На следующий день после приезда в Париж, между тремя и четырьмя часами пополудни, я стояла у входа в особняк «Марс» на Елисейских Полях. До того выяснилось, что пансион мадам Дениз выше всяческих похвал, а когда я вручила хозяйке визитную карточку Рафаэлло Челлини, они приветствовала меня изъявлениями приязни, доходившими почти до восторга.

– Ce cher Cellini! – восклицала жизнерадостная и симпатичная маленькая женщина, ставя передо мной великолепно приготовленный завтрак. – Je l’aime tant! Il a si bon coeur! et ses beaux yeux! Mon Dieu, comme un ange! [26]

Покончив с обустройством и завершив связанные с этим мелкие дела, я переоделась из дорожного платья в простой туалет для визитов и направилась к жилищу Гелиобаса.

День выдался студеный; лето осталось в Каннах, в Париже царствовала зима. Дул пронзительный восточный ветер, с хмурого неба иногда слетали снежинки. Дом, куда я направлялась, располагался на углу и выходил главным фасадом на Елисейские Поля. Выглядело здание весьма достойно. Широкие ступени вели к дверям, которые охраняли две статуи сфинксов, каждый держал в крупных лапах пустой щит, украшенный лишь приветствием древних римлян: «Salve!» [27] Над портиком был высечен свиток с названием: «Особняк “Марс”» крупными разборчивыми буквами, а рядом монограмма «К. Г.».

Я не слишком уверенно поднялась по ступеням, дважды протягивала руку к звонку, желая, но опасаясь его пробудить. Заметила, что звонок электрический, его не нужно было ни дергать, ни давить. Наконец, после многочисленных сомнений и предположений я мягко коснулась кнопочки, из которой звонок и состоял. Стоило мне это сделать, как дверь бесшумно распахнулась. Я ждала увидеть слугу – его не было. Я помедлила, дверь будто приглашала зайти, внутри я заметила цветы. Решив проявить смелость и отбросить колебания, я переступила порог. Едва я вошла, дверь затворилась у меня за спиной с той же стремительностью и бесшумностью.

Я оказалась в широкой галерее, светлой и высокой, украшенной каннелированными беломраморными колоннами. Посреди галереи играл фонтан, время от времени выбрасывая в воздух искристые струйки, бассейн его был окружен редчайшими папоротниками и экзотическими растениями, они испускали тонкий и изысканный аромат. Холод не проникал сюда, было тепло и приятно, точно весенним днем на юге Италии. Меж мраморных колонн стояли легкие стулья из индийского бамбука, с роскошными бархатными подушечками, на один из них я и присела передохнуть, гадая, что будет дальше, придет ли кто-то спросить меня о цели моего вторжения. Вскоре размышления мои прервал молодой слуга – он вошел слева и приблизился ко мне. Миловидному юноше было лет двенадцать-тринадцать, на нем была простая греческая тога из белого льна, дополненная широким алым шелковым кушаком. Густые черные кудри покрывала алая шапочка; он приподнял ее грациозно и почтительно и, поприветствовав меня, учтиво произнес:

– Хозяин готов вас принять, мадемуазель.

Я встала без единого слова и последовала за ним, даже не решаясь гадать, как хозяин догадался о моем присутствии.

Мы зашагали по галерее, юноша остановился перед великолепным занавесом из пурпурного бархата с широкой золотой каймой. Дернул за висевший рядом витой шнурок, тяжелые складки бесшумно и споро разошлись в стороны, и мне предстала восьмиугольная комната, отделанная и меблированная столь изысканно, что я будто бы перенеслась на некое редкостное и прекрасное полотно. Комната пустовала, мой юный сопровождающий поставил для меня стул у центрального окна, попутно сообщив, что «месье граф» примет меня немедленно; с этими словами он удалился.

Оставшись одна, я принялась рассматривать окружавшую меня роскошь. Стены и потолок были расписаны фресками. Сюжеты я не разобрала, но из облаков улыбались лица несказанной красоты, другие проглядывали между звездами и полумесяцами. Мебель, судя по всему, была арабская, очень старинная, каждый стул – шедевр резьбы по дереву, с золотой инкрустацией. Увидев раскрытый полуконцертный рояль, я вспомнила, что нахожусь в современности, а не в тысяче и одной ночи; кроме того, на столике в углу лежали парижская «Фигаро» и лондонская «Таймс» – обе за сегодняшний день – отчетливо напоминая, что я все еще в XIX веке. В этом жилище повсюду стояли цветы, в изящных вазах и в позолоченных корзинах из лозы, а рядом со мной оказался странный кособокий восточный кувшин, в который едва вместился букет неаполитанских фиалок. В Париже стояла зима, цветы в нем были дорогостоящей редкостью.

Оглядываясь, я обратила внимание на великолепную фотографию Рафаэлло Челлини в рамке из старинного серебра; я поднялась рассмотреть ее поближе – отрадно было увидеть лицо друга. Разглядывая фото, я услышала вдали звуки органа: исполняли старинный, знакомый мне церковный хорал. Я вслушалась. Внезапно вспомнились три моих сна, и меня объял своего рода нервический ужас. Правильно ли я поступила, приехав сюда за советом? А если этот Гелиобас – обыкновенный шарлатан? Вдруг его эксперименты надо мной окажутся безрезультатными, а то и смертельными? Мелькнула мысль – может, убежать, пока не поздно? Да!.. Сегодня я в любом случае не стану с ним встречаться. Напишу и все объясню. В голове роились и другие бессвязные мысли, и, поддавшись напору бездумного страха, я повернулась, собираясь уйти, но тут пурпурная портьера вновь распахнулась, разделившись на ровные изящные складки, и мне явился Гелиобас.

Я застыла, лишившись дара речи. Я знала его в лицо, ибо видела в третьем, последнем сне; те же благородные невозмутимые черты, та же внушительная осанка, тот же ясный прозорливый взгляд, та же очаровательная улыбка. В его внешности не было ничего необычайного, если не считать царственной позы и располагающего выражения лица; одет он был как подобает современному состоятельному джентльмену, а в его манерах не чувствовалось ничего наигранного. Он подошел и учтиво поклонился, потом, дружелюбно на меня посмотрев, протянул руку. Я тут же ее пожала.

– Так вы и есть та самая юная музыкантша? – осведомился он ласковым и мелодичным голосом, который я уже слышала раньше и прекрасно запомнила. – Мне про вас написал мой друг Рафаэлло Челлини. Я слышал, вы страдаете от физической депрессии?

Он говорил голосом врача, осведомляющегося о состоянии пациента. Я почувствовала удивление и облегчение. Мне думалось, что меня ждет нечто мрачно-мистическое, почти каббалистическое, однако в манерах этого приятного и располагающего к себе джентльмена не было ничего загадочного – он предложил мне сесть, поставил свой стул напротив и вгляделся в меня с доброжелательным сочувствием, с каким считают необходимым смотреть все воспитанные врачи. Я перестала смущаться и дала ему полные, правдивые ответы на все вопросы. Он, как принято, посчитал мой пульс, внимательно вгляделся в лицо. Я описала все симптомы, он слушал с несказанным терпением. Когда я закончила, он откинулся на спинку стула и, судя по всему, погрузился в глубокую задумчивость. Потом заговорил:

– Вам, полагаю, известно, что я не врач?

– Да, известно, – ответила я. – Синьор Челлини мне все объяснил.

– Ну… – Гелиобас улыбнулся. – Челлини объяснил то, что мог, но далеко не все. Я вам должен сказать, что пользуюсь кое-какой фармакопеей, но применяю всего лишь двенадцать лекарств, не более. Собственно говоря, других полезных для человеческого организма и не существует. Все они – вытяжки из сока растений, шесть из них имеют электрическую природу. Рафаэлло вам одно из них уже давал, не так ли?

Задавая этот вопрос, он пристально смотрел мне прямо в глаза.

– Да, – ответила я честно. – В результате мне приснился сон, и в нем были ВЫ.

Гелиобас от души рассмеялся.

– Вот как! Что ж, недурно. Я начну с того, что предоставлю вам сведения, которых должно быть достаточно. Если согласитесь вверить себя в мои руки, через две недели или меньше вы вновь будете совершенно здоровы – но для этого нужно доскональным образом следовать моим правилам.

Я приподнялась со стула.

– Разумеется! – воскликнула я пылко, забыв все свои былые страхи. – Я поступлю так, как вы посоветуете, даже если вы станете воздействовать на меня магнетизмом, как ранее на синьора Челлини!

– Я никогда не воздействовал на Рафаэлло МАГНЕТИЗМОМ, – произнес он с укором. – Рафаэлло стоял на пороге безумия, и не было в нем веры, которая способна спасти. Я всего лишь освободил его на короткое время, зная, что он, в силу своей одаренности, должен либо сам открыть для себя истину, либо умереть от бесплодных усилий. Я отправил его в странствие, он совершил необходимые открытия и вернулся в полном удовлетворении. Всего-то. Вам ничего такого не нужно.

– Откуда вы знаете? – спросила я.

– Вы женщина, ваше желание – вернуть крепкое здоровье, ибо здоровье есть красота, ваше желание – любить и быть любимой, носить красивые наряды и вызывать восхищение; у вас есть вера, которой вам достаточно, и вы верите, не требуя доказательств.

Когда он произносил эти слова, в его голосе звучала легчайшая насмешка. На меня нахлынула волна разнообразных чувств. Мои высокие честолюбивые мечты, презрение к обыденному и банальному, любовь к искусству, жажда славы – все это переполнило сердце, внутри вскипела гордыня, слишком сильная, чтобы излиться в слезах, и я заговорила:

– Вы считаете меня столь ничтожной и слабой? ВЫ, якобы открывший тайны электричества – вы не способны своим чутьем понять, кто я на самом деле? По-вашему, все женщины одинаковы – все одного среднего ума и пригодны лишь служить игрушками и забавами для мужчин? Или вам не ведомо, что есть среди них и такие, кому презренна тщета повседневности, которым дела нет до светских условностей, но сердца их исполнены чаяний, которые не способны удовлетворить ни жизнь, ни человеческая любовь? Да, даже слабые женщины способны на великие дела, и если нам порой случается мечтать о том, чего мы не способны достичь в силу отсутствия у нас физической силы, необходимой для грандиозных свершений, так это не вина наша, а беда. Не мы себя такими создали. Не по своей воле мы от рождения чрезмерно чувствительны, губительно деликатны, предельно нервозны. Месье Гелиобас, вы человек ученый и прозорливый, в этом я не сомневаюсь, но, если вы считаете, что я – обычная женщина, которой довольно пустых банальностей приземленной жизни, вы плохо меня понимаете. А что до моей веры, какое вам дело, где я преклоняю колени – в тишине своей комнаты или под сводами освещенного собора, где я изливаю душу ТОМУ, кто, это я знаю точно, существует, в кого я готова верить, как вы сказали, не требуя доказательств, вот только эти доказательства я постоянно получаю от своей собственной совести! Вы, похоже, считаете: то, что я женщина, – это мой недостаток, но я готова скорее умереть, чем смириться с убогим уделом, с той жизнью, которой живет большинство женщин!

Я умолкла, меня обуревали чувства. Гелиобас улыбнулся.

– Ага! Я задел вас! – произнес он негромко. – Задел – и вы воспротивились. Это правильно. Сядьте на место, мадемуазель, и не нужно на меня сердиться. Я вас изучаю ради вашего же блага. Позвольте мне проанализировать ваши слова. Вы молоды и неопытны. Вы говорите, что женщины «чрезмерно чувствительны, губительно деликатны, предельно нервозны». Душа моя, если бы вы прожили столько, сколько прожил я, вы бы знали, что это всего лишь клише – по большей части бессмысленные. Женщины, как правило, куда менее чувствительны, чем мужчины. Среди представительниц вашего пола много обычных сгустков лимфы и жира – женщин, у которых инстинкты тупее, чем у бессловесных животных, но при этом они более жестоки. Есть и другие, в которых низменное хитроумие обезьян сочетается с тщеславием павлинов, и от жизни им нужно одно – исполнение их замыслов, неизменно низменных, если не сполна злонамеренных. Есть избыточно тучные женщины, чье существование сводится к дреме между обедом и чаем. Есть женщины с тонкими губами и заостренными носами, которые живут лишь ради того, чтобы судачить о домашних невзгодах и лезть в дела соседей. Есть женщины-убийцы с большими миндалевидными глазами, прекрасными белыми руками и пухлыми красными губами, которые, за неимением кинжала и чаши с ядом, способны погубить чужую репутацию несколькими вскользь брошенными словами, произнесенными с изысканным выговором. Есть женщины-скряги, ведущие счет сырным корочкам и свечным огаркам, прячущие мыло под замок. Есть мстительные женщины, которые вместе с воздухом выдыхают яд и желчь. Есть женщины фривольные, их болтовня и хихиканье столь же бессмысленны, как и дребезг сухих горошин в барабане. Да, деликатность женщин сильно преувеличена – а их грубость зачастую не замечают. Я слышал, как они на публике произносят такое, чего не решился бы произнести ни один мужчина – например, декламируют «Рицпу» Теннисона [28]. Я знаю одну женщину, которой достает дерзости прочитать ее от начала до конца, со всеми сомнительными аллюзиями, перед любой компанией, и она даже не зардеется. Уверяю вас, мужчины куда деликатнее женщин и при этом отличаются куда большей галантностью, широтой взглядов и великодушием. Тем не менее не стану отрицать: на каждые двести пятьдесят женщин найдется примерно четыре, которые могли бы послужить – а возможно, и служат – образцами того, чем по замыслу и должен являться женский пол. Чистосердечие, самоотверженность, мягкость и искренность; эти женщины исполнены нежности и одухотворенности. Видит бог, моя собственная мать была именно такова, или даже более! А моя сестра… впрочем, я же говорю с вами и про вас. Вы, насколько я понял, любите музыку – вы профессиональная исполнительница?

– Была ею, – ответила я, – но потом прекратила выступать по состоянию здоровья.

Гелиобас с сочувствием посмотрел на меня сверху вниз.

– Вы были импровизаторшей и будете ею снова! – пообещал он. – А у вас есть затруднения с тем, чтобы заставить слушателей постичь ваши замыслы?

– Да, – ответила я, едва не рассмеявшись. – По крайней мере, в Англии публика не ведает, что это значит – ИМПРОВИЗИРОВАТЬ. Они считают, что достаточно взять какую-то тему и придумать на нее вариации, но это лишь азбука нашего искусства. А вот сесть за инструмент и сыграть из головы целую симфонию или сонату, причем сыграть без заранее составленного плана, – нет, этого они не понимают и не поймут. Они приходят послушать, удивиться и уйти, а потом критики называют это «БРЕНЧАНИЕМ».

– Вот именно! – подхватил Гелиобас. – Но я могу лишь поздравить вас с подобным вердиктом. В Англии то, что остается непонятым, неизменно называют «БРЕНЧАНИЕМ»; например, бесподобная игра Сарасате, музыкальные каскады Рубинштейна, страстный трепет и плач виолончели Холлмана [29] – все это, по мнению лондонской прессы, «БРЕНЧАНИЕ»; а вот безжизненно правильная игра Иоахима и «ледяной» подход Чарльза Халле [30] признаны «великолепными» и «колоритными». Но вернемся к вам. Сыграете для меня?

– Я два месяца не садилась за инструмент, – заметила я. – Боюсь, что утратила навыки.

– Тогда не стану вам сегодня докучать, – доброжелательно ответил Гелиобас. – Но, полагаю, я могу вам помочь по части импровизаций. Вы сказали, что сочиняете одновременно с исполнением. Представляете ли вы, как складываются у вас в мозгу мелодии и гармонии?

– Не имею ни малейшего понятия, – ответила я.

– И вам нужно делать усилие, чтобы их придумывать?

– Ни малейшего. Их будто бы сочиняет за меня кто-то другой.

– Что ж! Полагаю, что смогу быть вам полезным в этом деле, как и в иных. Я получил полное представление о вашем темпераменте. Позвольте выписать вам первый рецепт.

Он отошел в угол комнаты и взял с пола ларец из слоновой кости с причудливой резьбой и серебряными накладками. Открыл его. Внутри находилось двенадцать пронумерованных хрустальных пузырьков с золотыми пробками. Гелиобас вытянул ящичек из ларца, в нем я увидела несколько пустых пробирок размером с мундштук. Он взял две, наполнил из двух пузырьков побольше, плотно закрыл и, повернувшись ко мне, сказал:

– Сегодня перед сном наберите теплую ванну, вылейте в нее содержимое пробирки номер один, а потом погрузитесь в воду на пять минут. После ванны перелейте содержимое второй пробирки в бокал со свежей ключевой водой и выпейте. Потом немедленно ложитесь спать.

– А сны мне будут сниться? – спросила я не без тревоги.

– Обещаю, что нет, – с улыбкой ответил Гелиобас. – Я хочу, чтобы вы спали крепко, как годовалый младенец. Сегодня сны вам ни к чему. Сможете прийти завтра к пяти часам вечера? Если получится остаться на ужин, моя сестра рада будет с вами познакомиться. Но у вас, возможно, другие планы?

Я ответила, что планов у меня нет, объяснила, где остановилась, добавила, что приехала в Париж специально ради лечения.

– Вы не пожалеете, – произнес Гелиобас убежденно. – Я могу вас исцелить, и я это сделаю. Я забыл, из какой вы страны, – вы же не англичанка?

– Не совсем. Наполовину итальянка.

– Ах да! Вспомнил. Но образование вы получили в Англии?

– Частично.

– Я рад, что лишь частично, – заметил Гелиобас. – Если бы полностью, не вышло бы у вас никаких импровизаций. Вы бы и вообще ими не занялись. Играли бы на пианино, как бедная механическая кукла Арабелла Годдард [31]. А так есть надежда, что вы не лишены самобытности – и вам не обязательно становиться посредственностью, если сами не надумаете.

– Не надумаю, – ответила я.

– Прекрасно, но помните, что последствия этого решения тяжелы. Женщину, не вписывающуюся в свою эпоху, объявляют эксцентричной; женщине, которая предпочитает музыку чашке чая и скандалам, отказывают в знакомствах; женщина, которая предпочитает Байрона Остину Добсону [32]… просто нет слов, чтобы описать, насколько она невыносима!

Я рассмеялась.

– Я готова терпеть все последствия, как и готова принимать все ваши лекарства, – ответила я, протягивая руку к пробиркам, которые он успел завернуть в бумагу. – Я от души вам признательна, месье. И… – Тут я заколебалась. Следует ли заговорить про деньги? Наверняка за лекарства нужно заплатить?

Гелиобас, похоже, прочитал мои мысли и добавил, будто бы отвечая на мой незаданный вопрос:

– Денег я не беру, мадемуазель. А чтобы вы не мучились мыслью, что остались у меня в долгу, хочу вам сказать, что никогда не обещаю излечения, если не понимаю, что человек, который ко мне за ним пришел, неким образом со мной связан. Если такая связь существует, непререкаемые законы повелевают мне оказать ему или ей помощь. Разумеется, я могу лечить и тех, с кем у меня НЕТ этой природной связи, но тогда мне сперва нужно УСТАНОВИТЬ эту связь, а это требует времени и порой больших усилий – это почти так же трудоемко, как и прокладка трансатлантического кабеля. Но в вашем случае я ОБЯЗАН сделать все, что в моих силах, так что не считайте себя моей должницей.

Странные то были слова – первые полностью необъяснимые из всех, какие я от него услышала.

– Между нами существует связь? – спросила я удивленно. – Какая? Какого рода?

– Это слишком долго объяснять, – мягко ответил Гелиобас, – но я могу прямо сейчас вам доказать, если пожелаете, что между ВАШЕЙ внутренней сущностью и МОЕЙ действительно существует связь.

– Безусловно, я этого желаю, – ответила я.

– Тогда возьмите меня за руку, – предложил он, протягивая мне ладонь. – И не отводите от меня взгляд.

Я повиновалась, не без внутренней дрожи. И тут у меня будто покровы упали с глаз. Меня объяло ощущение надежности, покоя и полной уверенности в себе, я увидела – могу это описать так – ОЧЕРК ИНОГО ЛИЦА, оно смотрело на меня СКВОЗЬ или ЧЕРЕЗ реальное лицо Гелиобаса. Это иное лицо было и тем же, и другим, но в любом случае то было лицо МОЕГО друга, которого я, вне всякого сомнения, знала очень, очень давно, которого любила в некие незапамятные времена, ибо душа моя сразу же потянулась к смутной дымке, из которой мне улыбались такие узнаваемые, но незнакомые черты. Это странное ощущение продлилось лишь несколько секунд, а потом Гелиобас внезапно отпустил мою руку. Комната поплыла, стены зашатались, потом все успокоилось, выпрямилось, стало обыденным, остались лишь изумление и недоумение.

– Что это означает? – пробормотала я.

– Это означает простейшую естественную вещь, – ответил Гелиобас негромко, – а именно то, что ваша и моя душа по некой причине пребывают в одном и том же электрическом круге. Не более и не менее. А значит, мы должны служить друг другу. Что бы я для вас ни сделал, вы впоследствии сможете мне за это воздать, причем сторицей.

Я посмотрела в его прозорливые глаза и ощутила внутри некую несокрушимую силу – она внезапно придала мне смелости.

– Распоряжайтесь мною, как вам угодно, – ответила я бесстрашно. – Я полностью вам доверяю, хотя и не могу понять почему.

– Скоро поймете. Вы убедились, что мое прикосновение способно на вас повлиять?

– Да, безусловно.

– Вот и отлично. В надлежащее время я готов дать вам и иные объяснения, если вы их попросите. Власть, которой я обладаю над вами и некоторыми другими людьми, это никакой не месмеризм и не магнетизм – это чисто научный факт, которому можно дать строго логическое объяснение и доказать его опытным путем. Но пока вы окончательно не поправитесь, мы воздержимся от обсуждений. Теперь же, мадемуазель, позвольте проводить вас к выходу. Жду вас завтра.

Мы вдвоем вышли из великолепного помещения, где проходила наша беседа, и двинулись по галерее. У самого ее конца Гелиобас повернулся ко мне и произнес с улыбкой:

– Вас, полагаю, удивило устройство моей входной двери?

– Немного, – созналась я.

– Все очень просто. Кнопка снаружи – электрическая, она приводит дверь в движение, одновременно в кабинете у меня звонит звонок, оповещая, что пришел посетитель. Когда посетитель переступает порог, он наступает на еще одно приспособление, которое закрывает дверь у него за спиной, и одновременно раздается звонок в комнате у моего пажа, который тут же является ко мне за распоряжениями. Видите, как все просто? Те же действия можно производить и изнутри.

Он дотронулся до кнопки, похожей на ту, что находилась снаружи, и дверь тут же распахнулась. Гелиобас протянул руку – руку, которая всего несколько минут назад продемонстрировала свою надо мною власть.

– До встречи, мадемуазель. Вы ведь не боитесь меня больше?

Я рассмеялась.

– Вряд ли я вообще вас боялась по-настоящему, – ответила я. – А если и боялась, то это в прошлом. Вы пообещали исцелить меня, а этого довольно, чтобы придать мне храбрости.

– Очень хорошо, – откликнулся Гелиобас. – Храбрость и надежда сами по себе – проводники физической и духовной энергии. Не забудьте, завтра в пять, и постарайтесь сегодня лечь пораньше. Я бы посоветовал – не позже десяти.

Я согласилась, мы обменялись рукопожатиями и разошлись. Я в приятном расположении духа дошла до авеню Миди, где меня дожидалось письмо от миссис Эверард. Она писала «впопыхах», дабы сообщить мне имена своих друзей, которые, как она выяснила в «Регистре американцев», остановились в «Гранд-Отеле». Просила с ними связаться, прислала рекомендательные письма. В конце ее послания говорилось:

«После Вашего отъезда Рафаэлло Челлини превратился в невидимку, но наш неподражаемый официант Альфонс сообщил, что он очень занят – заканчивает картину к Салону, мы ее пока не видели. Я собираюсь под тем или иным предлогом пробраться к нему в мастерскую, после чего все Вам расскажу. Пока же остаюсь

Я написала ответ, после чего провела в пансионе приятнейший вечер за любезной беседой с мадам Дениз и другой жизнерадостной француженкой – днем она работала гувернанткой, а ночевала в пансионе. У нее оказался неисчерпаемый запас занятных историй, а также завидный темперамент: она во всем умела увидеть смешную сторону. Мне очень понравилась ее искрометная болтовня и выразительная жестикуляция, так что время до сна прошло очень весело. Следуя совету Гелиобаса, я рано ушла к себе – там, по моей просьбе, уже приготовили теплую ванну. Я вытащила пробку из пробирки № 1 и вылила бесцветную жидкость в воду – пошли легкие пузырьки, вода будто бы закипела. Я понаблюдала минуту-другую, отметила, что пузырение не прекращается, быстро разделась и шагнула в ванну. Никогда не забуду этого изумительного ощущения! Могу лишь описать его словами бедной маленькой Кукольной швеи из «Нашего общего друга» [33]: своих посетителей-ангелов она называла «блаженными детками», которые приходили «унести ее ввысь, точно пушинку». Я будто сделалась совершенно невесомой, тело мое точно состояло лишь из воздуха и пламени, а когда я по прошествии предписанных пяти минут выбралась из целебной ванны, то почувствовала невероятную легкость и бодрость! Готовясь ко сну, я заметила, что пузырьки пропали, но это легко было объяснить, ибо если в воде было электричество, то оно впиталось в мое тело при контакте, потому вода и перестала бурлить. Я взяла вторую пробирку и приготовила прописанный мне раствор. На сей раз жидкость не бурлила. Я заметила лишь, что она приобрела легкий янтарный оттенок. Я выпила – никакого вкуса. Забравшись в постель, я сразу утратила способность думать, глаза закрылись, крепкий сон годовалого младенца, обещанный мне Гелиобасом, тут же объял меня – и больше я ничего не помню.