Совсем скоро я обосновалась, пусть и временно, в особняке у Гелиобаса, где чувствовала себя как дома. Но прежде пришлось объяснить мадемуазель Дениз, почему я покидаю ее уютный пансион – впрочем, она полностью одобрила мой план нахождения под постоянным наблюдением врача, считая, что это наверняка поспособствует скорейшему выздоровлению; однако когда я назвала ей имя своего врача, представив его (в соответствии с наставлениями Зары) как доктора Казимира, она ошарашенно всплеснула пухлыми ручками.

– Ах, мадемуазель! – воскликнула она. – Вы разве не боитесь этого страшного человека? Про него же рассказывают, что он бездушный месмерист [40] и приносит всех, в том числе и собственную сестру, в жертву своим медицинским опытам! Ах, mon Dieu! [41] Меня прямо трясет!

И она действительно содрогнулась, доказывая правоту своих слов. Меня это только позабавило. В мадам Дениз я видела представительницу невежественного большинства, готового уверовать в столоверчение и месмеризм, вместо того чтобы внимать научным фактам.

– А вы знакомы с доктором Казимиром и его сестрой? – спросила я.

– Я их видела, мадемуазель, один… два… три раза! Не стану отрицать, она прекрасна, как ангел, однако поговаривают, – тут она загадочно понизила голос, – что она обручена с дьяволом! Так и есть, мадемуазель, все так говорят. А Сюзанна Мишо – добропорядочная молодая особа, мадемуазель, родом из Отея – она у них работала младшей горничной и такое рассказывает – ах, у меня кровь стынет в жилах!

– Что именно? – спросила я с легкой улыбкой.

– Ну, – мадам Дениз подошла поближе, готовясь поверить мне тайну, – Сюзанна – а я вас уверяю, она очень порядочная девушка, – говорит, что однажды шла по коридору мимо будуара мадам Казимир и увидела, что сквозь портьеру пробивается свет, будто от пламени. Она остановилась, вслушалась, услышала странную музыку, будто бы арфы играли. Подошла поближе – Сюзанна девушка храбрая, мадемуазель, и безукоризненно добродетельная, – и чуть приподняла портьеру, заглянуть одним глазком. И вообразите себе, что она там увидела!

– Ну, и ЧТО же она там увидела? – воскликнула я нетерпеливо.

– Ах, мадемуазель, вы мне вряд ли поверите, но у Сюзанны Мишо чрезвычайно порядочные родители, она врать не станет, так вот, Сюзанна увидела: стоит ее хозяйка, мадам Казимир, рядом с кушеткой, и обе руки у нее вытянуты, она как бы обнимает воздух. А вокруг нее – вы уж, мадемуазель, хотите верьте, хотите нет – кольцо света, прямо алое пламя, и делается оно все больше и краснее. А потом мадам вдруг побледнела, еще побледнела и как упадет на кушетку, будто бы замертво, тут алое пламя и погасло. Сюзанна перепугалась, попробовала ее окликнуть, а дальше с ней, Сюзанной, такое сталось! Ее будто бы ОТТОЛКНУЛО, точно подошел кто-то очень сильный и толкнул ее, но она никого не видела, опрометью бросилась к себе и уже у себя в комнате лишилась чувств от потрясения. А на следующее утро доктор Казимир ее рассчитал, хотя и заплатил сколько положено, еще и сверху добавил, но при этом – так Сюзанна говорит – СМОТРЕЛ на нее так странно, что она вся дрожала с головы до пят. Вот и судите, мадемуазель, дело ли человеку, страдающему от нервов, перебираться в такой-то дом!

Я рассмеялась. Ее рассказ ничуть меня не смутил. Более того, про себя я пришла к выводу, что порядочная и добродетельная Сюзанна Мишо наверняка беззастенчиво прикладывалась к хозяйскому вину. Я ответила:

– Ваши слова только утвердили меня в моем решении, мадам Дениз. Помимо прочего, доктор Казимир уже сделал для меня много хорошего. Полагаю, вы ведь слышали о нем и более благоприятные отзывы?

Маленькая француженка крепко задумалась, а потом пусть неохотно, но произнесла:

– Не стану возражать, мадемуазель, в бедняцком квартале он пользуется большой любовью. У Жана Дюкло, старьевщика, сынок помирал от тифа, отец стоял и смотрел, как он задыхается – почти отошел дитенок. Так месье граф Казимир, или доктор Казимир – его и так, и так называют, – вдруг пришел к ним и за полчаса спас ребенку жизнь. Не стану отрицать, хорошее в нем есть тоже, да и в медицине он разбирается, но что-то тут не так…

После чего мадам Дениз долго и угрюмо качала головой. Но ее рассуждения не повлияли на мои планы, и я очень обрадовалась, когда меня обустроили в особняке «Марс». Зара выделила мне прелестную комнатку рядом со своей и лично обставила ее в соответствии с моими вкусами, например, подобрав для меня книги и ноты (в том числе замечательные партитуры Шуберта и Вагнера), поставив письменный прибор и премилое, отлично настроенное пианино. Окно мое выходило во дворик, застекленный и превращенный в оранжерею. Туда можно было спуститься по нескольким ступенькам и невозбранно собирать там розы и ландыши – снаружи же завывал ветер и над Парижем кружились снежные хлопья. Из моего нового пристанища я написала миссис Эверард, а также сообщила семейству Чаллонер, где они смогут, если захотят, меня найти. Расквитавшись с долгами, я предалась удовольствиям. Мы с Зарой сделались неразлучны, вместе рукодельничали, читали и каждое утро добавляли последние штрихи ко всем делам по хозяйству, которые положено делать женщинам и с какими никогда и ни за что не справится даже самый мудрый философ. Мы очень сблизились, и между нами возникла близкая дружба, основанная на доверии и уважении, какая редко возникает между двумя женщинами. Я стремительно поправлялась. Каждый вечер перед отходом ко сну Гелиобас готовил для меня микстуру – я понятия не имела о ее свойствах, но доверчиво принимала склянку из руки врача. Каждое утро в мою ванную комнату ставили новый пузырек с жидкостью – ее надлежало вылить в ванну – и я час от часу становилась крепче, бодрее и сильнее. Ко мне вернулась природная живость, меня больше не мучили боли, тревоги и подавленность, я спала как ребенок, без единого сновидения. Жизнь сделалась мне в радость, и я испытывала благодарность за все – за способность видеть, говорить, слышать, осязать, потому что чувства обострились, оживились и дарили мне несказанную радость. В такое дивное состояние организм пришел не сразу – внезапное исцеление предполагает внезапные возвращения болезни; все происходило постепенно, поступательно, по нарастающей.

Мне никогда не бывало скучно в обществе Гелиобаса и его сестры. Оба оказались блестящими, остроумными собеседниками, отличались учтивостью и доброжелательностью, а жизнь их можно было назвать образцом домашней гармонии и уюта. Они никогда не пререкались, все хозяйственные дела делались с четкостью хорошо смазанного механизма; трапезы отличались сдержанной элегантностью и регулярностью; прислуга была немногочисленной, но отлично вышколенной; мы жили в обстановке полнейшего спокойствия, без единого дуновения тревог. Я не замечала ничего, что можно было бы назвать загадочным.

Гелиобас проводил почти все дни у себя в кабинете – небольшом, просто меблированном помещении, точь-в-точь как то, где я его видела в своем каннском сне. Не могу сказать, много или мало к нему приходило пациентов, но к Гелиобасу, безусловно, обращались за консультацией, потому что я часто встречала в галерее незнакомых людей. Он неизменно присоединялся к нам за ужином, всегда в приподнятом настроении, развлекал нас беседой и искрометными историями, хотя время от времени и погружался в задумчивость и начинал говорить серьезным тоном.

Зара была неизменно бодра и отличалась ровным нравом. По мне, она представляла собой идеал греческой Психеи – жизнерадостная, но не взвинченная, задумчивая, но не подавленная. У нее постоянно рождались возвышенные мысли и поэтические фантазии, а все мирское затрагивало ее настолько слабо, что мне казалось – она лишь присела на край этого мира подобно бабочке на цветок; я бы совершенно не удивилась, если бы она вдруг расправила блестящие крылышки и упорхнула прочь в какие-то иные края. Впрочем, при этой своей одухотворенности она была физически сильнее и крепче всех известных мне женщин. Натура у нее была деятельная и жизнелюбивая, Зара никогда не уставала, не хныкала и наслаждалась жизнью с азартом, какой неведом большинству существ, что бредут по жизни уныло и обессиленно, что трудятся, плохо понимая, зачем родились. У Зары, судя по всему, не было на этот счет никаких сомнений: она упивалась каждой секундой бытия, словно это была капля медовой росы, приготовленная точно по ее вкусу. Я так и не смогла поверить в то, что она правдиво назвала мне свой возраст. Она что ни день делалась только моложе, и порой я подмечала в ее глазах влажный блеск невинности, какой можно увидеть только у младенцев; но вскоре глаза ее менялись, в них загоралась глубокая и возвышенная мысль человека, посвятившего долгие годы учебе, изысканиям и открытиям. В первые несколько дней моего пребывания в доме она не работала в мастерской – ей явно больше нравилось читать и беседовать. Но вот настал день, когда мы вернулись с короткой прогулки в экипаже по Булонскому лесу, и она нерешительно произнесла:

– Пожалуй, завтра утром я поработаю, если ты не обидишься.

– Зара, радость моя! Разумеется, не обижусь! – воскликнула я в ответ. – Мне и в голову не придет мешать твоим занятиям.

Она посмотрела на меня с легкой застенчивостью и продолжила:

– Но я должна сказать тебе, что работать предпочитаю в полном одиночестве, и не сочти это за грубость, но входить в мастерскую не должна даже ты. Я ничего не могу делать в чужом присутствии: это знает даже Казимир и поэтому ко мне не суется.

– Ну разумеется! – ответила я. – Какой неблагодарной злыдней я себя выкажу, если не удовлетворю твою более чем скромную просьбу! Обещаю тебе не мешать, Зара, и не думай, пожалуйста, что мне будет скучно. У меня есть книги, фортепиано, цветы – что еще нужно человеку? Потом, если мне вздумается, я могу прогуляться, а еще мне нужно написать письма и переделать множество других дел. Я прекрасно проведу время, а к тебе даже не сунусь, пока ты меня не позовешь.

Зара поцеловала меня.

– Какая ты душенька! – произнесла она. – Не хочу показаться негостеприимной, но я же знаю, ты мне настоящий друг, и в разлуке ты будешь любить меня не меньше, чем рядом, а еще в тебе напрочь отсутствует вульгарное любопытство, к которому склонны другие женщины: вечно они норовят увидеть то, что от них пытаются спрятать. Ты же не проныра, правда?

Я рассмеялась.

– Чужие дела никогда не казались мне настолько интересными, чтобы стоило в них встревать, – ответила я. – И комнату Синей Бороды так никогда бы и не вскрыли, будь я супругой этого почтеннейшего человека.

– Да уж, старинные сказки умеют преподать нравственный урок! – согласилась Зара. – Мне всегда казалось, что жены Синей Бороды заслужили то, что с ними сталось, ибо не смогли выполнить его единственную просьбу. А что касается твоих занятий, душенька, пока я работаю в мастерской, можешь, если пожелаешь, сесть за рояль в гостиной или за фортепиано у себя в комнате; кроме того, прошу, импровизируй на органе в часовне, сколько тебе вздумается.

Ее предложение привело меня в восторг, и я от души ее поблагодарила. Она задумчиво улыбнулась.

– Какое это, видимо, счастье – питать такую любовь к музыке! – заметила она. – Это так воодушевляет. Мне раньше не нравилось читать биографии музыкантов – все они вечно осуждают друг друга и страшно злословят, если одному из них удается сорвать хоть самую незначимую похвалу с холодных, обреченных на смерть уст этого мира. Как жалки и абсурдны одаренные люди, когда они начинают отпихивать в сторону других, стремясь заполучить – что? Несколько банальных и криводушных слов осуждения или похвалы от газетчиков, пустые крики и аплодисменты заурядной толпы зрителей, которые хлопают и кричат лишь потому, что сейчас так модно. Это, право же, смехотворно. Если музыкант предлагает слушателям воистину великую музыку, она будет жить сама по себе, вне зависимости от хулы или хвалы. То, что Шуберт умер в нужде и горе, никак не влияет на нетленность его творений. То, что многие из тех, кто считал себя ценителями музыки, признали Вагнера никуда не годным, не может помешать распространению его славы, которой суждена та же долговечность, что и славе Шекспира. Бедный скрипач Иоахим [42] – в его частном доме висит картина, на которой Вагнер мучается в аду: можно ли представить себе что-то более абсурдное, ведь вышколенный скрипач, всю жизнь посвятивший исполнению чужой музыки, скоро превратится в горсть забытого праха, тогда как наши потомки будут собираться толпами и восторгаться «Тристаном» и «Парсифалем». И верно, музыканты никогда не вызывали у меня особого интереса, пока я не познакомилась с одним другом моего брата – человеком, чья внутренняя жизнь была подобна идеальной гармонии.

– Я знаю, о ком речь! – прервала я ее. – Об авторе «Писем мертвого музыканта»!

– Да, – подтвердила Зара. – Ты, наверное, видела его книгу в мастерской у Рафаэлло. Славный Рафаэлло Челлини! Вот еще одно совершенно безобидное и бескорыстное существо. Что до музыканта, о котором я говорю, он был сущее дитя в своей смиренности и почтительности. Казимир сказал мне, что никогда еще не прозревал столь совершенной натуры. Его одно время тоже заботили признание и похвала, и Казимир понял, что он может разбиться о смертоносные скалы тщеславия. Он взял его за руку, показал, в чем смысл его труда и почему именно он обязан этот труд свершить, и тогда жизнь его превратилась в «долгую дивную песнь». Душенька, но у тебя слезы на глазах! Чем я тебя так огорчила?

И она нежно меня приласкала. А глаза мои действительно наполнились слезами, и мне понадобилась минута-другая, чтобы с ними справиться. Наконец я подняла голову и попыталась улыбнуться.

– Это не слезы печали, Зара, – заверила я свою подругу. – Причина их – мое сильнейшее желание стать такой, как ты, как твой брат, такой, каким, видимо, был этот покойный музыкант. Знаешь, я мечтала, да и сейчас мечтаю о славе, богатстве, рукоплесканиях толпы, обо всех этих вещах, которые тебе кажутся столь незначительными. Но что я могу с этим поделать? Разве слава не дает власть? А деньги – разве не наделены они двойной силой, разве не даруют способность помогать и себе, и тем, кого любишь? А как можно всего этого добиться, если не через благосклонность толпы?

Глаза Зары блеснули нежно и жалостливо.

– А ты понимаешь, что имеешь в виду под властью? – спросила она. – Всемирную славу? Несметное богатство? И что, обретя их, ты станешь счастливее? Возможно, ты сейчас ответишь – да. А я говорю – нет. Лавр, выросший на земле, вянет, земное золото манит, но приедается. Допустим, человек настолько богат, что может скупить все сокровища мира – и что? Он все равно умрет, и на том все кончится. Или поэт или композитор – он так знаменит, что его знают и любят во всех странах… но и ему суждено умереть и уйти туда, где уже нет никаких стран. И ты, душенька, действительно собираешься копаться в прахе и пить полынный настой? Музыка, небеснорожденный дух чистого звука, не этому тебя учит!

Я молчала. Перед глазами моими ослепительно сверкал камень, который Зара носила постоянно – сейчас он напоминал пурпурную звезду. Я смотрела на него, зачарованная неземным сиянием.

– И все же, – сказала я, – ты и сама признаешь, что слава, подобная славе Шекспира или Вагнера, представляет собою нетленный памятник. А ведь это уже немало, верно?

– Им это безразлично, – ответила Зара. – Они уже отчасти позабыли, что когда-то томились в тесном узилище этого мира. А может, просто не желают об этом вспоминать, хотя память и есть часть бессмертия.

– Ах! – расстроенно вздохнула я. – Мне, Зара, не угнаться за твоими мыслями. Не постигаю я твоих теорий.

Зара улыбнулась.

– Значит, не будем больше о них говорить, – заключила она. – Лучше расскажи Казимиру, он объяснит тебе доходчивее, чем я.

– А что рассказать? – не поняла я. – И что он мне объяснит?

– Скажи ему, что ты очень высоко ценишь мирские мнения и суждения, и он объяснит, что мир лишь щепоть праха и мерить его нужно мерками собственной души. Это не банальность, не повторение поэтической фразы: «Мерило человека – разум»; так и есть, и доказать это столь же несложно, как и то, что дважды два – четыре. Попроси Казимира освободить тебя.

– Освободить? – повторила я с изумлением.

– Да! – Зара бросила на меня ясный взгляд. – Он поймет, хватит ли тебе сил для странствия!

Она приветливо кивнула и вышла готовиться к ужину – час его приближался.

Я долго обдумывала ее слова, но так и не смогла постичь их смысл. К этому разговору мы не вернулись, и я пока не стала поднимать эту тему с Гелиобасом – дни проходили приятно и умиротворенно, и вот оказалось, что я уже целую неделю живу в особняке «Марс». Чувствовала я себя прекрасно, силы вернулись, хотя Гелиобас и продолжал давать мне свои снадобья утром и вечером. Я начала энергично заниматься музыкой, великолепный рояль в гостиной с готовностью отзывался на мои прикосновения, и блаженные часы пролетали один за другим – я осваивала новые сложные комбинации и прорабатывала всевозможные гармонии. Также я проводила много времени за органом в часовне – меха его приводило в действие электричество, справляться с ним было совсем несложно.

Сам по себе орган обладал очень приятным тоном и звучал особенно богато и нежно в регистре vox humana [43]. В часовне было тихо, тепло, красиво, в витражные окна вливался свет зимнего солнца, меня никто не беспокоил – и все это порождало в голове новые фантазии, из-под пальцев лились трогательные и торжественные мелодии, я будто бы ткала на станке изысканный ковер.

Однажды днем я, как обычно, сидела за инструментом, и мысли мои вдруг обратились к тяготам Крестных Мук. Не переставая играть, я задумалась о прекрасной, чистой, возвышенной жизни, которая завершилась жестокостью и позором Креста – и тут, подобно облаку, пробежавшему по небосводу моих размышлений, в голове возник вопрос: «А истина ли это? Был ли Христос действительно Сыном Божьим – или это миф, басня, выдумка?» Я, забывшись, извлекла из инструмента фальшивую ноту, по телу прошла легкая дрожь, я перестала играть. Меня охватило неприятное чувство – как будто нечто незримое находится со мною рядом и медленно, неприметно, но неуклонно приближается. Я поспешно встала, закрыла инструмент и решила было выйти из часовни – на меня нахлынул странный непостижимый ужас. Я очень обрадовалась, когда благополучно вышла наружу, и тут же помчалась в галерею, будто спасаясь от преследования; самым, впрочем, странным в этом ощущении было то, что неведомый преследователь гнался за мною из приязни, не из вражды, и я чувствовала, что мне, вообще-то, не следует убегать. Я прислонилась на миг к одной из колонн в галерее, стараясь смирить стук сердца, и вздрогнула, услышав звучный голос:

– Как так? Вы взволнованы, встревожены! Легко напугать маловерного!

Я подняла голову – на меня смотрели невозмутимые глаза Гелиобаса. Он казался выше, величественнее обычного, настоящий халдейский царь или пророк. Он вглядывался мне в лицо, и я ощутила нечто вроде стыда. Он заговорил снова – в голосе чувствовался легкий укор.

– Вас, дитя мое, сбили с пути пустые и противоречивые человеческие мнения. Подобно многим в этом мире, вы любите осмыслять, ставить под вопрос, взвешивать то, измерять это – но мало от этого толку и вам, и другим живущим. Вы совсем недавно уехали из страны, в сенате которой низменный бренный комок глины, мнящий себя человеком, дерзает отрицать существование Бога, а его сотоварищи, лишенные подобной дерзости, изображают ханжеское неудовольствие, но втайне его поддерживают – точно слепые черви, отрицающие существование солнца; из страны, где так называемая религия поделена на сотни холодных и ханжеских сект, где собираются вместе, чтобы предаваться лицемерию, лести и лжи – где поклоняются Себе, а не Создателю; из страны, некогда могущественнейшей из могущественных, но ныне, подобно перезрелой груше, бессильно висящей на ветке и готовой упасть от одного прикосновения! Из страны – я не стану ее называть – где раскормленные толстосумы, главы нации, постепенно лишают жизни тех, кто лучше их, лишают жизни пустыми словами, в которых сосредоточена сила более леденящая и безжалостная, чем в летящих копьях невежественных дикарей! Что вам, ярой поклоннице музыки, делать в стране, где правят фаворитизм и закулисные интриги, которым не способен противостоять даже гений Шуберта? Даже будь вы вторым Бетховеном, что вас ждет в стране, где нет ни веры, ни надежды? В стране, которая подобна изверившемуся старому ворчуну, что шаркает и вытирает слезящиеся глаза – он давно уже закрыл счет всем удовольствиям и не видит под солнцем ничего нового. Мир велик, вера еще не угасла, учение Христа верно. «Верь и живи, усомнись и умри!» И это присловье тоже верно.

Я слушала его молча, теперь же заговорила – истово, бурно, памятуя то, что сказала мне Зара:

– Что ж, если меня сбили с пути современные мнения – если я, сама того не ведая, впитала модную современную доктрину атеизма, наставьте меня на верный путь. Научите тому, что знаете. Я готова учиться. Помогите мне обрести смысл жизни. ОСВОБОДИТЕ МЕНЯ!

Гелиобас пристально смотрел на меня.

– Освободить! – пробормотал он чуть слышно. – Вы хоть знаете, о чем просите?

– Нет! – откликнулась я беспечно. – Я не знаю, о чем прошу, но чувствую, что вам дана власть показать мне скрытые от других тайны иного мира. Не сами ли вы говорили мне по ходу нашего первого разговора, что «отправили Рафаэлло Челлини в странствие, он сделал необходимые открытия и вернулся в полном удовлетворении»? Да и он рассказал мне свою историю. Вы сумели даровать ему покой и умиротворение. Вы – хранитель тайн электричества, о которых остальной мир даже не подозревает. Опробуйте на мне свою силу, я не боюсь!

Гелиобас улыбнулся:

– Не боитесь! А из часовни только что выскочили, будто за вами гналась нечисть! Так вот, должен вам сказать, что единственная ЖЕНЩИНА, над которой я провел величайший свой эксперимент, это моя сестра Зара. Ее я тщательнейшим образом подготавливал и обучал – и все получилось. И теперь, – выражение лица Гелиобаса стало и печальным и победоносным, – она уже вне досягаемости моей власти; ею управляет некто превыше меня. Тем не менее воздействовать своей силой на других она не может – может лишь с ее помощью защищать себя. Что ж, я готов вас испытать, если вы этого хотите, – можем проверить, произойдет ли с вами то же самое, что и с Зарой; сам я твердо верю, что да.

По телу прошла легкая дрожь, но я ответила, стараясь сохранить невозмутимость:

– Вы хотите сказать, что мною будет управлять нечто великое?

– Видимо, да, – задумчиво ответил Гелиобас. – Вы по природе своей склонны скорее любить, чем подчинять. Попробуйте внять объяснению, которое я вам сейчас предложу. Известны ли вам такие строки Шелли:

– Да, – ответила я. – Я их прекрасно знаю. И считаю очень милыми и сентиментальными.

– В них заложено зерно великой истины – так часто бывает с причудливыми поэтическими строками, – ответил Гелиобас. – Как «облик голоса», упомянутый в книге Иова, стал провозвестием телефона, как шекспировское «опоясать землю» есть предвестие электрического телеграфа, так и высказывания вдохновенных недокормышей этого мира, известных как поэты, являют нам куда больше чудес мироздания, чем кажется на первый взгляд. Поэт – пророк поневоле, в противном случае он лишен призвания. Приложите это мерило к стихоплетам нынешних времен – и что вы про них скажете? Английский поэт-лауреат [45] никакой не ясновидящий, он просто рассказывает занятные истории. В Алджерноне Чарльзе Суинберне больше огня, больше выразительности, но и он не способен пророчествовать; он ловко сочетает библейские сравнения с провансальской страстностью – et voila tout! [46] Пророки всегда нищи, их удел власяница и прах этого мира, и тела их столетиями или долее разлагаются в могилах, прежде чем мир наконец-то поймет, о чем они возвещали в своих виршах. Но вернемся к строкам Шелли. Он говорит о двоичности бытия. «Так Он создал мир земной». Шелли мог бы пойти дальше и сказать: «Так Он создал вселенную». Жар и холод, буря и солнце, добро и зло, радость и горе – все существует в парах. Двоичность простирается во все сферы и надо всеми сферами. Вы это понимаете?

– Я понимаю смысл ваших слов, – ответила я медленно, – но не знаю, как приложить его к себе или к вам.

– Это я могу объяснить очень коротко, – ответил Гелиобас. – Вы верите в существование души?

– Да.

– Очень хорошо. Тогда я должен вам сказать, что нет на земле ни одной души, которая была бы ПОЛНОЦЕННОЙ. Душа, как и все, двоична. Она подобна половине пламени, которая ищет другую половину – и не успокоится и не удовлетворится, пока не найдет искомое. Влюбленные, если они введены в заблуждение слепящим светом любви, думают, что обрели все, соединившись с любимым человеком. Так вот, редко, очень редко – возможно, в одном случае на тысячу удается получить желаемый результат; большинство же людей довольствуется телесным союзом, их очень мало заботит взаимное влечение душ. Впрочем, есть и такие, кого это заботит, но им не дано отыскать на земле вторую половину пламени или родственную душу. Почему? Потому что они заточены в глине, а вторая половина пребывает в ином месте.

– И что? – спросила я с интересом.

– Глаза ваши спрашивают, что все это означает. Давайте я приложу эти слова к себе. Изучая науку человеческого электричества, я обнаружил, что МОЙ спутник, вторая половина МОЕГО бытия со мною рядом, хотя и не на земле, но я могу ею повелевать; она откликнулась на мои повеления. С Зарой все было иначе: она не могла ПОВЕЛЕВАТЬ – она ПОДЧИНЯЛАСЬ, то есть из двух оказалась более слабой. Мне кажется, так же будет и с вами. Мужчины готовы пожертвовать всем ради тщеславия, женщины – ради любви. Это совершенно естественно. Я вижу, что многое из мною сказанного вас озадачивает – не стоит сейчас загадывать вам еще и новые загадки. Вы, вероятно, считаете нелепыми мои рассуждения о Двойном Пламени и Родстве Духов, живущих в иных сферах. Вы вряд ли верите, что в окружающем нас воздухе обитают существа, незримые человеческому глазу, но очень с нами схожие, что связь с ними может быть теснее любых кровных уз, существующих на земле.

Я заколебалась. Гелиобас это заметил, и глаза его потемнели от сдерживаемого гнева.

– Или вы одна из тех, кому, дабы уверовать, нужно увидеть? – спросил он запальчиво. – Откуда, по-вашему, берется музыка? Откуда, по-вашему, берется музыка, которая не является лишь подражанием? Величайшие композиторы были всего лишь проводниками звука, и чем меньше в них было самовлюбленности и тщеславия, тем более возвышенные небесные мелодии на них снисходили. Немец Вагнер и сам утверждал, что ходит по улицам, «пытаясь уловить гармонии, парящие в воздухе»! Идемте со мной – туда, откуда вы убежали, и посмотрим, сможете ли вы, подобно Вагнеру, поймать мелодию на лету.

Он схватил мою руку – я не сопротивлялась – и повел меня, слегка напуганную, но исполненную любопытства, в часовню, а там усадил за орган.

– Не берите ни одной ноты, пока не почувствуете, что пора, – сказал он.

Встав со мной рядом, Гелиобас возложил руки мне на голову, потом прижал ладони к ушам и после этого коснулся моих рук, недвижно лежавших на клавиатуре.

После этого он поднял глаза и произнес имя, которое часто являлось мне в мыслях, но ни разу не сорвалось с моих губ: имя, которое звучало в моем сне.

– Азуль! – проговорил он тихо и проникновенно, – открой врата воздуха, и да услышим мы звуки Песни!

В ответ раздался шелест ветра. А после этого зазвучала музыка, невыразимо прекрасная, но совершенно не похожая на то, что я слышала раньше. В ней сквозила утонченная и чарующая нежность, какой не исторгнешь из инструмента, созданного человеческой рукой; раздалось пение, светлое и нежное, и никакие человеческие голоса не могли бы добиться подобной чистоты. Я слушала – озадаченная, ошеломленная, зачарованная. А потом в этой симфонии из воздуха проявилась мелодия, мелодия, подобная свежему совершенному цветку. Я инстинктивно коснулась клавиш и начала наигрывать, поняла, что могу ее воспроизвести, нота за нотой. От восторга я забыла страх и все играла, воспаряя выше и выше. Чуть позже я осознала, что странные звуки постепенно истаивают, делаются все неуловимее, звучат дальше, тише – и вот они смолкли. Но мелодия – явственная последовательность нот, которую я смогла уловить, – осталась со мной, я повторяла ее снова и снова, с лихорадочной одержимостью: вдруг ускользнет. Я забыла о присутствии Гелиобаса. Прикосновение к плечу вырвало меня из грез. Я подняла глаза и увидела, что он смотрит на меня пристально, сурово. Дрожь прошла по моему телу, я почувствовала, как сильно ошеломлена.

– Я ее утратила? – спросила я.

– Что именно? – осведомился он.

– Мелодию, которую слышала, гармонию.

– Нет, – ответил он. – По крайней мере, я так не думаю. Но если и утратили, не важно. Услышите другие. Почему у вас такой сокрушенный вид?

– Она прекрасна, эта музыка, – произнесла я с тоской. – Но она не МОЯ. – Глаза мои наполнились слезами. – Если бы она была моей – моего собственного сочинения!

Гелиобас ласково улыбнулся:

– Она настолько же ваша, насколько и любая вещь, принадлежащая каждому. Ваша? А что вообще вы можете назвать своим? Любое ваше дарование, любой вздох, любая капля крови в жилах взяты вами взаймы – все предстоит вернуть. Что касается искусства, дурной это знак, если поэт, живописец или музыкант настолько тщеславен, что называет свои произведения «своими». Они ему не принадлежали и никогда не будут принадлежать. Все это предначертано разумом более высоким, чем его собственный, ему лишь довелось стать наемным работником, которого подрядили осуществить чужой замысел; он своего рода механик, которому похваляться не к лицу, настолько же не к лицу, как и каменщику, который шлифует карниз собора и мнит себя зодчим всего здания. Когда труд – любой труд – завершен, он уходит из рук труженика и с этого момента принадлежит эпохе и народу, ради которых вершился, и если труд того достоин, то после он будет принадлежать грядущим эпохам и их жителям. Пока – но только пока – это ваша музыка. Я вас убедил? Или вам кажется, что все только что услышанное вам лишь приснилось?

Я поднялась из-за инструмента, аккуратно его закрыла, а потом, повинуясь внезапному наитию, протянула Гелиобасу обе руки. Он взял их и стиснул в дружеском пожатии, пристально на меня глядя.

– Я верю в ВАС, – ответила я ему твердо. – И знаю наверняка, что вовсе не спала, я действительно слышала неведомую музыку и чарующие голоса. Так что я признаю вашу власть над незримым и все же хочу объяснить, почему поначалу я чувствовала недоверие, которое, похоже, вас задело. Скептицизм мой проистекает из того, что я однажды побывала на спиритическом сеансе, где меня пытались убедить в истинности столоверчения…

Гелиобас тихо рассмеялся, не выпуская моих рук.

– Разум должен моментально уверить вас в том, что бестелесные духи никогда не опустятся до того, чтобы двигать мебель и стучать по столам. Они не пишут чернилами посланий и не подсовывают их под двери. Дух есть дух чистый, он не способен прикасаться ни к чему человеческому, а уж тем более участвовать в столь пошлых спектаклях, как опрокидывание стульев и распахивание запертых шкафов. Ваш скепсис совершенно обоснован. Но ведь у вас не осталось сомнений в том, что вам пытался доказать я, правда?

– Ни малейших, – ответила я. – И я прошу одного – и дальше посвящайте меня в чудеса, которые для вас, похоже, дело привычное. Поделитесь со мною всем, чем можете, – и побыстрее!

Голос мой исступленно дрожал.

– Дитя мое, вы провели в этом доме всего восемь дней, – произнес Гелиобас, выпуская мои ладони и знаком приглашая меня к выходу из часовни. – По моим наблюдениям, вы пока еще недостаточно окрепли для проведения тех экспериментов, которым просите меня вас подвергнуть. Вот и сейчас вы очень возбуждены. Подождите неделю, тогда вы…

– Что? – спросила я нетерпеливо.

– Воспарите, – ответил он. – Воспарите над точечкой, название которой Земля. А теперь довольно. Ступайте к Заре и займите ум полезными вещами – учитесь, читайте и молитесь, молитесь долго и часто, в немногих незамысловатых словах и с полным бескорыстием в душе. Вообразите себе, что собираетесь на некий торжественный праздник и к нему нужно принарядиться душой. Я вам не говорю: «Уверуйте», не принуждаю вас прийти к вере вопреки собственной вашей воле. Вы мечтаете убедиться в реальности посмертного существования, вы ищете доказательств – вы их получите. А до тех пор избегайте заговаривать со мной на эту тему. Если хотите, делитесь своими переживаниями с Зарой: ее опыт может пойти вам впрок. Вам и сейчас лучше пойти к ней. Au revoir!

Он ласково кивнул мне на прощанье и удалился.

Я проследила, как его величественная фигура скрывается в тени коридора, ведущего в его кабинет, а потом поспешила к Заре. Музыкальный эпизод в часовне сильно меня взволновал, а слова Гелиобаса были исполнены загадочного смысла; но странное дело – меня совсем не пугала и не тревожила возможность «воспарить», как выразился мой целитель. Я подумала про Рафаэлло Челлини и его историю и внутренне решила для себя, что никакое малодушие, никакие страхи не помешают мне попытаться увидеть то, что якобы видел он. Зару я застала за книгой. Она поднялась мне навстречу и, как всегда, приветливо улыбнулась.

– Ты долго музицировала, – заметила она. – Я уж думала, ты вообще не придешь.

Я села с ней рядом и тут же пересказала все последние события. Зара слушала с глубочайшим интересом, почти не дыша.

– Так ты твердо решила позволить Казимиру испытать на тебе свою силу? – спросила она, когда я закончила.

– Мое решение нерушимо, – ответила я.

– И тебе не страшно?

– По крайней мере, я этого не сознаю.

Зара задумалась, глаза ее будто бы стали темнее и глубже. Наконец она произнесла:

– Я могу помочь тебе не растерять твою храбрость и для этого скажу тебе прямо сейчас, что Казимир собирается с тобой сделать. Это все, что в моих силах. Ты понимаешь, в чем суть электрического шока?

– Да, – ответила я.

– Так вот, он бывает разных типов – может быть целительным, а может – смертельным. С помощью просчитанного использования электрической батареи можно лечить болезни – но при этом удар молнии может убить, это летальный результат использования силы электричества. Но в этих случаях речь идет о ВНЕШНЕМ электричестве, Казимир же собирается применить к тебе ВНУТРЕННЕЕ.

Я умоляла ее объяснить подробнее. Зара продолжила:

– Внутри у тебя содержится некое количество электричества, в последнее время его стало больше, чем раньше, благодаря снадобьям Казимира. Но у Казимира электричества все равно больше, так что он применит свою силу к твоей силе – бо́льшую к меньшей. Ты испытаешь ВНУТРЕННИЙ электрический шок, и он, подобно мечу, разделит тело твое и дух. Духовная часть воспарит над материальным, телесная будет обездвижена до того момента, когда жизнь, то есть ТЫ НАСТОЯЩАЯ, не вернется в нее и снова не приведет ее в действие.

– А я точно вернусь? – спросила я с сомнением.

– Ты не можешь не вернуться, потому что Господь определил срок твоей жизни на земле, и изменить Его предначертание никто не в силах. Казимир освободит тебя усилием воли, на некоторое время, но не навсегда. Ты вынуждена будешь вернуться, пусть и с крайней неохотой. Вечное освобождение дарует лишь Смерть, а Смерть не призвать насильственно.

– А самоубийство? – поинтересовалась я.

– Самоубийца лишается души, – ответила Зара. – Он прекращает жизнь своего тела и тем самым доказывает, что даже если в нем и был зародыш бессмертного существования, он выскользнул из недостойного обиталища и, подобно летучей искре, умчался прочь, дабы попытаться найти себе новое место обитания. Или доводы твоего собственного разума не твердят того же? Даже у животных больше души, чем у самоубийц. Хищники убивают, чтобы утолить голод или спасти свою жизнь, но с собой они не кончают. На подобное скотство способен лишь человек, и рука об руку с ним идут деградация и пьянство.

Я помолчала, осмысляя.

– Человечество так опустилось и озлобилось, что любая духовность на этой земле кажется странностью, – заметила я. – Станет ли Господь хлопотать ради тех немногочисленных душ, которые сохранили веру в Него и в любовь? Их осталась лишь жалкая горстка.

– Для Него эта горстка дороже всего остального мира, – убежденно ответила Зара. – Ах, душенька, не говори, что Господь не станет хлопотать! Ты же готова хлопотать ради блага и счастья тех, кого любишь?

Взор ее стал мягким, ласковым, а камень на шее заблестел, точно свет луны на глади моря. Я слегка смешалась и решила сменить тему:

– Зара, а что это за камень, который ты носишь, не снимая? Талисман?

– Он раньше принадлежал одному царю, – ответила Зара. – Вернее, его нашли в царской гробнице. В нашей семье он уже многие поколения. Казимир говорит, что это электрический камень – такие до сих пор сокрыты в недосягаемых морских глубинах. Тебе он нравится?

– Он очень милый и блестящий, – ответила я.

– Когда я умру, я завещаю его тебе, – медленно вымолвила Зара.

– Ну, надеюсь, мне еще долго не быть его хозяйкой, – отшутилась я, нежно ее обнимая. – Я даже буду молиться, чтобы он не перешел ко мне никогда.

– Ты будешь молиться втуне, – с улыбкой ответила Зара. – Скажи другое: ты поняла из моего объяснения, что именно Казимир собирается с тобой сделать?

– Мне кажется, да.

– И не боишься?

– Ни капельки. А это будет больно?

– Физически – нет. Ты почувствуешь головокружение, а потом тело утратит чувствительность. И все.

Я обдумала ее слова, потом подняла глаза и увидела, что Зара смотрит на меня тоскливо, ласково, вопросительно. Я улыбнулась в ответ и сказала довольно бодро:

– L’audace, l’audace, et toujours l’audace! [47] Пусть это станет моим девизом. У меня появилась возможность доказать, какую отвагу способна проявить женщина, и уверяю тебя, я горжусь тем, что мне представилась такая возможность. Твой брат, когда мы с ним только познакомились, довольно язвительно высказался о никчемности женского пола; чтобы доказать его неправоту, я должна следовать по пути, на который уже вступила. Да, ринуться в мир незримого – отважный поступок для женщины, и я клянусь тебе, что не посрамлю наш пол!

– Хорошо, – ответила Зара. – И я убеждена, что ты об этом не пожалеешь. Но уже поздно – идем готовиться к ужину?

Я кивнула, и мы разошлись по своим комнатам. Прежде чем переодеться, я открыла пианино, стоявшее у окна, и попыталась наиграть мелодию, которую слышала в часовне. К величайшей моей радости, она сразу же полилась из-под пальцев, я запомнила все ноты до последней. Я даже не стала ее записывать – что-то говорило мне о том, что я и так ничего не забуду. Сердце мое переполняла благодарность, и, вспомнив совет Гелиобаса, я почтительно преклонила колени и поблагодарила Господа за радость от этой изумительной музыки. И тут легчайшее дуновение звука – шепот дружно звучащих арф – коснулось моего слуха и по все расширяющимся кругам умчалось прочь, замерло. Но сладостного очарования хватило, чтобы я поняла: сколь, видимо, изумительной и благозвучной была звездная симфония, что прозвучала в ту далекую зимнюю ночь, когда ангелы выпевали хором: «Слава в вышних Богу, и на земле мир, в человеках благоволение!»