Утром меня разбудил яркий свет солнца, вливавшийся в окна. Я не ощущала уже ставшей привычной боли, ее заменили изумительная бодрость и гибкость. Я тут же вскочила и, взглянув на часы, с изумлением обнаружила, что уже двенадцать часов дня! Поспешно накинув домашний халат, я позвонила, тут же пришла служанка.

– Неужели уже полдень? – осведомилась я. – Что же вы меня не разбудили?

Девушка смущенно улыбнулась:

– Я стучала мадемуазель в дверь, но вы не ответили. Мадам Дениз заходила к вам в комнату, но, увидев, что мадемуазель крепко спит, сказала, что не стоит вас тревожить.

Мадемуазель Дениз, вскарабкавшаяся наверх не без труда, ибо была она тучна и одышлива, тут же подтвердила слова служанки, улыбаясь и кивая головой.

– Я сию же минуту подам вам завтрак, – пообещала она, потирая пухлые ручки, – но тревожить ваш сон – подлинный, видит небо, сон младенца – нет, ни за что! Это было бы так жестоко!

Я поблагодарила ее за заботу; едва удержалась, чтобы не поцеловать – такой она была доброй, заботливой, ласковой. А у меня было такое радостное, легкое настроение! Они со служанкой пошли варить мне кофе, а я занялась утренним туалетом. Расчесывая волосы, услышала звуки скрипки. Кто-то играл по соседству. Я вслушалась и узнала знаменитый концерт Бетховена. Невидимый музыкант исполнял его изумительно, очень нежно, и мне пришли на ум дивные стихи из недавно прочитанной книги «Любовные письма скрипача», в которых поэт [34] говорит о своей «возлюбленной Амати». Он пишет:

И в сердце моем плеснулась былая любовь к музыке. Уже много месяцев у меня и мысли не было сесть за инструмент, теперь же мне не терпелось опустить руки на знакомую отзывчивую клавиатуру. Для меня фортепьяно никогда не было просто инструментом, оно было другом, откликавшимся на все мои мысли, и каждая клавиша касалась моих пальцев с готовностью, ласково и послушно.

Принесли завтрак, я с аппетитом поела. Потом, чтобы скоротать время, зашла к друзьям миссис Эверард, мистеру и миссис Чаллонер и их дочерям. Они оказались людьми чрезвычайно приятными, наделенными непосредственностью и обаянием, свойственными лучшим представителям американской нации. Из письма миссис Эверард они уже знали, что я «артистка», и сразу же заключили, что я нуждаюсь в поддержке и покровительстве, – после чего в приливе великодушия начали придумывать, как бы организовать мне концерт. Для меня все это оказалось полной неожиданностью, поскольку мои соотечественники – поклонники искусства – вели себя противоположным образом и вечно бормотали всяческие банальности о том, что «музыкантов слишком много», «музыку переоценивают», «импровизации никому не нужны и не интересны» и прочее,

Тогда как эти симпатичные американцы, едва узнав, что я в Париже не по профессиональным делам, а приехала проконсультироваться с врачом, очень огорчились.

– Но вы должны рано или поздно дать концерт! – уговаривала меня миловидная улыбчивая мать семейства. – У меня в Париже куча знакомых. Мы вам все устроим!

Я, смеясь, возразила: концерт совершенно не входит в мои планы, но это крайне великодушно с их стороны.

– Вздор! – воскликнула миссис Чаллонер, с простительной гордостью поправляя бриллиантовые кольца на изящной белой руке. – В НАШЕЙ стране ум чего-то да стоит. Как только разберетесь с лечением, мы устроим вам большое выступление в Париже и зазовем туда всех своих знакомых. И не говорите, что доллары не придутся вам кстати.

– Доллары вещь хорошая, – согласилась я, – но признание еще дороже.

– Будет вам и то и другое, – посулила миссис Чаллонер. – А теперь – останетесь у нас на ленч?

Я приняла приглашение, поскольку исходило оно от сердца, и прекрасно провела время.

– С виду не скажешь, что вы нездоровы, – сказала мне после старшая мисс Чаллонер. – Даже непонятно, зачем вам врач.

– Мне уже гораздо лучше, – ответила я. – Надеюсь скоро и совсем поправиться.

– А кто вас лечит?

Я замешкалась. Что-то мешало мне произнести имя Гелиобаса. По счастью, миссис Чаллонер отвлекла дочь, объявив, что ту дожидается портниха; в свете столь значительного события все сразу забыли, что собирались узнать имя моего врачевателя.

Я вышла из «Гранд-Отеля» заблаговременно, чтобы подготовиться ко второму визиту к Гелиобасу. Поскольку меня пригласили на ужин, я оделась чуть понаряднее, если черное шелковое платье, оживленное букетиком неброских розочек, можно назвать нарядным. На сей раз я доехала до особняка «Марс» в экипаже, но извозчика отпустила прежде, чем поднялась по ступеням. Дверь отворилась и затворилась, как и в прошлый раз, и в вестибюле я сразу же увидела самого Гелиобаса – он сидел в кресле и читал Платона. Он сердечно меня поприветствовал. Я и слова не успела сказать, а он уже заметил:

– Сразу видно, что вы хорошо спали. Это читается по глазам и лицу. Вам лучше?

Я была так ему признательна, что с трудом могла это выразить. На глаза навернулись слезы, и я попыталась если не заговорить, то улыбнуться. Он увидел, что я расчувствовалась, и ласково произнес:

– Я не меньше вашего признателен за то, что исцеление началось и скоро будет доведено до конца. Моя сестра ждет вас. Соблаговолите пройти к ней в комнату.

Мы поднялись по лестнице, устланной мягким ковром, – по обе стороны стояли тропические цветы и папоротники в расписных фарфоровых горшках и вазах. Я услышала вдалеке пение птиц, которое смешивалось с журчанием и плеском воды. Мы оказались на площадке, залитой вечерним светом, который проникал через эркер из витражного стекла. Гелиобас повернул налево, отвел в сторону складки лазурных атласных портьер и негромко позвал:

– Зара!

После чего знаком пригласил меня войти. Я оказалась в просторных покоях, где свет казался мягче и весь состоял из приглушенных оттенков – в любых других обстоятельствах комната эта поразила бы меня своей красотой, но сейчас померкла перед невыразимой прелестью ее обитательницы. Вряд ли мне еще когда-нибудь доведется увидеть лицо и фигуру столь же божественной соразмерности! Зара была среднего женского роста, но маленькая, совершенной формы головка держалась на столь тонкой и гордой шее, что она казалась выше. Фигура ее отличалась идеальными пропорциями и совершенством линий, а когда она подошла меня поприветствовать, то комнату пересекла плавно и грациозно, напоминая великолепного лебедя, что плывет по глади озаренных солнцем вод. Кожа ее лица отличалась чистотой и прозрачностью – чистейший белый, нежнейший розовый. Глаза – большие, сияющие и темные, как ночь, опушенные длинными черными ресницами, – напоминали «озера, где плывет легкоблаженных мыслей сонм».

Пышные черные волосы были причесаны a la Marguerite [35] – собраны в длинную свободную косу, свисавшую едва ли не до подола платья, а платье на ней было из старинного густо-золотистого индийского шелка, мягкого, будто кашемир, – на талии его охватывал пояс с причудливой инкрустацией, густо усеянный рубинами и бирюзой. На груди Зары сиял странный самоцвет, мне было не определить ни цвета его, ни формы. Вид его постоянно менялся. Он отливал самыми разными оттенками – то пурпуром, то лазурью, порой они сгущались до багряного или янтарного. Камень был настолько ярким, что слепил глаза. Прекрасная его обладательница поприветствовала меня ослепительной улыбкой и несколькими сердечными словами, а потом, притянув меня за руку на низенькую кушетку, с которой только что поднялась, усадила с собой рядом. Гелиобас вышел.

– Значит, – произнесла Зара – какой нежный и полнозвучный был у нее голос! – значит, вы одна из пациенток Казимира. Не могу не сказать, что вам улыбнулась удача – я прекрасно осведомлена о способностях брата. Если он говорит, что вылечит вас, можете в этом не сомневаться. Вам ведь уже стало лучше, не так ли?

– Гораздо лучше, – подтвердила я, заглянув в ее дивные, подобные звездам глаза, смотревшие на меня заинтересованно и благожелательно. – Сегодня мне так хорошо, что я даже забыла, что была больна.

– Я очень этому рада, – откликнулась Зара. – Я знаю, что вы музыкантша, а как по мне, для человека, занимающегося этим искусством, нет ничего страшнее неспособности выступать из-за физической немощи. Бедный великий Бетховен! Как ужасно думать про его глухоту! Но как отважно он ей сопротивлялся! А Шопен? Он был такого хрупкого здоровья, что даже в музыку его порой просачивалось уныние. Для великих свершений нужны силы – и душевные, и телесные.

– А вы тоже музыкантша? – поинтересовалась я.

– Нет. Я страстно люблю музыку и иногда играю на органе в нашей домашней часовне, но в целом занимаюсь совсем иным искусством. Я всего лишь подражательница благородным формам – я скульптор.

– Вы? – изумилась я, глядя на миниатюрную белую ладонь прекрасной формы, неподвижно лежавшую со мною рядом на краю кушетки. – Вы высекаете из мрамора статуи, подобно Микеланджело?

– Подобно Анджело? – тихо откликнулась Зара; она с глубоким почтением опустила сияющий взгляд. – В наши дни никому не по силам приблизиться к бессмертному величию этого неподражаемого мастера. Он, видимо, был знаком с героями и беседовал с богами – иначе не смог бы высечь из камня такое совершенство формы и замысла, как его «Давид». Увы! Разум мой и рука способны лишь на детские игры в сравнении с тем, что уже СВЕРШИЛОСЬ в скульптуре и что еще СВЕРШИТСЯ. Впрочем, дело свое я люблю ради него самого и всегда пытаюсь добиться подобия…

Она осеклась, щеки густо зарделись. А потом, вскинув глаза, она порывисто схватила мою руку и пожала.

– Станьте моим другом, – произнесла она, и в ее звучном голосе сквозила ласка. – У меня нет ни одной подруги, и мне так хочется с вами сблизиться. Брат всегда с подозрением относился к женщинам из моего окружения. Вам известны его теории, он считает, что духовная сфера, в которой я прожила всю свою жизнь, отграничена от тех сфер, в которых вращаются другие женщины, – и отношения с ними не принесут мне ничего, кроме несчастья. Вчера он сказал, что вы сегодня ко мне зайдете, и я сразу поняла, что он обнаружил в вашем характере нечто такое, что подойдет мне; в противном случае он не стал бы нас знакомить. Как вам кажется, могу ли я вызвать у вас приязнь? А со временем, может, и ЛЮБОВЬ?

Надо было обладать просто каменным сердцем, чтобы не откликнуться на такие слова, да еще и произнесенные со светлой мольбой – так говорят ласковые дети. Кроме прочего, Зара пришлась мне по душе в тот же миг, когда я дотронулась до ее ладони; мне отрадно было думать, что она предлагает мне дружбу. Соответственно, в ответ на ее просьбу я ласково обвила рукой ее талию, поцеловала в губы. Дивная моя, нежная Зара! Какую невинную радость вызвало в ней мое объятие! Как легко коснулись ее благоуханные губы моих в этой сестринской ласке! Она на миг склонила темноволосую головку мне на плечо, и загадочный камень у нее на груди блеснул странноватым красным светом, светом закатного солнца в ненастный день.

– Итак, договор о дружбе составлен, подписан и скреплен печатью, – произнесла она с воодушевлением. – Согласны ли вы теперь посмотреть мою мастерскую? Там, боюсь, нет ничего, что можно назвать нетленным; но к ребенку, который строит домики из кубиков, нужно относиться со снисхождением – проявите его и в отношении меня. Идем!

Она повела меня по своей прелестной комнате – я только сейчас заметила, что она уставлена дивными статуэтками, увешана прекрасными картинами и изящными вышивками, а еще богато украшена цветами. Зара приподняла завесу у дальней стены и прошла в просторную мастерскую, я – следом; здесь повсюду были инструменты ваятеля. Тут и там виднелись странные формы – так всегда выглядят незаконченные гипсовые модели: тут рука, там голова, а вот туловище, единственная рука, выпроставшаяся из складок темной материи. В дальнем конце стояла большая фигура в полный рост – очертания ее едва прочитывались под льняным покрывалом; я не поняла, что это за работа, и к ней Зара, похоже, не хотела привлекать мое внимание. Она отвела меня в уголок и, отбросив алые бархатные покровы, произнесла

– Вот, это последняя моя работа в мраморе. Я дала ей название «Подступающая ночь».

Я молча стояла перед скульптурой, замерев от восторга. Трудно было себе представить, что столь совершенное произведение могло выйти из-под хрупкой руки моей собеседницы. «Ночь» была представлена в облике обнаженной красавицы, вставшей на цыпочки и делающей шаг вперед; глаза полузакрыты, нежные уста слегка раздвинуты в мечтательно-серьезной улыбке. Указательный пальчик правой руки она легко прижала к губам, как бы призывая к молчанию; в левой, неплотно сжатой, держала букет маков. И все. Но сама по себе композиция была настолько выразительной и поэтичной, что ею невозможно было не любоваться.

– Вам нравится? – робко осведомилась Зара.

– Нравится? – воскликнула я. – Это прелестно, изумительно! Сравнимо с лучшими творениями итальянцев!

– Ну нет! – воспротивилась Зара. – Ничего подобного! Великие итальянские скульпторы жили и работали – воистину! – с самим Священным Писанием. «То были времена гигантов». Воистину гигантов! А мы, современные люди, пигмеи. Искусство мы видим исключительно глазами тех, кто жил до нас. Ничего нового мы создать не в состоянии. На картины смотрим глазами Рафаэля, на скульптуры глазами Анджело, на поэзию глазами Шекспира, на философию глазами Платона. Все уже сделано до нас, а мы не более чем копиисты. Мир стареет – каким счастьем было жить в дни, когда он был юн! А в наши дни пресыщены даже дети.

– Но вы… боюсь, и вы пресыщены, если говорите такое, при вашем-то таланте и при том, что перед вами целый мир! – воскликнула я со смехом, беря ее под руку. – Ну же, признавайтесь!

Зара хмуро посмотрела на меня.

– От души надеюсь, что передо мною все-таки не целый мир, – сказала она. – Если вы так думаете, мне очень обидно. В обиходном значении «весь мир перед вами» означает, что вы проживете долгую жизнь и обменяете все свои таланты на золото, дабы выслушивать лживую и бессмысленную лесть невежд, которые столь же скоры на похвалу, сколь и на хулу, – и дабы терпеть зависть и злобу тех, кто оказался менее удачливым, чем вы. Да уберегут меня небеса от подобной участи!

Голос ее звучал истово и убежденно; потом она накрыла статую покрывалом и отвернулась. Я же восхищалась увенчанной головой юной вакханки, которая стояла передо мною на пьедестале, и как раз собиралась спросить Зару, какому сюжету посвящена большая накрытая фигура в дальнем конце мастерской, но тут нас прервало появление грека-пажа, которого я уже видела во время своего первого визита. Он поприветствовал нас обеих, а потом обратился к Заре:

– Месье граф желает вам сообщить, мадам, что к ужину пожалует князь Иван.

На лице Зары мелькнула досада, но тут же пропала, подобно мимолетной тени, и она сдержанно ответила:

– Передай моему брату, месье графу, что я буду рада видеть князя Ивана.

Паж почтительно поклонился и ушел. Зара обернулась, и я увидела, что камень у нее на груди отливает сталью, подобно острому клинку.

– Я без особой приязни отношусь к князю Ивану, – сообщила она, – но он человек очень мужественный и целеустремленный, и Казимир по неким своим соображениям принимает его в нашем доме. Хотя я и не уверена, что…

Тут до нашего слуха донеслась музыка, как будто вдали заиграл оркестр. Зара посмотрела на меня и улыбнулась.

– Ужин готов! – возгласила она. – Вот только не подумайте, что мы держим оркестр, чтобы он сопровождал каждую нашу трапезу. Это музыкальный инструмент, работающий от электричества, который подражает звукам оркестра, и мы с Казимиром предпочитаем его гонгу!

Зара ласково взяла меня под руку и повела прочь из мастерской по коридору; мы вместе спустились по лестнице в большую столовую, богато украшенную масляной живописью и резным дубом; там нас дожидался Гелиобас. Рядом с ним стоял еще один джентльмен, которого мне представили как князя Ивана Петровского. Был он хорош собой, с правильными чертами лица, лет тридцати, рослый, широкоплечий, хотя рядом с величественным Гелиобасом фигура его выделялась не так сильно, как выделялась бы рядом с человеком менее представительным. Князь поклонился мне учтиво и непринужденно, Зару же поприветствовал со смирением, с каким рабу пристало обращаться к повелительнице. Она в ответ слегка наклонила голову и, все еще держа меня под руку, направилась к своему месту в конце стола; брат ее шествовал впереди. Меня усадили по правую руку от Гелиобаса, князя Ивана – по левую: мы оказались друг с другом лицом к лицу.

Обслуживали нас два лакея в темных ливреях, сноровисто и бесшумно. Меню было подобрано безукоризненно, ни одного грубого или вульгарного блюда – никаких кусков мяса, плавающих в жирном соусе, a l’Anglaise [36]; никаких судков с неудобоваримым соусом, никаких громоздких графинов с обжигающим хересом или нагоняющим дремоту портвейном. Стол был накрыт с безупречным вкусом – изысканное венецианское стекло, старинный дрезденский фарфор, на котором среди блестящих темных листьев лежали лакомые плоды. Все свободное место занимали высокие вазы с цветами, а в центре стола журчал небольшой фонтан, то вздымаясь, то опадая, отзванивая эльфийским колокольчиком. Вина подавали самые что ни на есть великолепные, мне совершенно неведомые – одно в особенности, бледно-розовое (оно слегка пузырилось, когда его наливали в бокал), показалось мне нектаром богов, столь нежным был его вкус. Разговор, поначалу довольно праздный, становился все занимательнее; Зара, впрочем, в нем почти не участвовала и время от времени уходила в свои мысли. Князь, оживившийся под воздействием вина и общего доброго настроения, оказался остроумным и приятным собеседником; он явно повидал мир и привык все в этой жизни воспринимать a la bagatelle [37]. Он рассказывал нам занятные истории о своей жизни в Санкт-Петербурге, о своих проделках на карнавале во Флоренции, о путешествии в Американские Штаты, где он едва вырвался из матримониальных когтей одной бостонской наследницы.

Гелиобас слушал его со снисходительным расположением, и лишь изредка улыбаясь сочным каламбурам, которые молодой человек при каждой возможности вворачивал в разговор.

– Вы везучий человек, Иван, – наконец произнес Гелиобас. – Вам нравятся хорошие вещи, и вам удается их раздобыть без особого труда. Вы из тех людей, которым почти что нечего больше желать.

Князь Иван нахмурился и огорченно дернул себя за темные усы.

– В этом я не уверен, – заметил он. – Нельзя в этом мире быть довольным всем. Всегда остается что-то недоступное, и каждый раз кажется, что именно оно-то и есть главная составная часть счастья.

– Подлинный философ не взыскует чего-то конкретного, но принимает мир как он есть, да еще и обосновывает это, – заметил Гелиобас.

– В каком смысле «обосновывает»? – спросил князь Иван. – Знаете, Казимир, вы порой загадочнее Сократа.

– Сократа? Мой друг, Сократ прозрачнее капли утренней росы, – ответил Гелиобас. – В нем не было решительно ничего загадочного. Все его утверждения истинны и прозорливы – и бьют прямиком в сердце, точно кинжалы, всаженные по рукоять. Это худшее его свойство: избыточная ясность, избыточная честность, избыточное пренебрежение чужим мнением. В обществе таких людей не любят. Вы хотите знать, что я имею в виду, говоря «принимает мир как он есть, да еще и обосновывает это»? Именно то, что сказал. Все, что с каждым из нас происходит, имеет смысл и служит уроком – становится звеном или звенышком в цепи нашего бытия. Вы идете по определенной улице в определенный час, совершенно об этом не задумываясь, и тем не менее это ваше малозначительное действие может привести к самым неожиданным последствиям. «Примите намек на любой новый опыт» – говорит американский подражатель Платону Эмерсон [38]. Если следовать этому совету, нам найдется, чем себя занять от колыбели и до могилы.

Князь Иван посмотрел на Зару – она сидела в тихой задумчивости и лишь время от времени поднимала блестящие глаза на говорившего брата.

– Я вам вот что скажу, – добавил князь Иван, внезапно помрачнев. – Некоторые намеки невозможно принять – некоторым обстоятельствам нельзя покоряться. Например, что делать, если человеку выпало незаслуженное и тяжкое разочарование?

– Он, по всей видимости, возжелал того, что ему не суждено, – произнесла, впервые включившись в разговор, Зара.

Князь закусил губу и вымученно усмехнулся.

– Я знаю, мадам, что в любом споре вы выступаете моей противницей, – заметил он с некоторой горечью. – Казимир прав, философ я никудышный. Я и не пытаюсь казаться кем-то, кроме самого обычного человека с самыми обычными свойствами; и если позволите мне такое сказать, большое счастье, что и остальные обитатели этого мира схожи со мной, ибо если бы все воспаряли к высотам науки и познаний, подобно вам и вашему брату…

– История человеческая подошла бы к концу, и на земле воцарился бы рай, – рассмеялся Гелиобас. – Полно, Иван! Вы истинный эпикуреец. Выпейте еще вина, и закончим на этом дискуссии. – Подозвав одного из слуг, он велел заново наполнить бокал князя.

Подали десерт – изобилие всевозможных фруктов, в том числе персики, бананы, зеленые фиги, дыни, ананасы и великолепный виноград. Сделав выбор, я вдруг почувствовала, что кто-то мягко трется о мое платье и, опустив глаза, увидела благородную голову и темные умные глаза моего старого знакомца Лео, с которым виделась в Каннах. Я радостно вскрикнула, а пес, приняв это за знак, поднялся и положил лапу мне на запястье.

– Вы, разумеется, знакомы с Лео, – сказал, поворачиваясь ко мне, Гелиобас. – Он навещал Рафаэлло, когда вы были в Каннах. Изумительное животное – я его ценю на вес золота.

Князь Иван, дурное настроение которого испарилось, подобно дьяволу, изгнанному добрым вином, охотно присоединился к похвалам четвероногому другу семьи.

– А я ведь правильно понимаю, Казимир, что именно благодаря Лео вы занялись опытами с человеческим электричеством? – спросил он.

– Да, – ответил Гелиобас, подзывая пса – тот немедленно подошел и получил свою долю ласк. – Вряд ли бы я обратился к этим исследованиям, не будь его рядом. Я боялся ставить опыты на сестре, поскольку она тогда была еще совсем юной – да и вообще у женщин очень хрупкое сложение, а вот Лео был готов, если понадобится, принести себя в жертву науке. Но он стал не мучеником, а живым символом победы – правда же, старина? – Он погладил шелковистую шерсть, а Лео в ответ негромко гавкнул.

Эти реплики пробудили во мне любопытство, и я попросила:

– А вы не расскажете, чем Лео оказался вам полезен? Я очень люблю собак, и мне никогда не надоедает слушать рассказы про их изумительный ум.

– Разумеется, расскажу, – согласился Гелиобас. – Кому-то эта история покажется неправдоподобной, но в ней все до последнего слова истина, причем доступная для понимания. Когда я был еще совсем молод, моложе князя Ивана, я занялся исследованием электричества, его удивительных свойств и поразительных возможностей. Начав с изучения всевозможных известных в Европе форм электричества, я потом обратился в прошлое, во времена, которые невежды называют «темными веками», хотя правильнее было бы окрестить их просвещенной юностью мира. Я выяснил, что древние прекрасно знали свойства электричества и на деле изучили его куда глубже, чем ученые наших дней. Надпись «МЕНЕ, МЕНЕ, ТЕКЕЛ, УФАРСИН», выведенная иномирными буквами на стене во время пира Валтасара, была на деле сделана электричеством; халдейские правители и жрецы открыли многие тайны другой формы электричества, к которому в современном мире относятся с насмешкой, а то и вовсе его игнорируют – я имею в виду человеческое электричество, которое есть в каждом из нас, но мы не умеем его пестовать. Осознав факт существования электрической силы в человеке, я применил это открытие к самому себе и начал тщательно взращивать и постигать все имевшиеся у меня зародыши этой силы. Я преуспел сильнее и с большей легкостью, чем рассчитывал. В те времена Лео был еще совсем молодым псом, неуклюжим, игривым, невоспитанным и невежественным, как и положено щенку ньюфаундленда. Однажды, когда я углубился в чтение крайне интересного трактата на санскрите, в котором говорилось про древние снадобья и микстуры, Лео с обычной своей неуклюжестью скакал по комнате, играя со старой домашней туфлей и впиваясь в нее зубами. Шум меня раздражал и отвлекал, я поднялся со стула и довольно сердито позвал Лео по имени. Он приостановился, поднял голову и заглянул мне в глаза. А потом вдруг понурился, смущенно вздрогнул, взвизгнул и лег неподвижно. После чего не шевелился, пока я не дал ему разрешения – а он, как вы помните, еще не проходил никакой дрессуры. Его странное поведение подтолкнуло меня к другим схожим опытам, и все они оказались успешными. Постепенно я осуществил свое желание, а именно НАУЧИЛ ЕГО ВОСПРИНИМАТЬ МОИ МЫСЛИ И ДЕЙСТВОВАТЬ СООТВЕТСТВЕННО, в меру его собачьих способностей – и он ни разу еще меня не подвел. Мне достаточно ЗАМЫСЛИТЬ, чтобы он сделал то или это, после чего я, не произнося ни единого слова, посылаю эту команду ему в мозг, и он повинуется.

На моем лице, видимо, отразились удивление и недоверие, потому что Гелиобас улыбнулся и продолжил:

– Я готов в любой момент представить вам доказательства. Если хотите, чтобы он принес любой предмет, который ему по силам унести, напишите его название на листке бумаги, чтобы я знал, чего вы хотите, – и даю вам слово, что Лео все исполнит.

Я посмотрела на Зару, она рассмеялась:

– Вам это кажется волшебством, да? Но я вас уверяю: это научная истина.

– Вынужден признать, – вмешался князь Иван, – что и я в свое время не верил в рассказы про Лео и его хозяина, но с тех пор в корне изменил свое мнение. Вот, мадемуазель, – он вручил мне карандаш и листок из своей записной книжки, – запишите, что вам угодно получить, только не отправляйте бедолагу куда-то в Италию, хочется, чтобы он вернулся к тому моменту, когда мы переберемся в гостиную.

Я вспомнила, что оставила на кушетке у Зары в комнате вышитый носовой платок, написала об этом на листочке, передала его Гелиобасу. Он взглянул, разорвал листочек. Лео грыз косточку под столом, но мгновенно откликнулся на зов хозяина. Гелиобас обхватил ладонями голову собаки и пристально взглянул в умные карие глаза, устремленные на него с ответной пристальностью. Взгляды их сомкнулись на несколько секунд. Лео вышел, уверенно и с достоинством, а мы остались ждать его возвращения – Гелиобас и Зара с безразличием, князь Иван с насмешливым прищуром, я с интересом и азартом. Прошло три-четыре минуты, и пес вернулся столь же величественно и невозмутимо – в зубах он держал мой платок. Он подошел прямиком ко мне и вложил его мне в руку, встряхнулся, вильнул хвостом, и на морде у него появилось совершенно человеческое удовлетворение; после чего он вернулся под стол к своей косточке. Я была потрясена, но выглядело все убедительно. Пса я не видела с приезда в Париж, и способом иным, чем тот, о котором говорил Гелиобас, Лео не мог узнать, где находится мой платок, или понять, что он принадлежит именно мне.

– Вы можете отдавать те же команды и людям? – спросила я, и голос слегка дрогнул.

– Не всем, – ответил Гелиобас негромко. – Я бы даже сказал, очень немногим. Разумеется, тех, кто находится в круге моей силы, я могу и притягивать и отталкивать; с теми же, кто к нему не принадлежит, приходится действовать иначе. Случается, что тех, кто изначально не входил в этот круг, самих начинает туда неодолимо тянуть моя сила. Случается, что мне, дабы исцелить человека, приходится устанавливать связь с совершенно чуждой мне областью мысли; это длительное и тяжкое усилие. Но и это возможно.

– Если это возможно, почему вы не втянете туда и меня? – осведомился князь Иан.

– Потому что вас ко мне тянет без всякого усилия с моей стороны, – ответил Гелиобас, устремив на Ивана пристальный взгляд. – Причину этого я пока не установил, но, как только вы соприкоснетесь с внешним контуром моего круга, я сразу же дам вам об этом знать. До этого пока далеко, но вы, Иван, приближаетесь туда вопреки вашей собственной воле.

Князь заерзал на стуле и начал нервно перебирать фрукты в своей тарелке.

– Не знай я, что вы, Казимир, человек абсолютно честный и порядочный, я бы подумал, что вы пытаетесь меня обмануть, – произнес он. – Но я не раз видел, на что вы способны, так что вынужден вам верить. При этом должен признать, что ваша теория круга мне непонятна.

– Начнем с того, что сама вселенная – круг, – ответил Гелиобас. – Планеты движутся по кругу, круглую форму имеют человеческий глаз, венчик цветка, капля росы. Моя, как вы ее называете, «теория круга» в применении к электрической силе человека очень проста, при этом я смог доказать ее верность с точки зрения математики. Каждый человек обладает некоторым количеством ВНУТРЕННЕГО и ВНЕШНЕГО электричества, что столь же необходимо для его существования, как и приток крови к сердцу и свежего воздуха в легкие. Внутреннее электричество – это зародыш души или духа, его можно пестовать или оставлять в небрежении, все зависит от ВОЛИ владельца. Электричество неубиваемо, но, если им пренебрегать, оно так и останется в зародыше; после гибели тела, в котором оно обитает, оно перетекает в новое место и ищет новые возможности развития. Если же, напротив, способствовать его росту упорными и целенаправленными усилиями ВОЛИ, оно превращается в одухотворенное существо, великолепное и невыразимо могущественное, и после того, как его глиняная личинка отомрет, для него начинается новое блистательное и бесконечное существование. Это если говорить про ВНУТРЕННЮЮ силу электричества. ВНЕШНЯЯ связывает нас всех через существование всеобщих законов, к которым наша личная воля не имеет никакого отношения (каждый из нас окружен невидимым электрическим кольцом, широким или узким, в зависимости от наших личных свойств. Иногда кольца пересекаются и сливаются в одно – так происходит в случае полной взаимной предрасположенности двух душ, которые едины в трудах и любви и полностью доверяют друг другу. Иногда происходят столкновения, разражается буря – это случай, когда из-за сильнейшей взаимной антипатии люди даже не могут находиться рядом). Все эти человеческие электрические кольца обладают свойствами притяжения и отталкивания. Если, ухаживая за женщиной, мужчина раз-другой испытывает инстинктивное чувство, что есть в ее характере нечто такое, что идет вразрез с его желаниями и ожиданиями, ему следует внять этому предупреждению и разорвать отношения, ибо их электрические кольца не способны к слиянию и из такого насильственного союза не проистечет ничего, кроме несчастья. То же самое я бы посоветовал и женщине. Если бы моим советам следовали, скольких несчастливых браков можно было бы избежать! Но я разболтался из-за вас, князь Иван. Вижу, что дамы готовы встать из-за стола. Предлагаю вам удалиться в курительную и через некоторое время присоединиться к ним в гостиной.

Мы поднялись.

– Что ж, – жизнерадостно произнес князь, готовый следовать за хозяином дома, – я понял одну вещь, и она, Казимир, очень меня радует. Если меня действительно влечет к вашему электрическому кругу, есть надежда, что я скоро в него вольюсь – и тогда, полагаю, достигну большего взаимопонимания с мадам, вашей сестрой.

Зара проводила его взглядом своих сияющих глаз, исполненных царственной жалости и снисхождения.

– К тому времени, когда вы, князь, достигнете своей цели, меня, полагаю, здесь уже не будет, – произнесла она ровным тоном.

И, обвив рукой мою талию, она проводила его сдержанным жестом другой руки и вместе со мной вышла из столовой.

– Хотели бы вы по дороге в гостиную осмотреть нашу часовню? – спросила она, пока мы шли по галерее.

Я с радостью согласилась, и Зара повела меня по мраморным ступеням к прекрасной двери из резного дуба. Бесшумно ее отворив, перекрестилась и встала на колени. Я последовала ее примеру, а потом с благоговением обвела взглядом дивное и благолепное помещение. Часовня была невелика, но изумительна – расписной куполообразный свод опирался на восемь тонких мраморных колонн, увитых резной виноградной лозой из камня. Оформлена часовня была в соответствии с каноном католической веры, перед алтарем и табернаклем[39] горело семь лампад, свисавших с потолка на тонких позолоченных цепочках. На боковой стене висело большое распятие с душераздирающим изображением принимающего муки Христа, а на угловом алтаре, отсвечивающем серебром и лазурью, стояла изящная статуэтка Мадонны с Младенцем – оттуда, где мы преклонили колени, видно ее было смутно. Прошло несколько минут, Зара поднялась. Обратив глаза к табернаклю, она, чуть шевеля губами, произнесла безмолвную молитву, потом взяла меня за руку и мягко повела прочь. Тяжелая дубовая дверь бесшумно закрылась, а мы поднялись по ступеням обратно в галерею.

– Вы же католичка, да? – обратилась ко мне Зара.

– Да, – ответила я, – но…

– Но порой у вас возникают сомнения – вы это хотите сказать? Это понятно. Немудрено усомниться, если видишь вокруг сплошное отступничество, лицемерие, ханжество и бездушие многих из тех, кто называет себя христианами. Однако Христос и Его вера – подлинные факты, пусть даже души, которые он с радостью бы спас, совершают духовное самоубийство. Вы как-нибудь спросите об этом Казимира, он вам прояснит все темные места. Ну а вот и дверь в гостиную.

Это оказалась та же комната, куда меня провели в первый день. Зара села и предложила мне занять кресло с ней рядом.

– Скажите, – начала она, – а вы не согласились бы переехать сюда на то время, пока находитесь на излечении у Казимира?

Я подумала про мадам Дениз и ее пансион.

– Мне бы очень этого хотелось, – сказала я, – но, боюсь, мои друзья хотят быть в курсе того, где я остановилась, придется многое им объяснять, а мне не хочется вдаваться в подобные объяснения.

– Но почему же? – удивилась Зара. – Просто сообщите им, что вас пользует доктор Казимир, которому удобнее держать вас под постоянным наблюдением, так что вы будете жить в его доме, где вашей дуэньей станет его сестра.

Я рассмеялась, представив себе Зару в роли дуэньи, и ответила, что она слишком для этого молода и прекрасна.

– А вы знаете, сколько мне лет? – спросила Зара с легкой улыбкой.

Я высказала предположение, что восемнадцать, но точно не больше двадцати.

– Мне тридцать восемь.

Тридцать восемь! Не может быть! Я не в состоянии была в это поверить. Никак. Рассмеялась с долей сарказма, а она сидела передо мной, чистейший образец юной грации и миловидности: сияющие глаза, рдеющие ланиты.

– Вы вправе усомниться, – произнесла она, по-прежнему улыбаясь, – но я вам сказала правду. По мирскому счету мне тридцать восемь. А сколько по иным канонам времени, сейчас не имеет значения. Как вы видите, я молодо выгляжу, но что еще важнее – я молода душой. И я наслаждаюсь молодостью. Мне известно, что в тридцать восемь лет многие светские дамы успевают увянуть и пресытиться – как жаль, что им не ведомы основные законы сохранения молодости! Но вернемся к первоначальной теме: вы теперь знаете, что мне достаточно лет, чтобы стать дуэньей вам или кому угодно. Вам очень желательно переселиться сюда. Казимир сам просил меня поговорить об этом с вами.

Тут вошли Гелиобас и князь Иван. Последний раскраснелся от возбуждения, Гелиобас же был как всегда невозмутим и величав. Он сразу же обратился ко мне:

– Я велел подать свой экипаж, мадемуазель, он отвезет вас обратно на авеню Миди. Если вы последуете совету Зары, вам стоит объяснить своим друзьям, что вам целесообразно находиться под постоянным наблюдением своего врача – и тогда все устроится самым естественным образом. Чем скорее вы сюда переберетесь, тем лучше. Зара будет вас ждать завтра вскоре после полудня. Могу я на вас положиться?

Голос его звучал повелительно, и он явно не ждал никакого сопротивления с моей стороны. Я подумала: а чего мне сопротивляться? Я успела проникнуться к Заре самыми теплыми чувствами и хотела проводить как можно больше времени в ее обществе; кроме того, я наверняка быстрее достигну полного выздоровления, если поселюсь в доме человека, обещавшего меня исцелить. Обдумав это, я ответила:

– Я последую вашему совету, месье. Я обязана вам подчиняться, ведь я отдалась в ваши руки. И должна сказать, – добавила я, взглянув на Зару, – подчиняюсь я с полнейшей охотой.

Гелиобас улыбнулся с явным удовлетворением. Потом взял с бокового столика бокал и вышел. Вернулся он почти сразу – бокал был наполнен до краев, он подал его мне и произнес:

– Выпейте – это ваша вечерняя доза лекарства; потом ступайте домой и немедленно ложитесь спать.

Я выпила залпом. Жидкость оказалась великолепной на вкус, почти как хорошее кьянти.

– А мне вы не дадите ничего успокоительного? – спросил князь Иван, который в угрюмой задумчивости перелистывал альбом с фотографиями.

– Нет, – ответил Гелиобас, бросив на него проницательный взгляд. – Для вашего нынешнего состояния подходит лишь напиток, который успокоит вас слишком сильно.

Князь взглянул на Зару, она молчала. Взяла из рабочей корзинки, стоявшей неподалеку, какую-то вышивку и погрузилась в свое рукоделие. Гелиобас подошел к молодому человеку и опустил ладонь ему на предплечье.

– Спойте нам, Иван, – попросил он ласково. – Спойте одну из ваших русских удалых песен, Зара их очень любит, да и юная дама с удовольствием послушает перед уходом.

Князь помедлил, но потом, бросив еще один взгляд на склоненную головку Зары, подошел к фортепиано. Играл он великолепно, аккомпанируя себе со вкусом и виртуозностью, но еще изумительнее оказался его голос – глубокий мягкий баритон, звучный и одновременно нежный. Он спел по-французски славянскую любовную балладу, которая в моем переводе звучит так:

Он резко и бравурно завершил исполнение и тут же встал из-за инструмента.

Я от всей души расхваливала и песню, и великолепный голос исполнителя, а князь, похоже, был очень признателен нам с Гелиобасом за похвалу.

Вошел паж и объявил, что «экипаж для мадемуазель подан», я встала, готовясь уйти. Зара ласково меня поцеловала, прошептав:

– Приезжайте завтра пораньше!

Потом присела в грациозном реверансе перед князем и поспешно вышла.

Гелиобас предложил мне руку и проводил до экипажа. Князь Иван нас сопровождал. Входная дверь распахнулась с уже привычной плавностью, и я увидела элегантную коляску, запряженную парой вороных лошадей, доставлявших кучеру немало хлопот – они нетерпеливо били копытами и приплясывали. Прежде чем спуститься по ступеням, я пожала Гелиобасу руку и поблагодарила его за прекрасный вечер.

– Мы постараемся сделать так, чтобы вам всегда было приятно в нашем обществе, – ответил он. – Спокойной ночи! Как, Иван? – Он заметил, что князь надевает пальто и шляпу. – Вы тоже уходите?

– Да, ухожу, – ответил тот с напускным весельем. – Из меня нынче никудышный собеседник, поэтому не стану вам навязываться, Казимир. Au revoir! Если мадемуазель позволит, я помогу ей сесть в карету.

Мы вместе спустились по ступеням, а Гелиобас наблюдал за нами из проема открытой двери. Подсаживая меня в экипаж, князь прошептал:

– Так вы одна из них!

Я озадаченно взглянула на него.

– Одна из них! – повторила я. – Что вы имеете в виду?

– Не важно, – пробормотал он торопливо, делая вид, что укутывает меня в меха, лежавшие внутри. – Если пока нет, то скоро будете – иначе Зара бы не стала вас целовать. Будет возможность – попросите ее думать обо мне как можно лучше. Честь имею!

Я была тронута, и мне сделалось его немного жаль. Молча протянула я ему руку. Он крепко ее пожал, отдал кучеру распоряжение: «Авеню Миди, номер 36!» и остался стоять на тротуаре с непокрытой головой, очень бледный и угрюмый в свете звезд; экипаж тронулся, двери особняка «Марс» затворились.