Криминальная обстановка в Качинске тем временем лучше не становилась. Преступный элемент вконец распоясался. Ликвидация Самсона и Бубы на пользу не пошла – на сцену лезли новые герои. Бандитов-одиночек становилось меньше, от них избавлялись свои же. Банды сплачивались, главари хотели денег, власти, новых сфер влияния. Преступный мир воевал уже не только с милицией, но и сам с собой.

Андрей просматривал свежие сводки. Волосы от прочитанного вставали дыбом. Налет на отделение Госбанка на улице Ленина, убиты два инкассатора. Налетчики шли, не подготовившись, и милиционерам удалось отбиться. Клиенты банка не пострадали, не считая ушибов и порезов. Двое налетчиков были убиты, третий сбежал. Денежные средства остались в неприкосновенности, но отделению банка теперь требовался капитальный ремонт. Работали «залетные» – трупы опознать не удалось, явно амнистированные, так как вдоль и поперек исписаны наколками.

Автобус вез в поселок Стрижи работниц швейной фабрики. В основном молодые, веселые, пели песни. Вблизи леса пуля из обреза пробила колесо. Налетчики были сплошь в черных робах (впоследствии выяснилось, что колония в пятнадцати верстах избавилась от очередных «выпускников»). Визжащих девчат выволокли из автобуса, погнали в лес. Две девчонки пытались улизнуть – их просто пристрелили, чтобы не догонять. Над остальными надругались со всей жестокостью и цинизмом. Озверевшие зэки насиловали их целый час. Непокорных привязывали к деревьям, ломали ноги. Выжили вроде все, но находились в ужасном состоянии. Водитель грузовика, ехавший по дороге, обратил внимание на пустой автобус и позвонил в милицию из ближайшего поселка. Выехал наряд на стареньком ГАЗ-64. Пробились сквозь кусты к поляне – и тоже волосы дыбом. Девчонки в разорванных платьях, многие покалеченные, все стонали, плакали. Многие просто не могли передвигаться. Милиционеры освирепели, бросились в погоню. Насытившихся уголовников нагнали на просеке. Брать живыми даже не думали, к тому же те сразу начали отстреливаться. Били в упор, из трех ППШ (калашниковы в органы пока не поступили). Четверых негодяев «порубили в капусту», но двое все же ушли. Их преследовали, но те как в воду канули…

Примерно в полдень в горотдел поступил сигнал: большая пальба на улице Щорса! Нахаловка – самая барачная клоака, примерно там, где замочили Шило, только еще глубже. Патрульный наряд уже выехал. Похоже, две банды выясняли отношения…

Не сказать, что все дружно сорвались, но направились к двери. Развеяться стоило, атмосфера в отделе становилась нетерпимой. Сиротин ворчал под нос: «Ну и пусть себе разбираются? Мы-то здесь при чем?»

Во дворе горотдела все было чинно. Служебный транспорт разъехался. Дядя Степа ковырялся в капоте «газика», рядом с ним покуривал Анатолий, рассказывал какую-то байку.

– Садитесь! – Водитель захлопнул крышку и сделал приглашающий жест. – Пока можно.

– Эй, водитель кобылы, что значит «пока»? – насторожился Сиротин.

– А то и значит, – грубовато отрезал дядя Степа. – Я вам рожу, что ли, новый стартер? Он на ладан дышит, на куски разваливается… Ладно, загружайтесь. Куда прикажете, барин?

Отношения, похоже, выяснили. Над бараками по улице Щорса висела глухая тишина. Даже для привыкших ко всему жителей это было слишком. Дядя Степа остановил машину на въезде в безымянный проулок, заглушил мотор. До нужного барака было метров сто. Все строения как на подбор – страшноватые, черные, разъеденные тлей и сыростью. Во дворах вместо детских площадок – покосившиеся сараюшки. Кое-где из подъездов и окон выглядывали люди, вопросительно смотрели на представителей власти.

– Смотрят, мать их, – проворчал Сиротин. – Можно подумать, нам самим не страшно…

– Светлана, остаешься в машине – и никуда, это приказ, – сказал Некрасов. – Дядя Степа, под твою ответственность.

– Э, минуточку, Андрей Николаевич, а на хрена мне такая ответственность? – запротестовал водитель. – Сами разбирайтесь.

– Ты мне еще поговори!

Светлана смотрела угрюмо – мол, ладно, я тебе еще припомню.

Оперативники достали оружие, отправились в путь. За углом все было так же тихо, боевые действия прекратились. У входа в подъезд стоял милицейский «газик», покуривали трое в форме – старший сержант и двое младших.

– Подходите, товарищи, не стесняйтесь, – приветствовал ладошкой один из них. – Для вас тут поле непаханое. Если хотите, можем вызвать экспертов. Хотя зачем людей от работы отрывать?

Картина называлась «После боя». Баталист Верещагин обзавидовался бы. События разворачивались в крайнем подъезде. Из окна второго этажа живописно свешивался труп – вниз головой, руки свободно висели. Явно не представитель высших сословий: конечности густо изрисованы наколками. Из головы на землю еще капало. Внизу в бельевых веревках запуталось еще одно тело. Видно, бедолага спасался бегством, побежал напрямую, и в этой путанице веревок и постиранного белья его и настигла пуля. Бедолага не падал, подался вперед, покачивался от дуновений усилившегося ветерка. Смотрелось это жутковато. Пантелей не мог отвести от покойника зачарованных глаз.

– Ну ё-мое, товарищ капитан… Они же тут друг дружку перестреляли. Почаще бы так, глядишь, и нам работы поменьше… – заметил Пантелей.

– А вы туда идите, – показал на подъезд милиционер. – Там еще лучше. Похоже, у банды на втором этапе лежка была, местных запугали, спокойно тут время проводили – а тут конкуренты пришли разбираться…

На площадке между этажами лежали сразу два мертвых «джентльмена». Попадали дружно, один на другого. Каждый получил как минимум три пули. Кровь обильно забрызгала стены. Лежавший сверху о чем-то взывал: рот нараспашку, в глазах праведный гнев.

– Палтус и Митроха, – представил усопших Сиротин. – Какая неожиданная встреча, давненько о них ничего не слышали. Заслуженные персонажи, командир. У каждого по паре ходок. Полный набор «настоящего мужчины»: изнасилования, гоп-стоп, поножовщина… Они под Сохатым вроде ходили. Об этой твари тоже не слышно, затихарился где-то… Слушай, командир, а мне это нравится…

Пролетом выше у распахнутой двери в квартиру лицом вниз лежал еще один страдалец. Грузный лысоватый мужчина. Андрей переступил через тело, вошел в квартиру. Внутри все перевернули, валялись стулья, опрокинулся стол. На полу – остатки нехитрой снеди, разбившаяся водочная бутылка. Запашок как в сортире. Непритязательная публика – представители уголовного дна. На ободранной кушетке, откинув голову к стене, сидел еще один мертвец – раздвинул ноги, чтобы удобнее было сидеть, скалился изъеденными кариесом зубами. Кто-то ворвался во время трапезы и начал палить. Уголовники брызнули кто куда, но вряд ли кому-то удалось уйти. Стрелявшие, разумеется, испарились – не ждать же милицию…

– Из ППШ палили, – сказал Сиротин, сел на корточки, поднял отстрелянную гильзу. – Нехило погуляли…

Вдруг послышался топот на лестничной площадке, бычий рев! Оперативники тут же схватились за оружие. Но в квартиру никто не вторгся, наоборот – распахнулась подъездная дверь, и кто-то выбежал из подъезда. Послышались крики, загремели выстрелы! Кто-то выбежал из подъезда. С улицы доносилась разнузданная пальба.

– Это Сохатый! – орал кто-то из милиционеров. – Стоять, сука!

Андрей бросился к окну. Но там висел покойник, мешал увидеть, что там, во дворе, и он понесся в подъезд, остальные устремились за ним. Тело, лежавшее у порога, пропало! Ни хрена себе новости! Андрей перескочил через путаницу рук и ног на площадке, помчался дальше. Пинком отбросил дверь на ржавой пружине, выскочил на улицу. Младший сержант сидел на отмостке у барака и держался за простреленное плечо. Двое других рассыпались, один сидел на колене, бил из табельного макарова, второй стоял за деревом и воевал с заклинившим затвором. Убегал, прихрамывая, грузный лысоватый мужик – держался за простреленный бок, озирался, демонстрируя искаженное лицо…

– Командир, это точно Сохатый! – крикнул Сиротин.

Главарь уже петлял между разбросанными по двору сараюшками, бежал тяжело, но не сказать, что медленно. Андрей не раздумывая бросился в погоню. Сиротин не отставал. Сбоку лез через кустарник Пантелей и что-то грозно выкрикивал.

– Не стреляйте на поражение! – хрипел Некрасов. – Живым его возьмем…

– Командир, на хрена? – обиженно выкрикнул Сиротин.

– Не спорить! Брать живым!

Сохатый уже преодолел сараи, ковылял дальше, к соседнему бараку. Андрей первым выскочил на открытое пространство. Пуля прожужжала возле уха, и он повалился на землю. Сохатый не просто уносился прочь, он отстреливался! Беглец пригнул голову, семенил зигзагами. Откуда такая живучесть?

– Вадим, он же подстрелен был!

– Да кто их разберет, этих «сохатых», – проворчал Вадим, прячась на всякий случай за тополь. – На лося, помню, пойдешь, влепишь в него заряд свинца, так он еще, зараза, пару верст пройдет, заметая следы, и только потом ляжет… Думаешь, с Сохатым такое впервые?

Тем временем беглец спрыгнул с бордюра и заковылял по дорожке вдоль барака. Что-то обнаружил боковым зрением, выстрелил. Андрей напрягся, увидев мелькнувшую Светлану, – лицо растерянное, волосы выбились из-под шпильки. Видимо, хотела броситься наперерез и чуть не поймала пулю. Рыбкой нырнула в высокую траву, стала искать оброненный пистолет. Кому было сказано сидеть в машине? Что за праздник непослушания?! Некрасов, стиснув зубы, пустился догонять преступника. Сохатый свернул за барак, он уже с трудом переставлял ноги, и патроны, похоже, кончились. Андрей свернул за угол. Жилая зона в этом месте обрывалась, за бараком – глухой кустарник, обрывистый овраг. Сохатый уже подбегал к оврагу. Он отдувался, держался за бок. Оттуда хлестало как из водопроводного крана!

– Сохатый, ни с места!

Да плевать хотел этот деятель на призывы презренного мента! Он собрался, видимо, съехать в овраг на пятой точке, но оступился и покатился кубарем. Андрей ругнулся, добежал до края и стал спускаться мелкими шажками. Сохатый лежал на спине, сипло, с каким-то дребезжанием дышал. Грязные когти скребли слежавшуюся глину. Глаза уголовника закатывались. Лицо было бледное, словно в него втирали мел. Сохатый умирал – дышал все реже, вздрагивал. Андрей опустился на колени. Умирающий отыскал его мутными глазами, прохрипел:

– Начальник, помоги, подохну сейчас…

– Скорая уже едет, терпи. Что тут произошло?

– Хрень какая-то, начальник… Горын предъяву выставил, будто мои пацаны его кентов завалили… Стилет ему так сказал, а он и поверил… Гад буду, начальник, не валили мы пацанов Горына, по ушам ему Стилет проехал… Помоги, начальник, хреново мне…

Кровь пошла горлом, Сохатый выгнулся, застонал так, словно его резали без наркоза. Что-то стукнуло в голове Андрея. Какой еще Стилет? Если человек хорошо владеет этим инструментом, то может и соответствующее погоняло получить…

– Сохатый, погоди, не уходи, – заволновался Андрей. – Сделай хоть одно доброе дело…

Сохатый расслабился, затих. Мертвые глаза устремились в небо. Ну, как всегда… Андрей поднялся с колен, полез за папиросой.

– Снова помер? – спросил Сиротин, спустившись к нему.

– Теперь навсегда, – проворчал Андрей, затягиваясь табачным дымом.

Подбежал Пантелей, но не стал спускаться, сел на краю обрыва, свесив ножки. Перекликались милиционеры, их подстреленному коллеге требовалась помощь.

– Ты вроде как расстроен, нет? – подметил наблюдательный Сиротин. – О чем вы тут с Сохатым терли?

Андрей рассказал. Не такая уж великая тайна.

– Получается, что некто Стилет столкнул лбами две банды. Причем убедительный товарищ, раз Горын поверил. То есть фигура, в принципе, известная в уголовных кругах. Пусть не всем, но главарям – точно. Кому могут дать такую кличку – если только она не созвучна с фамилией? Но не представляю, какая фамилия может быть созвучна со словом «стилет».

– Мм, понимаю, куда ты клонишь… – Сиротин тоже задумался. – Даже если это наш Стилет, зачем ему сталкивать две банды? Только два варианта. Первый: хочет избавить город от преступности, то есть добровольный помощник милиции. Второе: расчищает поляну для себя. Второе как раз вероятнее первого. Работал уголовник, ему ни к чему избавлять наш город от преступности. Это как муха, выступающая против дерьма.

– Но кто-то недавно нахваливал Стилета – мол, все делает правильно.

– Очнись, командир! Не мог я такое говорить – потому что не знаю, кто такой Стилет. Вряд ли это тот человек, что радеет за Полякова. Кстати, Стилет – кличка распространенная, да и оружие популярное. Так что не знаю, что тебе ответить. Глупо рассуждать, не владея темой.

Эксперты копошились на месте происшествия – фиксировали то, что видели. Милиция оцепила район, гнала любопытных. Появились следователи, стали проводить свою рутинную работу. Два мира – уголовный и нормальный – продолжали жить своими параллельными жизнями. Проблема заключалась в том, что иногда эти параллельные прямые пересекались…

Группа вернулась в отдел. Некрасов молчал всю дорогу, хмуро смотрел на проплывающие мимо улицы.

Светлана быстро села на свое место, прикрылась бумагами. Не помогло – капитан навис над ней как дамоклов меч. Светлана втянула голову в плечи и покаянно прошептала:

– Прости, Андрей Николаевич, виновата, больше не повторится… Как стрелять начали, испугалась за тебя, побежала как дура. Дядю Степу только не наказывай, он что-то кричал мне в спину… Ну, уволь меня, если легче от этого станет, понизь в звании, высеки розгами или отправь в наряд вне очереди – картошку чистить…

Отдел с любопытством наблюдал за их сдавленным разносом. Светлана опускала глаза, спотыкалась, путалась… Некстати зазвонил телефон. Пантелей схватил трубку, выслушал, сказал «слушаюсь» и, повесив трубку, обратился к Андрею:

– Вам велено явиться, товарищ капитан… – И показал на потолок.

Сюрпризы сыпались без остановки. Некрасов постучал, вошел в кабинет начальника. Броницкий сегодня выглядел по-особенному – неестественно прямой, собранный, в кабинете коньяком не пахло. Он сидел за столом и с какой-то жалостью смотрел на вошедшего. Но не стоило расстраиваться раньше времени, вполне возможно, что это была жалость к самому себе.

Андрей мягко закрыл дверь и сказал:

– Разрешите отчитаться, товарищ подполковник. Внешне это напоминало рядовую бандитскую разборку. Но есть один нюанс…

– Да к черту твои нюансы и разборки, – сдавленно пробормотал подполковник. – Все осложняется, капитан. Спросишь, куда уж больше? Отвечу: то, что было раньше, – это была обычная будничная рутина.

– А что же изменилось, товарищ подполковник? – Андрей невольно тоже понизил голос.

– Как ты понимаешь, я обо всем доложил наверх… Наше руководство известило о происходящем органы госбезопасности – оно также было обязано это сделать… В общем, там, – показал Броницкий на стенку, – в соседнем кабинете – уполномоченный Особого отдела Сумин. Потребовал выделить ему пустующее помещение. Прибыл по твою душу. Не знаю, насколько широки его полномочия, но… В общем, ждет тебя. Выражает крайнее недовольство, что капитана Некрасова нет на рабочем месте…

– То есть лезть под пули, разбираться с бандами мне уже не по чину, товарищ подполковник?

– Да тише ты, – поморщился Броницкий, словно человек, находившийся в соседнем кабинете, приставил к стенке пустой стакан и слушал. – Иди, поговори с человеком. Он уже устал ждать. Постарайся ему не хамить. Потом сразу ко мне.

Андрей вздохнул. Какой же страх наводят до сих пор на всех людей эти органы – независимо от звания и положения. И не имеет значения, виновен ли ты хоть в чем-нибудь.

У самого комок подкатил к горлу и ноги предательски обмякли. Он постучал в соседний кабинет, вошел, услышав сухое «Войдите». Человек, сидящий за столом, не поднялся, руки не подал, продолжал сидеть и внимательно разглядывать вошедшего.

– Задерживаетесь, товарищ Некрасов.

– Работал, товарищ Сумин.

Уполномоченный смотрел не моргая, так, что кошки скребли по нервам.

– Хорошо, присаживайтесь, – кивнул он на свободный стул. – Моя фамилия Сумин – вы совершенно правы, зовут Павел Леонидович. Уполномоченный представитель Управления КГБ по Красноярскому краю.

Министерства государственной безопасности уже не было. После смерти товарища Сталина НКВД слили с МГБ, а буквально несколько месяцев назад органы госбезопасности вновь выделили из МВД и образовали Комитет государственной безопасности при Совете Министров СССР.

– Слушаю вас, товарищ Сумин. О чем вы хотели поговорить?

– Полагаю, вы уже поняли. Мы же не будем ходить вокруг да около? Вы занимаетесь убийствами ответственных лиц города Качинска – товарищей Щадрина, Головаша, Нестеренко и Ходынцева. В ходе расследования вы якобы вскрыли злоупотребления в краевом управлении 16-летней давности, к которым были причастны эти люди.

– Якобы, товарищ Сумин?

– Якобы. – В голосе уполномоченного прорезалась сталь. – Вы выявили человека – недавно амнистированного врага народа, который может быть причастен к этим убийствам.

– Непричастен, – покачал головой Андрей. – Ни Поляков, ни его жена к убийствам не причастны – это наше расследование установило достоверно.

– Соглашусь, – кивнул Сумин. – Потому что никакой фальсификации дела не было. Следователи выполнили свой служебный долг, разоблачили врага и отправили его отбывать заслуженное наказание.

– Подождите, товарищ Сумин… – Как-то неприятно засосало под ложечкой. – Мой человек работал в краевом управлении, ему убедительно дали понять, что дело Полякова, по которому вместе с ним проходят полтора десятка человек, полностью сфальсифицировано. Троцкистскую организацию просто выдумали…

– Некрасов, остановитесь, ходите по краю! – предупредил уполномоченный. – О том, что дело сфальсифицировано, написали в газетах? Объявили по радио? Или через какие-то иные официальные источники? Не зарывайтесь, Некрасов.

– Простите, товарищ Сумин… – Самое время сдать назад.

– Вот то-то же. – Суровое лицо не меняло выражения. – Вы, похоже, плохо понимаете линию партии и правительства. Или у вас на этот счет особое мнение? Повторяю, никакой фальсификации не было, Полякову и иже с ним назначили сроки заслуженно. Государство проявило гуманность, выпустив его по амнистии. Могу предложить такой вариант: Поляков все равно мстит своим следователям за то, что его посадили 16 лет назад, – и заказал уголовникам этих людей. Вас устраивает такой вариант?

– Товарищ Сумин, это не так! – возмутился Андрей. – Вы видели этих людей? Они ни в чем не виноваты! Это совершенно безвредные люди, не способные обидеть даже муху!

– Это исключительно ваше мнение, – отрезал Сумин. – Вполне возможно, что оно свидетельствует о вашей некомпетентности. Вам симпатичны эти люди, и вы считаете их невиновными. Но я не настаиваю, товарищ Некрасов. Предлагается компромисс: Поляковы остаются на свободе, а вы закрываете дело.

– Это как? – не понял Андрей. – Убийца на свободе. Вас самого это не смущает?

– Еще как смущает. – Уполномоченный еле заметно усмехнулся. – Убийца или убийцы должны быть пойманы и предстать перед судом. Пусть это будут амнистированные уголовники… или, даже лучше, местный криминальный элемент, не имеющий отношения к амнистии. Или есть желание обсудить объявленную Верховным Советом СССР амнистию? Нет желания. Отлично. Вы правильно понимаете, товарищ Некрасов? Не следует ворошить прошлое НКВД и выявлять какие-то там ошибки. Ошибки были, это естественно, но они носили единичный характер. Не стоит очернять наши героические органы. Поляков – враг, и точка. Пусть радуется, что освободили. Погибшие выполняли свой долг, защищали государство от врагов. А вы хотите их посмертно опозорить?

– Я вас услышал, товарищ Сумин.

– Это хорошо, что вы меня услышали, товарищ Некрасов. Осталось сделать выводы и правильно поступить. Вы же не хотите продолжать карьеру в другом месте? Боюсь предположить, в каком именно…

– Не хочу.

– Значит, мы поняли друг друга. Не смею вас больше задерживать. Дверью не хлопайте, пожалуйста. Не люблю, знаете ли, громких звуков.

Святое дело – отправиться жаловаться начальству. Но для начала Андрей покурил на улице, успокоился, привел мысли в порядок. Что происходит в стране? Времена уже не те, а порядки старые. Человек – никто, винтик, в лучшем случае шестеренка. Можно вынуть, заменить другой деталью. Реальный убийца никому не нужен. Система должна остаться в неприкосновенности. Может, и прав Сиротин? Убийца поступает правильно, наказывает виновных – ведь никто другой не накажет. Найти каких-нибудь отморозков, без которых мир лишь свободнее вздохнет, посадить в камеру, пока они реально кого-то не убили, взвалить на них эти убийства? Он действительно хочет знать, кто убил Щадрина и всех прочих?

Как ни странно, капитан Некрасов хотел. Он докурил, выбросил окурок в урну и побрел на третий этаж.

Подполковник сидел у себя в кабинете мрачнее тучи. Смотрел на Некрасова с какой-то усталой безнадежностью.

– Ладно хоть своими ногами дошел, – мрачно пошутил он. – Присаживайся. Пока ты курил, приходил Сумин, требовал твоей головы, если ты не выполнишь все, что он наговорил. Просвети.

Он слушал, не меняя мрачного выражения лица. Запульсировала жилка на виске.

– Что там по поводу профессиональной гордости, товарищ подполковник? – закончил Андрей. – Не знаю, как для вас, а для меня это не пустой звук.

Броницкий не обиделся. Словно не услышал ничего. А потом произошло что-то удивительное. Подполковник подался вперед и заговорил тихо, но понятно:

– Знаешь, Некрасов, я тридцать лет в органах. Видел разное, и в дерьме бывал с головой неоднократно, и против совести ходил – с кем не бывает в нашей стране. Видел таких, как твой Поляков, видел таких, как этот Сумин. Думаешь, я ничего не понимаю? Думаешь, я бесчувственное бревно? И знаешь, те, кто сажал людей, – не все звери, некоторые действительно верили. Пусть даже что-то фабрикуют – все равно на благо страны, для какой-то высшей цели. А некоторые просто боялись… Не хочу раздавать оценки, Некрасов, – не время и не место. Но чтобы какая-то шавка мне давала указания, как работать, чтобы не вылезло очередное дерьмо… – Он не закончил и махнул рукой: – Ладно, иди, работай. Делай, что должен. Только держи меня в курсе. И осторожнее работай – чтобы этот хмырь ничего не узнал. Он ничтожество, но опасен, не забывай об этом. Я попробую отвлечь Сумина, пустить ему пыль в глаза. Не знаю, сколько он тут пробудет. Можешь ему докладывать – мол, вышел на след особо опасной банды, вот-вот ее возьмем. Может, и правда возьмем. Пусть подавится. Но истинную правду нужно выяснить. Копай, Некрасов.

– Спасибо, Юрий Алексеевич, – с чувством поблагодарил Андрей. – Ей-богу, от души… Простите за уголовный лексикон.

– Не стань таким, – ухмыльнулся Броницкий. – А это всего лишь шаг, Некрасов. И учти, лично мне неприятности ни к чему. Спалишься – я тебя не знаю. Ты кто вообще такой?

– Я вас тоже впервые вижу, Юрий Алексеевич. Разрешите идти?