивать невиновных?

– Да.

– Ты способен понять, что пережила эта женщина? – Светлана пытливо уставилась ему в глаза.

– Не больше, чем пережил Поляков, – буркнул Андрей. – Однако Дмитрий Сергеевич не планировал никого наказывать, тем более убивать.

– За него это сделал другой, – медленно произнесла Светлана. – Тень, которую он создал себе в лагере…

– Другие, – поправил Некрасов. – Анна Полякова многое пережила, не спорю, не дай бог кому оказаться на ее месте. Но она несет свою долю ответственности. Да, не хотела, чтобы Стилет убивал, – но почему же он тогда УБИВАЛ? – Андрей сделал акцент на последнем слове.

– А как же теперь Поляков? – тихо спросила Светлана. – Анну, может, и не расстреляют, но получит внушительный срок. Поляков не выживет.

– Не знаю, – буркнул Некрасов. – Я должен это знать? У Полякова есть отец, мачеха… Ты к чему сейчас клонишь? Предлагаешь отпустить Анну? Посадить ее в машину и отвезти до ближайшей границы?

Светлана молчала. Становилось невыносимо тягостно. Никогда еще капитану Некрасову не было так муторно на душе – не считая того дня, когда умерла его Анюта. Но он считал, что поступает правильно. В подобных ситуациях надо ломать себя через колено.

Светлана поднялась, подошла к окну.

– Почему Стилет захотел говорить с тобой? – спросил Андрей.

– Он сказал, что я баба, я пойму.

– Ты поняла?

– Да…

Опять неловко молчали. Хоть бы кто-нибудь вошел!

– Снова Дмитрий Поляков пришел… – как-то заторможенно проговорила Светлана. – Вчера приходил, сегодня опять пришел… Ему сказали, что свидания не положены, но он все равно приходит. Наверное, на автобусе приезжает, заходит в арку и стоит у зарешеченных подвальных окон, смотрит на них… Там архив, а камеры с обратной стороны здания, но он об этом не знает. Раз решетки, значит, камеры… Он хочет увидеть свою жену. Но ее там все равно нет, Анну рано утром увезли в красноярский СИЗО – как и Стилета…

Андрей вышел покурить на крыльцо. Несколько минут назад он разговаривал с Броницким. Юрий Алексеевич тоже делал вид, что его ничего не гложет. Дмитрий Поляков по-прежнему был здесь. Он стоял недалеко от арки, рядом с окнами архива, смотрел в их мутные стекла. Ему было тяжело стоять на ногах, он часто менял позы, но это не помогало. Согбенная несуразная фигура инвалида привлекала внимание – проходящие мимо сотрудники озирались. Но никто не подходил, ничего не спрашивал. Некрасов тоже не подошел – несколько раз порывался, но так и не решился. У него не было нужных слов для этого человека. А разводить сопли… это пусть другие разводят.

У Дмитрия Сергеевича больше не осталось сил, он тяжело вздохнул, повернулся и заковылял в арку. Прошел через нее и пропал из поля зрения.

Едва он скрылся, отворилась дверь, и из горотдела вышел Сумин. Видимо, стоял у окна в вестибюле, ждал, пока удалится Поляков.

– Ага, вы здесь, товарищ Некрасов, – констатировал он. – Ну что ж, на ловца, как говорится… Можно вас поздравить, дело закрыто? Вы оказались не настолько безнадежны, как представлялись. Надеюсь, дальше без глупостей и уймете наконец своего Сиротина, пока он вас всех не потопил?

Андрей молчал. Неужели так никогда и не врежет этому типу в ухо?

– Молчите – значит, соглашаетесь, – констатировал Сумин. – Смотрите, мы можем пересмотреть нашу договоренность, и Дмитрий Поляков окажется вовлеченным в этот заговор. Вам же этого не хочется? Убийца пойман – настоящий, заметьте, убийца. Сообщница также изобличена – вы же не станете утверждать, что гражданка Полякова непричастна? Ее мужа посадили справедливо – нечего было агитировать против советской власти. Потерпевшие – герои, до последнего выполнили свой долг и погибли от рук подонка, который решил отомстить за заслуженную посадку Полякова. Смотрите, ничего не перепутайте. Не стану напоминать об ответственности за отклонение от этой версии. Удачного вечера, товарищ Некрасов.

Он собрался, было, протянуть руку, но передумал – догадался, что Некрасов ее не пожмет. Распахнул тяжелую дверь и растворился в здании.

В отделе в этот час собрались все, даже Пантелей приковылял с перебинтованной рукой. «Парень из песочницы» был бледен, но держался молодцом. Говорить ему не хотелось, как и всем остальным. Сиротин по традиции смотрел волком. Ветлужный и Светлана прятали глаза. Ком застрял в горле – и, похоже, не только у него. Атмосфера угнетала.

– Да, – пошевелился Пантелей. – Забавная новость. Я теперь особенно не ходок, зато голова заработала лучше. Позвонил в комиссию по трудовым кадрам горисполкома – к ним, оказывается, стекаются сведения обо всех командировочных. Почему я этого раньше не сделал? И не подсказал никто… В общем, был такой командировочный – Юрий Михайлович Никифоров. Прибыл на комбинат «Красный рудокоп» – это в Зареченском, я как раз туда еще не добрался. Проживал на Малютинских дачах за Сухим Логом – я туда тоже не добрался… Покинул наш город через два дня после того, как мы его опрашивали, отбыл в свою родную Читу… Обычный командировочный, вполне добропорядочный человек…

Новость была забавная, но не хотелось даже ухмыляться.

– Хорошо, Пантелей, спасибо, – вздохнул Андрей. – Ты, вообще, чего приперся? Иди лечись, и дай тебе бог здоровья.

– Я попозже, товарищ капитан. – Пантелей как-то смутился. – Посижу еще, вы же сидите…

Атмосфера в отделе ухудшалась с каждой минутой. Но никто не вставал, не рвался на выход.

– Дело закрыто, товарищи офицеры, – объявил Некрасов. – Мы во всем разобрались. Всем спасибо, особенно Светлане Анатольевне, внесшей основную лепту в наше расследование. Никого не задерживаю, можете идти. Утром жду на рабочем месте.

Никто не шевелился. Светлана повернула голову, уставилась пронзительно на своего начальника. Но что он мог исправить? Принципами не поступаются. Она смотрела тяжело, как-то пугающе, и он чувствовал, как между ними вырастает стена – глухая, отчуждающая…

Это было невыносимо. Андрей поднялся и вышел за дверь…