Утро в отделе выдалось странным. О том, что Некрасов потерял осведомителя, а сам получил по голове, знали все. О том, что Некрасов провел ночь со Светланой, не знал никто, но что-то начинали подозревать: между ними так и искрило… Вопросы пока не задавали, присматривались.

– Голова обвязана, кровь на рукаве… – тихо и фальшиво напевал Пантелей.

– След кровавый стелется по сырой траве… – еле слышно вторил Сиротин и вдруг громко спросил: – Слушай, командир, а ты почему на работе?

– Иначе нельзя, – огрызнулся Некрасов.

Ответ был всеобъемлющим. Возвращалось пакостное состояние, стреляло в затылке, и в ногах ощущалась предательская дрожь. Он сидел за столом, стараясь не делать поворотов головой. Светлана перестала притворяться, что они незнакомы, и поглядывала на него с тревогой. Подошел сердобольный Ветлужный, поставил на стол стакан воды, рядом положил две таблетки аспирина.

– Выпейте, Андрей Николаевич, не бойтесь, это не цианистый калий.

– Спасибо, Савелий Петрович, вы так любезны… – ответил Андрей и невольно задумался, что хуже – когда тебя в чем-то подозревают или когда жалеют?

– Сумин заходил с утра пораньше, – поставил в известность Сиротин. – Хотел узнать, как ты выполняешь его поучения. Ты же выполняешь его поучения?

– Из штанов выпрыгиваю, – проворчал Андрей.

– Мы тоже так подумали. Хотели послать, но без твоего разрешения не решились. Он в курсе, что тебя вчера приложили кирпичом, но нам всем показалось, что ему на это глубоко плевать.

– Может, о чем-то более приятном поговорим? – предложила Светлана.

– Например? – проскрипел Некрасов.

– Например, о том, что я пересеклась в коридоре с Левенбуком. Борис Михайлович уверен, что Фальцета убили тем же стилетом. И почерк нанесения удара схож с предыдущими.

– Эта новость приятная? – удивился Андрей.

– В сравнении с новостями о Сумине – да, – решительно тряхнула головой Светлана. – Во всяком случае, эта новость не плодит новые сущности. Мы по-прежнему ищем одного человека.

Отдел помалкивал, переваривал известие.

– Вашу-то мать… – Андрей стиснул руками виски. Потом осторожно поднял голову: – Объясните мне кто-нибудь… – Говорить приходилось тоже с трудом. – Откуда убийца узнал, что я поеду на встречу с Фальцетом?

Наступило угрюмое молчание. Сиротин смотрел на капитана тяжело, не моргая. Он больше не шутил, снова замыкнулся в себе. Ветлужный, опустив голову, перебирал бумажки. Светлана переводила взгляд с одного на другого. Ей не нравилось то, что пришло в голову, и она мысленно ругала себя. Но пришло, куда теперь деваться?

– Да это легкотня, товарищ капитан, – бодро заявил Пантелей. – Убийца не знал, что вы встречаетесь с Фальцетом, это просто совпадение. Фальцет прятался на Кабельной, так как знал, что где-то облажался и теперь на метке у убийцы, а тот его просто выследил в малолюдном районе и прирезал. А то, что вы там оказались в то же время… ну что ж, бывает.

– Бывает… – эхом отозвалась Светлана и опустила глаза.

– Да, возможно, – допустил Некрасов. Он помолчал минуту, обвел глазами присутствующих и сказал: – Нужно ехать на зону, где сидел Поляков. Уверен, там найдем зацепку. В противном случае будем дальше переливать из пустого в порожнее – чем и занимаемся уже две недели.

– Но Броницкий… – начала Светлана.

– Повторяю, – жестко сказал капитан. – Нужно ехать на зону, где сидел Поляков. Иначе это никогда не кончится. Отправлюсь сам. – Он начал тяжело подниматься. – Пойду уламывать Броницкого. Каретникова, ты со мной – может, хоть тебя он послушает…

На лестничной площадке между этажами Андрей остановил Светлану.

– Говори. О чем подумала? Я же видел.

Светлана поежилась, опустила глаза.

– Андрей, мне противно об этом думать…

– Говори!

– Ты сегодня задержался, понятно, причина уважительная… Я домой забежала, но все равно пришла раньше тебя… – Она усиленно отводила глаза. – Узнала, что вчера, когда мы с тобой на Кабельную поехали, Сиротин куда-то отлучался из отдела. Пантелею сказал, что по делам – вроде засветился нужный нам Стилет. Часа через полтора вернулся, сообщил, что ничего не выяснил, посидел немного и домой ушел… Еще Савелий Петрович отлучался. Сказал, что позвонить надо по личным делам, мелочь в кармане перебрал и вышел. Примерно минут через двадцать вернулся и сел на свое место как ни в чем не бывало.

– Позвонить? У него же телефон под рукой.

– Ну, ты же знаешь Ветлужного – принципиальный, когда не надо. Нельзя использовать служебный телефон для личных разговоров.

– Ну да, конечно… Пантелей хоть никуда не отлучался?

– Нет, – помотала головой Светлана.

– Ясно, – усмехнулся Некрасов, – Пантелей тебе об этом и рассказал. Вот же неугомонный, и когда успокоится? Всех готов заподозрить…

– Послушай… – Светлана колебалась. – Убийца мог тебя убить – ему это ничего не стоило. Но не стал, просто треснул по голове, убирая препятствие в твоем лице. Пистолет не забрал, удостоверение тоже. Меня он также мог убить… Андрей, противно об этом думать, но невольно начинаешь задумываться…

– Ладно, потом обмозгуем. Пойдем к Броницкому.

Он сделал шаг, закружилась голова – и чуть не покатился с лестницы! Вцепился в перила двумя руками, кровь отхлынула от лица. Светлана испуганно схватила его за плечо. На лестнице, слава богу, было пусто – никто не видел его позора.

– Спокойно, Маша… – пробормотал Андрей.

– Почему Маша? Какая Маша? – Светлана не на шутку перепугалась – этого ей еще не хватало!

– Спокойно, Маша, я Дубровский… – выдавил Андрей, и она облегченно вздохнула. – Дай минутку передохнуть. Нет, сегодня я не боец, давай-ка ты сама к Броницкому, уговаривай его, приводи аргументы… А я обратно в отдел.

– Хорошо… Ты точно не покатишься с лестницы?

– Да иди уж…

Держась за стенку, ловя на себе сочувственные взгляды, Некрасов вернулся в отдел, сел на свое место. Пантелей смотрел на него с каким-то тихим перепугом. Все молчали, видно, видок у капитана был аховский.

– Савелий Петрович, тащи свой цианид, – просипел он. – Маловато оказалось, не забирает…

Ветлужный услужливо поднес таблетки, воду.

В состоянии покоя становилось легче. Идти в медпункт страшно не хотелось – что хорошего могут сказать эти люди в белых халатах?

Светлана вернулась минут через двадцать – с большими, исполненными театрального ужаса глазами. Ей в затылок дышал уполномоченный Сумин, невозмутимый, как сфинкс. «Это не я его привела! – выразительно вещала мордашка Светланы. – Он сам прицепился!» Она бочком пробралась на свое место.

Уполномоченный приблизился к столу Некрасова, поискал глазами свободный стул, придвинул его.

– Доброе утро, товарищ Некрасов.

– Оно не доброе, – проворчал Андрей.

– Да, я вижу. – По губам особиста поползла злая усмешка. – Но некогда болеть, Андрей Николаевич. Есть что доложить по нашему делу?

Уже по нашему? От души хотелось выругаться. А лучше встать и двинуть кулаком промеж насмешливых глаз. Но это – тот же приговор. Особист смотрел с усмешкой, но в глубине въедливых глаз мерцала тревога и как бы даже опаска. «Они уже не те, – начал успокаивать себя Андрей. – Это в 37-м перед ними по струнке ходили, никто перечить не смел…»

– Работаем, товарищ уполномоченный.

– Понятно, – кивнул Сумин. – Дежурная отговорка. Я слышал, у вас осведомителя убили. Прямо перед вашим появлением. И пальцем не пошевелили, чтобы это предотвратить.

– Сожалеем, товарищ уполномоченный… – Ох, как чесались кулаки под столом! – Осведомителя убили до того, как мы приехали. Вот если бы мы знали, что его убьют, приехали бы раньше.

– Вы издеваетесь? – прищурился Сумин. – Может, не хотели об этом знать, Некрасов? Может, вы слишком заняты были, чтобы ценного информатора защитить? Складывается ощущение, что вы не больно-то торопитесь завершить дело. А что касается вас, старший лейтенант Каретникова, – уполномоченный повернулся к Светлане, – то до меня дошли сведения, что у вас складываются весьма странные отношения с семьей Поляковых. Вы ходите к ним в гости, покупаете конфеты…

Светлана смутилась. Информация насчет конфет – это высший пилотаж. Такую въедливость в плане сыска – да на нужное бы дело!

Некрасов стиснул кулаки под столом. Боль пульсировала в голове, темнело в глазах.

– Это часть оперативно-разыскных мероприятий, товарищ Сумин, – нашлась Светлана. – Проводились беседы в интересах дела.

– С конфетами?

Дались ему эти конфеты!

– С конфетами, – кивнула Светлана. – Все работают по-разному, товарищ Сумин. Одни предпочитают серые стены, конвоира за спиной, яркий свет в лицо, другие – доверительные беседы в домашней обстановке за чашкой чая. Уверяю вас, лучше срабатывает последнее.

Она рисковала. Сумин разглядывал строптивую работницу с пристальным вниманием.

– И что же вы выяснили у Поляковых?

– Работаем, товарищ уполномоченный.

– Неужели? А у меня вот складывается впечатление, что вы только чаи гоняете. – Он покосился на обугленный чайник, стоящий на подоконнике, и резко поднялся. – Я все-таки надеюсь, что у меня складывается превратное мнение о вас, товарищи. И вы все-таки выполните свою задачу. И выполните правильно. В противном случае… О нет, что вы, не хочу вам угрожать, – особист цинично усмехнулся, – но не забывайте, что за вами внимательно наблюдают. И времени у вас остается не так уж много. До новых встреч, товарищи.

Сумин развернулся и вышел из кабинета.

Целую минуту сохранялось молчание.

– Сука… – сквозь зубы процедил Сиротин.

– Да уж, фигура малоприятная, – подтвердил Ветлужный. – Просто классический злодей…

– Может, о чем-то более приятном? – сказала Светлана, и Андрей настороженно глянул в ее сторону:

– Опять?!

– Нет, на этот раз новость сногсшибательная, – заулыбалась Светлана. – Юрий Алексеевич подписал мою командировку на Колыму.

Ветлужный закашлялся. Остальные оживились.

– Твою? – смутился Андрей.

– Мою, – кивнула Светлана. – Ты сам подумай, Андрей Николаевич, куда ты поедешь? Ты себя в зеркале видел? Так посмотри, только не пугайся. Это будет загубленное мероприятие с рейдом по колымским госпиталям. Рано утром еду в Красноярск, оттуда – самолетом до солнечного Магадана, а дальше уж как получится, на перекладных. Мир не без добрых людей.

– Но как тебе удалось? – Некрасов до сих пор не мог поверить.

– Я была убедительна. – Светлана гордо задрала нос. – Юрий Алексеевич не такой уж дуболом, как может показаться, он чуткий и понимающий руководитель. Особенно его впечатлило мое утверждение, что мы никогда не выберемся из этого тупика. Да, дорого, но куда деваться? Я сказала, что мы сможем прожить и без квартальной премии – поскольку нам наплевать на свое мещанское благополучие.

– А мы когда-то получали квартальную премию? – насторожился Ветлужный.

– Нет. Но именно в этом месяце могли получить. Так что все в порядке, товарищи.

Рано утром они стояли на перроне и подкарауливали проходящий поезд. Стоянка две минуты, вполне достаточно. Пассажиров, желающих сесть в этот поезд, практически не было. Состав уже показался, неспешно подваливал под протяжный гудок. Андрей поднял сумку Светланы – чего она там наложила?

– Ты очень бледный, – погладила она его по щеке и как-то жалобно посмотрела в глаза.

Расставаться не хотелось. С Некрасовым творилось черт знает что! Последнюю ночь они провели вместе, девушка уговаривала его остаться утром дома, но Андрей потащился с ней на вокзал.

– Ну, все, считай, что я в отпуск уехала. – Светлана отобрала у него сумку, привстала на цыпочки, быстро поцеловала в губы и засмеялась. – Говорят, на Колыме в это время года – просто красота, сущая Италия…

– Кто говорит? – проворчал Некрасов. – Те, кто там сидел? Не влюбись, смотри, в эту красоту.

– Хорошо, не влюблюсь. Я быстро, Андрей, одна нога здесь, другая там. Не забывай в обеденное время сидеть на телефоне. Завтра не позвоню – нужно еще доехать, начать собирать информацию. А вот послезавтра – жди…

Она закрепила прощание вторым чувственным поцелуем и побежала к своему вагону, из которого вываливалась косолапая проводница…

Состояние улучшалось крайне медленно. Видимо, не в то место прилетел кирпич. Коллеги что-то делали, о чем-то докладывали – приходилось напрягаться, чтобы дошел смысл. Вызвал к себе Броницкий, усадил за стол, всмотрелся в лицо Андрея и выразил экспертное мнение:

– На хрен не нужны мне такие работники. Ступай домой, отлежись. Завтра, если будешь жив, приходи.

Он проспал полдня, делал себе какие-то примочки, ванночки, горстями глотал таблетки. Перед сном выпил две рюмки водки, закутался в одеяло. Вроде не простуженный, но помогло. Что с ним стало? Он все время думал о Светлане, вспоминал, как она ластилась ему под бочок, как бродила по квартире лунатичкой, шлепала босыми пятками.

Наутро второго дня он был более-менее в норме. Сознание, по крайней мере, не двоилось, а вот слабость в суставах осталась.

Сотрудники работали, но сверхвыдающихся успехов не наблюдалось. Такое ощущение, что они чего-то ждали. Или кого-то. Ценных указаний от начальства не поступало.

Перед началом обеденного перерыва Некрасов вышел на крыльцо, чтобы развеяться, закурил. Горотдел жил своей будничной жизнью. Спешно выезжала на вызов дежурная смена: старшина в кузове торопил, милиционеры карабкались в кузов грузовика уже на ходу. В углу двора дядя Степа ковырялся в «газике», что-то подкручивал, матерился, вытирал ветошью испачканные руки. Подъехала «эмка», выгрузился Анатолий, широкими шагами направился к зданию, забрался на крыльцо.

– Вы в порядке, Андрей Николаевич? – Остановился на минуту, окинул заинтересованным взглядом. – Голова не проходит?

– Проходит, – усмехнулся Некрасов. – Но куда-то мимо. Спасибо, Анатолий, что спросил, – жить буду.

– Вы того, поосторожнее, Андрей Николаевич, а то не ровен час… – Он как-то помялся и вошел в здание.

Буквально через минуту из горотдела вышел Сумин. Андрей не успел выбросить окурок и мысленно чертыхнулся. Поминай не поминай – все равно явится.

– Бездельничаем, Андрей Николаевич? – смерил его придирчивым, неприязненным взглядом особист. – А дело, так понимаю, стоит.

– Дело движется, Павел Леонидович, – ответил Андрей. – Просто это не всегда заметно.

– В каком это смысле? – прищурился Сумин. – Солдат спит – служба идет? Что происходит, товарищ Некрасов? Почему я вдруг узнаю, что вы втихую отправляете человека в колонию, где отбывал срок Поляков? Что за подковерная возня, товарищ Некрасов?

– Командировка в означенное учреждение была запланирована еще до вашего появления, – отчеканил Андрей, – просто не было средств. Теперь они появились.

– И вы решили поучаствовать в их выбрасывании на ветер? О чем можно узнать в колонии?

– Павел Леонидович, давайте по порядку, – вздохнул Андрей. – Вы настаиваете на том, что убийства совершаются уголовными элементами, – и, скорее всего, это месть добропорядочным следователям за то, что они кого-то посадили?

– Допустим, – нахмурился Сумин. – Только не кого-то, а Полякова, разве нет?

– Возможно. Я тоже убежден, что убийства совершает человек с биографией. А на зоне под Магаданом кто?

– Кто? – не понял Сумин.

– Сплошь лица с биографией. И вполне вероятно, что именно оттуда и торчат уши. Или вы всерьез считаете, что мне нечем заняться и я решил повыбрасывать на ветер государственные средства, да еще и подполковника Броницкого подговорил?

Сумин смотрел исподлобья, без всякой доброжелательности. Он не был очень умным человеком, но отлично понимал политику партии и правительства и готов был расшибиться в лепешку, лишь бы выполнить поставленную задачу. А еще у него возникало ощущение, что его водят за нос.

– Хорошо, товарищ Некрасов, – произнес он негромко. – Сразу сообщите, как появятся первые результаты. И не забывайте…

– Да, я помню, Павел Леонидович, – кивнул Некрасов. – Вы всегда и очень пристально за мной наблюдаете.

Светлана позвонила по межгороду в начале третьего! Андрей схватил трубку, сердце взволнованно забилось.

– Это я, Андрей Николаевич, – прозвучал сквозь треск помех далекий голос. – Как там у вас, выздоровели? Ничего не случилось?

– Все хорошо, ничего не случилось, выздоровел… Как у вас, Светлана Анатольевна, нормально долетели?

– Да, все нормально, добрые люди помогли добраться до колонии… Пустовато здесь, Андрей Николаевич, почти половину народа выпустили… Но встретили хорошо, лично Виктор Афанасьевич Копылов, здешний «кум»… простите… начальник исправительного учреждения! Встретил как родную, лично оказывает содействие… У них тут с женщинами – просто швах…

– Вы бы поосторожнее там, – нахмурился Некрасов.

– А, вы в этом смысле… Да я ему просто дочь напоминаю, которая в далеком Калининграде живет… Прибыла вчера к вечеру, полночи работала, изучала списки заключенных, рапорты, докладные, личные дела… Поспать удалось от силы часа четыре… Сегодня опять за работу – с раннего утра беседы с контролерами, со старшими бараков, с контингентом, гм… Весьма колоритные, знаешь ли, персонажи… Смотрят на тебя с такой жадностью, с таким голодом… брр, страшно… При беседе обязательно сотрудник присутствует, чтобы эти ребята чего не выкинули… Не заметила, как день прошел. Это у вас сейчас обед, а здесь уже вечер… Зона, кстати, большая, часть заключенных работает на лесозаготовках, другие шьют в цеху рабочую одежду. Администрация строгая, не разгуляешься. Блатные сидят вперемешку с политическими, а это, знаешь ли, порой выливается в проблему для последних… Я беседую с людьми из барака, где жил Поляков, – часть уже опросила, осталось немного. Знаешь, Андрей Николаевич, боюсь сглазить, но, кажется, что-то нащупала… Пока рано говорить, надо собрать побольше информации, все обдумать… Завтра снова позвоню. Извини, не могу долго разговаривать, я вообще-то не с курорта звоню…

– Будь там осторожна…

Но Светлана уже швырнула трубку. Она там издевается? Сиди тут теперь на голых нервах… Некрасов скрипнул зубами и положил трубку. Поднял голову – встретился с внимательным взглядом Сиротина.

– Что?

– Ничего, командир, – пожал плечами оперативник. – Все спросить хочу и не решаюсь… У вас со Светкой что-то было?

– Нет. Не твое дело, – огрызнулся Некрасов.

Все присутствующие дружно задумались: все-таки нет или это не их собачье дело?

Светлана перезвонила ровно через сутки. Андрей словно чувствовал, что это она, схватил трубку.

– Таймыр на связи, – пошутила она. – Как там у вас – тепло, солнечно? А у нас на Колыме опять дожди и непролазная грязь… Слушай, Андрей Николаевич, вот что удалось выяснить. Все 15 лет Поляков безвылазно просидел на этой зоне – с октября 38-го по январь 54-го. Работал на лесозаготовках, пока здоровье позволяло, потом какое-то время изображал из себя портняжку, а когда совсем худо стало, начальство перевело его в библиотеку при колонии. Житье у политических было совместное с блатными, а это, сам понимаешь, не сахар. Первый год летал как птичка: то принеси, это подай – издевались над ним, не без этого. Никакая охрана не уследит – даже из самых порядочных. А тут порядочных еще поискать надо… Потом он как-то незаметно сошелся с заключенным из блатной среды. Тот вроде и блатной, но держался особняком, сам по себе. Какая-то сложная персоналия – вроде и блатной, но с философией. Ветренко Николай Фомич – о чем-то говорит?

– Абсолютно ни о чем.

– Вот и мне аналогично. Чем-то зацепил этого персонажа Поляков, стали вместе время проводить – в задушевных беседах, имею в виду. Постоянно были вместе, постоянно общались. Вот скажи, Андрей Николаевич, что общего между вором и вузовским преподавателем философии?

– Ничего. Разве что философия…

Светлана засмеялась:

– Ответ принимается. В этом, возможно, и суть. Зэки, конечно, слышали обрывки их бесед, но мало что понимали. Была там и философия, рассказывали друг дружке о себе, Поляков пересказывал содержание каких-то книг, высказывал свое мнение о прочитанном. Вот скажи, обычному зэку это надо? А Ветренко оказался вдруг необычным. До того как с Поляковым сошелся, мрачнее тучи ходил, бывало, что и своих поколачивал – персонаж вообще лютый был, с такой, знаешь ли, убийственной биографией. Всегда угрюмый, молчаливый. Впоследствии многие отмечали, что этот фигурант другим стал, человечнее, что ли. Зэки в философии не сильны, и словарный запас у них ограничен, так что не всегда понятно, что хотят сказать. Поначалу они усмехались – мол, блатной с интеллигентом спелся. Ветренко в долгу не остался, пару морд расквасил, одному шею сломал – тот потом полгода головой повернуть не мог. Вот как ты после кирпича по голове… Извини. В общем, понял народ, больше не лезли, Полякова не гнобили, не обижали – попробовали бы только. Эти двое сидели в углу в свободное время, тихо общались. Не знаю, можно ли это назвать дружбой или чем-то еще… Один из местных выживших политических – тоже, кстати, преподаватель, только сопромата, – мне такую штуку сказал: мол, отношения их были как учителя и почитающего его ученика.

– Да уж, зэк многому научит, – проворчал Некрасов.

– Ты не понял, Андрей Николаевич. В роли учителя выступал Поляков.

– Ерунда, – фыркнул Некрасов.

– А теперь самое интересное. Извини, что напоследок. Это я так, для пущего драматизма. – Голос Светланы торжественно зазвенел – это чувствовалось даже сквозь частокол помех. – Блатная кличка у нашего Ветренко… Сам догадаешься?

– Стилет? прошептал Некрасов и почувствовал, как похолодела спина.

– Браво, Андрей Николаевич, вы чрезвычайно догадливы. Любимый инструмент нашего фигуранта. Предпочитал в работе именно его. И еще информация для размышления. Полякова амнистировали в январе текущего года. Ветренко – через месяц…

– Подожди. – Андрей заволновался. – Но там ведь есть его фотография? Старые личные дела или что-то еще? Ты видела его лицо? Не поверю, что не просила показать…

– А вот с этим небольшая проблема, – вздохнула Светлана. – На зоне бардак, часть архива сгорела – кстати, в начале февраля. Личное дело Ветренко так и не смогли найти. Мы обыскались, Андрей Николаевич. Товарищ Копылов ругается страшным матом, разносит подчиненных, но факт остается фактом – фотографии нет. Не исключается злой умысел.

– Безобразие… Но его ведь как-то описывают все эти люди?

– Ну да, они же все такие завзятые физиономисты, – вздохнула Светлана. – Зэки лысые, одеты одинаково, все на одно лицо. Характерных примет у Стилета не было – родинки там во всю щеку, кривого глаза. Человек как человек, вот глаза только страшные, немногие его взгляд выдерживали… Художников здесь нет, портрет нарисовать не могут. Даже персонал теряется. Средний рост, средняя комплекция. Неплохой, кстати, лицедей, вполне может изобразить кого-то другого. Кто-то вспомнил, что Стилет однажды поминал, что его отец с матерью – из служителей больших и малых театров, видимо, талант и впитал…

– Возраст?

– Ну, когда Поляков прибыл на зону, Стилет был даже моложе его – лет тридцать было. Так что сейчас ему лет 45–46…

– Постой, Светлана, – опомнился Андрей. – Ты что мне тут голову морочишь? Ну, сгорело личное дело с фотографией, так что, других нет? Ведь где-то его брали, заводили уголовное дело, фотографировали, снимали отпечатки пальцев. Наша страна – это тотальный учет и контроль…

– Ты мне даже договорить не даешь! – воскликнула Светлана. – Стилет родом из Таврина, это наш регион, крупный рабочий поселок к западу от Красноярска. Он упоминал этот населенный пункт, мол, последний раз прибрали под Красноярском. Кстати, за то, что прирезал троих – тоже уголовников, но из другой банды. Получил, если не ошибаюсь, двадцатку. Ты совершенно прав, Андрей Николаевич, на обратном пути из красноярского аэропорта я заскочу в краевое управление МВД – надеюсь, и там найдутся добрые люди…

– Подожди, – не унимался Некрасов. – Почему Стилета амнистировали? Он не попадает ни под какую категорию.

– А ты с кем сейчас разговариваешь? – удивилась Светлана. – Не я же раздаю эти амнистии. Человек исправился, выразил желание остаток жизни прожить честно в обществе – что тут непонятного? Все, Андрей Николаевич, ты меня от работы отвлекаешь…

С третьей попытки Андрей пристроил трубку на рычаг. Руки тряслись, трубка соскальзывала. Присутствующие смотрели на него с каким-то благоговейным трепетом.

– Что уставились? – пробормотал он. – Священную корову увидели?

– Ёксель-моксель, Андрей Николаевич… – зачарованно проговорил Пантелей. – Это что же получается – мы в шаге от разгадки?..

Но на следующий день Светлана не позвонила. В обеденный перерыв Некрасов яростно гипнотизировал телефон – не помогало. Нервы были на пределе. Тихо психовал в своем кабинете Броницкий. Подчиненные метались по городу, выясняли, кто такой Ветренко. Парочка нашлась – местный долгожитель, помнящий Русско-турецкую войну, без родни, совершенно один; и мелкий воспитанник детского дома, которому фамилию просто придумали. Нигде никаких следов. В блатном мире такой фамилии не знали. Со Стилетом… тут сложнее. Но те, кто могли что-то рассказать, делали вид, что ничего не знают, а закрывать и колоть их было не за что!

Светлана объявилась через день собственной персоной – в третьем часу пополудни. Весь отдел в полном составе смотрел на телефон. Тихо отворилась дверь, она вошла – бледная, сосредоточенная, как-то крадучись ступала. Все уставились на нее, как на привидение. Андрей начал медленно возвышаться над столом, хотел выйти, но сообразил, что обниматься неуместно. Да и Светлане в эту минуту меньше всего хотелось обниматься. Она села на стул, бросив под ноги сумку, положила руки на колени. Пальцы ее дрожали.

– Тебя что, на парашюте выбросили из пролетающего самолета? – неловко пошутил Андрей.

– Доброго денечка, Светлана Анатольевна, – тихо поздоровался Ветлужный.

Светлана машинально кивнула.

– Долго возилась, Андрей Николаевич, извини. Пока летела, пока в Таврино, потом опять в Красноярск… Добрые люди до Качинска подбросили – я же говорила, что мир не без добрых людей…

– Ты выяснила?

– Да.

– И?

Минута откровения тянулась очень долго. Светлана вздохнула. Обозрела присутствующих. Как-то угрюмо, исподлобья уставилась на Сиротина. Старший лейтенант выдержал взгляд, но занервничал, начал приподниматься:

– Эй, Светлана Анатольевна…

Но она уже смотрела на Ветлужного – долго, привередливо. Савелию Петровичу это очень не понравилось, он стащил с носа очки, стал их судорожно протирать носовым платком.

Светлана перевела взгляд на Пантелея. В эту минуту постучали в дверь, и всунулся водитель Анатолий с каким-то робким лицом.

– Виноват, Андрей Николаевич… вам никуда не надо? Юрий Алексеевич отпустил меня – у супруги именины сердца, так сказать. Сказал к вам зайти, прежде чем уйду, – вы же не едете никуда?

– Нет, Анатолий, – вкрадчиво произнес Некрасов. – Наши лучшие пожелания дражайшей супруге.

– Ага, понял! – Анатолий исчез.

Все присутствующие пристально смотрели на закрывшуюся дверь.

– Это не он, – разлепила пересохшие губы Светлана. – Хотя и мог бы прокрасться «огородами», пока мы с тобой, товарищ капитан, стояли на углу и обсуждали Поляковых, зарезать Фальцета, прибить тебя кирпичом и благополучно вернуться в машину. Признайся, были такие мысли?

– Хорошо, это не он, – кивнул Некрасов. – Тогда кто?

– Дядя Степа.