Наша приятельница-француженка, мадам Дидье, была не из тех, кто делает что-то наполовину. Она представляла собой редкостное исключение из числа парижских дам, будучи совершенно счастлива в браке; более того, она любила своего мужа – и в свете нынешнего состояния как французского, так и английского общества, вызывала едва ли не презрение у всех передовых мыслителей. Дамой она была пышнотелой и жизнерадостной, с круглыми глазками, да еще и подвижной как малиновка. Муж ее, крупный, добродушный и невозмутимый – она его называла «mon petit mari» [16] – давал ей во всем полную свободу и любой ее поступок считал верхом совершенства. Соответственно, когда она предложила устроить танцы в отеле Л., он не стал возражать, более того, охотно поддержал ее начинание, а самое главное, без возражений раскрыл кошелек, дабы покрыть все необходимые расходы. Так что все было устроено на высшем уровне – изысканная бальная зала, пристроенная к отелю, распахнула свои двери, ее пышно украсили цветами, фонтанчиками и светильниками; от окон натянули навес, перекрывавший аллею из темных остролистов, украшенных китайскими фонариками; в большой столовой накрыли изысканный ужин, да и вообще все выглядело очень празднично. Когда мы с полковником Эверардом и его женой спустились по лестнице и направились в сторону бальной залы, до наших ушей долетели восхитительные звуки венского оркестра; мы будто бы перенеслись в страну фей – повсюду мелькали грациозные девичьи фигурки в легких воздушных нарядах. Полковник Эверард гордо вышагивал, сохраняя отличавшую его армейскую выправку, и время от времени бросал восхищенные взгляды на жену, которая действительно выглядела прекрасно, как никогда. На ней было платье из тончайших брюссельских кружев, под ними юбка из бледно-розового атласа; к груди она приколола темно-алую розу, другие розы украшали ее великолепную прическу; шею обвивало ожерелье из великолепных рубинов, те же камни поблескивали на округлых белых запястьях. Глаза сияли от приятного волнения, нежную кожу щек заливал дивный румянец.

– Уж если американка прекрасна, она воистину прекрасна, – заметила я. – Вы нынче будете первой красавицей бала, Эми.

– Что вы! – ответила она, явно, впрочем, польщенная. – Не забывайте, у меня есть соперница в вашем лице.

Я недоверчиво повела плечами.

– Сарказм не в вашем духе, – заметила я. – Сами знаете, что я напоминаю ходячий труп.

Тут полковник резко развернулся и застыл у большого зеркала.

– Если вы напоминаете ходячий труп, я готов швырнуть сотню долларов в ближайшую лужу, – заметил он. – Взгляните на себя!

Я взглянула, сперва мельком, потом куда пристальнее. Увидела тоненькую девушку в белом, с копной золотистых волос, приподнятых в свободной прическе и закрепленных единственной бриллиантовой звездочкой. К плечу девушки была приколота великолепная бутоньерка из ландышей: цветы ниспадали ей на грудь и терялись в складках платья. В руке она держала веер из пальмового листа, весь покрытый ландышами, талию охватывала гирлянда из тех же цветов. Лицо ее было серьезным, но умиротворенным: глаза сияли, но это было сосредоточенное, вдумчивое сияние; щеки мягко рдели, как будто на них только что дунул порыв западного ветра. Я не увидела в ней ничего ни привлекательного, ни отталкивающего, и все же отвернулась от зеркала с легкой улыбкой.

– Ландыши – лучшая часть моего туалета, – заметила я.

– Безусловно, – поддержала меня Эми. – Никогда не видела столь дивных цветов. Как любезно со стороны мистера Челлини было прислать вам уже готовый убор и даже веер. Похоже, вы пользуетесь его расположением!

– Ну, идем дальше, – оборвала я ее. – Не стоит зря тратить время.

Через несколько секунд мы оказались в бальной зале, где нас тут же сердечно поприветствовала мадам Дидье в великолепных черных кружевах и бриллиантах. На меня она уставилась с ненаигранным удивлением.

– Mon dieu! [17] – воскликнула она – с нами она всегда общалась на смеси французского и ломаного английского – Я совсем не узнаваль этот молодая дама! Какой у нее bonne mine [18]. Ви ведь бюдет танцевать?

Мы заверили ее в том, что будем, и нам на обозрение выставили привычный ассортимент кавалеров всевозможных возрастов и статей; полковник, представленный цветущей англичанке лет семнадцати от роду, тут же подхватил ее и исчез в веселой толпе, которая беззаботно кружилась под живую мелодию одного из лучших вальсов Штрауса. Вскоре и я уже скользила по залу с приятным молодым немцем, который довольно ловко перемещался туда-сюда, хотя понятия не имел, как именно надо танцевать вальс; время от времени я подмечала просверк рубинов Эми – она проносилась мимо, ловко ведомая бравым австрийским гусаром. Зала была приятно полна – но не чрезмерно, ничто не сковывало движения танцующих; в целом зрелище было чрезвычайно милое и оживленное. Я не испытывала недостатка в партнерах, и сама удивилась, с какой готовностью участвую в удовольствии, и поскольку привычная угрюмая нервность полностью меня покинула, я постоянно высматривала Рафаэлло Челлини, но его нигде не было. Присланные им ландыши, похоже, ничуть не страдали от жары и света газовых люстр – ни один листок не привял, ни один цветок не поник; их белизна и изумительное благоухание постоянно вызывали восторги тех, с кем я вступала в беседу. Час был уже очень поздний, осталось всего два вальса до заключительного котильона. Я стояла у большого раскрытого окна, беседуя с одним из недавних партнеров, и вдруг по всему моему телу прошел нежданный трепет. Я инстинктивно обернулась и увидела, что ко мне приближается Челлини. Он выглядел изумительно, хотя был бледен и несколько изнурен. Заливаясь смехом, он оживленно беседовал с двумя дамами, одной из них была миссис Эверард, потом он приблизился ко мне, галантно поклонился и произнес:

– Я чрезвычайно польщен, мадемуазель: вы, с присущей вам добротой, не пренебрегли моими цветами.

– Они дивные, – ответила я безыскусно, – и я крайне вам обязана, синьор, за то, что вы мне их прислали.

– И как изумительно они сохраняют свежесть! – заметила Эми, зарываясь носиком в мой ароматный веер. – А ведь они весь вечер находятся в этом жарком помещении!

– Пока их носит мадемуазель, они не завянут, – галантно заверил Челлини. – Ее дыхание – их жизнь.

– Браво! – Эми захлопала в ладоши. – Прелестно сказано, не так ли?

Я промолчала. Комплименты всегда меня тяготили. Они редко бывают искренними, а я не люблю выслушивать ложь, даже облеченную в красивые слова. Синьор Челлини, похоже, угадал мои мысли, потому что добавил негромко:

– Прошу меня простить, мадемуазель, я вижу, что мои слова пришлись вам не по сердцу, вот только правды в них больше, чем вам, видимо, представляется.

– А кстати! – вмешалась миссис Эверард. – Мне, синьор, СТРАСТЬ как интересно было узнать, что вы помолвлены! Полагаю, она – ангельской красоты?

Краска прилила к моим щекам, я в замешательстве прикусила губу. Что он ответит? Впрочем, долго волноваться мне не пришлось. Челлини улыбнулся, вроде как нисколько не удивившись. Произнес негромко:

– А кто вам сказал, мадам, что я помолвлен?

– Она, разумеется! – воскликнула моя подруга, кивнув в мою сторону и не замечая моего умоляющего взгляда. – И добавила, что вы безмерно преданы своей невесте!

– Она совершенно права, – ответил Челлини, в очередной раз улыбнувшись своей особенной славной улыбкой. – И ваше предположение столь же верно, мадам: возлюбленная моя ангельской красоты.

Я испытала несказанное облегчение. Выходит, в словах моих не было ни грана лжи. Но загадка оставалась загадкой: откуда я узнала истину? Пока я пыталась в этом разобраться, в разговор вступила дама, сопровождавшая миссис Эверард. То была австрийка, занимавшая блистательное положение в обществе.

– Вы меня очень заинтересовали, синьор, – произнесла она. – А ваша прелестная невеста сегодня здесь?

– Нет, мадам, – ответил Челлини. – Даже не в этой стране.

– Какая жалость! – воскликнула Эми. – Мне бы так хотелось на нее посмотреть! А вам? – спросила она, поворачиваясь ко мне.

Я посмотрела на художника и поймала пристальный взгляд его ясных темных глаз.

– Да, – ответила я неуверенно. – Мне бы очень хотелось с ней познакомиться. Возможно, в будущем такой случай представится.

– В этом не может быть никаких сомнений, – объявил Челлини. – А теперь, мадемуазель, угодно ли вам будет протанцевать со мной этот вальс? Или вы его кому-то уже обещали?

Я не была ангажирована и сразу же согласилась принять его руку. Тут же к нам подошли еще два джентльмена и пригласили Эми и ее подругу; на миг мы с синьором Челлини остались наедине в довольно тихом уголке бальной залы – в ожидании, когда заиграет музыка. Я открыла было рот, чтобы задать ему один вопрос, но он остановил меня жестом.

– Терпение! – произнес он тихо, но внушительно. – Через несколько минут вам представится желаемая возможность.

Тут оркестр очень своевременно заиграл бравурный вальс Гунгля [19], и мы воспарили под звуки размеренной плавной мелодии. Я не зря говорю «воспарили», потому что иным словом не описать моих изумительных ощущений. Челлини оказался великолепным танцором. Мне казалось, что ноги наши едва касаются пола, так стремительно, легко и непринужденно мы кружились. Несколько стремительных поворотов – и я заметила, что мы приближаемся к раскрытой стеклянной двери, а потом и глазом не успела моргнуть, как оказалось, что мы уже не танцуем, а прохаживаемся рядом по аллее из остролиста, и фонарики мерцают, подобно красным и зеленым светлячкам среди темной густой листвы.

Мы в молчании дошли до конца аллеи. Дальше простирался сад, широкая зеленая лужайка, залитая дивным светом полной луны, что плыла в безоблачном небе. Ночь выдалась очень теплая, и все равно Челлини заботливо укутал мне плечи большим белым мягким бурнусом, который по дороге взял с какой-то скамьи.

– Мне не холодно, – заметила я с улыбкой.

– Верно, но потом, может быть, станет. Не стоит рисковать попусту.

Я снова умолкла. В верхушках деревьев гулял ветерок, музыка из бальной залы долетала до нас лишь тихим далеким эхом, тонкий аромат мирта и роз плыл в теплом воздухе, лунный свет смягчал очертания предметов, превращая пейзаж в сновидение. И тут вдруг тишину разрезал звук – долгая великолепная жалобная трель, потом россыпь дивных искристых рулад и, наконец, чистая страстная молящая нота, которая повторилась много раз. То пел соловей, – так, как поют лишь соловьи юга. Я зачарованно слушала.

проникновенно процитировал Челлини.

– Вы любите Китса? – спросила я с интересом.

– Сильнее, чем всех прочих поэтов, – ответил он. – Из всех муз, согласившихся привязать себя к земле, его была самой нежной и надмирной. Но полагаю, мадемуазель, сейчас не время обсуждать мои поэтические пристрастия. У вас есть ко мне иные вопросы, не так ли?

Я на миг заколебалась. А потом дала ему честный ответ:

– Да, синьор. Что было в вине, которым вы угостили меня сегодня утром?

Он не дрогнул, поймав мой взыскующий взгляд.

– Целебное снадобье, – ответил он. – Действенное и очень простое лекарство из сока растений, совершенно безвредное.

– Но что заставило вас угостить меня этим снадобьем? Не самонадеянно ли брать на себя такое?

Он улыбнулся:

– Полагаю, что нет. Если вы обиделись или оскорбились, значит, я ошибался; если же, напротив, ваше здоровье и настроение улучшились хоть немного, а я вижу, что это так, я, мадемуазель, заслуживаю вашей благодарности.

Он вглядывался в меня с видом довольным и выжидательным. Я была озадачена и несколько возмущена, однако не могла не признаться себе в том, что уже много месяцев не чувствовала себя настолько бодрой и здоровой. Подняв глаза на смуглое утонченное лицо художника, я произнесла едва ли не со смирением:

– Благодарю, синьор. И все же соблаговолите объяснить, почему вы решили сыграть роль моего врача, даже не спросил моего позволения.

Он засмеялся, глаза смотрели дружелюбно.

– Мадемуазель, я из тех редкостных человеческих существ, которым не по силам смотреть на незаслуженные страдания. И не важно, будь то червяк в пыли, бабочка в воздухе, птица, цветок или представитель рода людского. Когда я впервые вас увидел, я сразу понял, что состояние здоровья не позволяет вам радоваться жизни, как оно пристало женщине в вашем возрасте. Я также заметил, что вами занимались врачи, пытаясь понять причину вашего недуга, но их усилия оказались тщетны. Врачи, мадемуазель, люди умные и почтенные, и немало есть на свете такого, что они способны исцелить; но существует и то, что неподвластно даже самым знающим из их числа. Одна из таких загадочных частей человеческой машинерии – нервная система, сложное и продуманное переплетение тонких нитей – электрических проводов, по которым подобно телеграммам передаются мысли, порывы, приязни, ощущения. Если эти нити или провода по некой непостижимой причине перепутались, ни один эскулап не сможет развязать злокозненный узел или смотать заново рассыпавшийся клубок. Для лечения по большей части используются снадобья, не совместимые с человеческой кровью и противные природным инстинктам; поэтому они опасны, а порой и смертельны. Вглядевшись в ваше лицо, мадемуазель, я понял, что вы больны столь же тяжко, как я и сам был болен лет пять тому назад, – и посему я решился предложить вам простую вытяжку из растений, просто чтобы проверить, пойдет ли она вам на пользу. Эксперимент оказался удачным, но…

Он умолк, лицо сделалось мрачным, отрешенным.

– Но что? – тут же осведомилась я.

– Я как раз собирался сказать, что эффект не будет долговременным. Через двое суток вы вернетесь в прежнее расслабленное состояние – и я, увы, не могу этого предотвратить.

Я обреченно вздохнула, меня объяло гнетущее чувство. Неужели мне снова придется сносить ненавистную подавленность, боль, ступор?

– Но вы можете дать мне еще одну дозу лекарства, – заметила я.

– Увы, не могу, мадемуазель, – ответил он с сожалением. – Не решусь без стороннего совета и наставления.

– Чьего совета и наставления? – спросила я.

– Моего друга, который излечил меня от длительной и почти безнадежной болезни, – ответил Челлини. – Лишь он один может сказать, верны ли мои предположения относительно вашей природы и конституции.

– А каковы эти предположения? – поинтересовалась я. Разговор сделался чрезвычайно интересным.

Челлини молчал минуту с лишним; я видела, что он ведет диалог с самим собой. А потом он заговорил, серьезно и веско:

– В этом мире, мадемуазель, не существует двух одинаковых сознаний, однако все мы рождаемся с частицей Божества внутри – мы ее называем Душой. То лишь искорка, тлеющая в тяжких оковах глины, но она все-таки существует. По собственному желанию мы можем выпестовать это семечко или росток – в случае, если нам желательно и необходимо пустить его в рост. Как интерес ребенка к искусству или наукам можно развить до высоких пределов, так и Душа человеческая может, при должном наущении, достичь таких высот, что величие ее уже невозможно будет измерить земными мерками. Для большей половины обитателей земного шара росток бессмертия так и останется ростком и не нальется соком, ибо его удушит и придавит лимфатическая леность и материалистические наклонности его оболочки – тела. Но давайте отбросим в сторону незавидные перспективы большинства, тех, в ком Божественная Суть остается в том же количестве, в каком она дарована собаке или птице, – речь у нас пойдет лишь о тех немногих, для кого душа – это все, о тех, кто ощущает и признает ее присутствие в себе и посвящает все свои силы раздуванию этой искры, пока не превратится она в яркое, жаркое, неугасимое пламя. Впрочем, и эти дивные представители рода человеческого часто допускают ошибку: они жертвуют телом ради потребностей духа. Трудно отыскать срединный путь, и все же он существует; нужды и души, и тела можно удовлетворять не в ущерб обоим. Прошу вас, мадемуазель, внимательно выслушать то, что я говорю про ТЕХ НЕМНОГИХ, ДЛЯ КОГО ДУША – ЭТО ВСЕ. Одна из этих немногих – вы, если только я не заблуждаюсь. Вы так истово приносили тело в жертву душе, что плоть ваша взбунтовалась и занедужила. Так нельзя. Вам в этом мире предназначено особое поприще, но вы не исполните предначертанного, если к духовному рвению не добавится телесная крепость. А почему? Потому что здесь, на земле, вы узница, и вы должны жить по законам своего узилища, какое бы неприятие они у вас ни вызывали. Будь вы свободны, как были во времена былые и грядущие, все происходило бы иначе; пока же вы обязаны выполнять все распоряжения своих тюремщиков – Властелинов Жизни и Смерти.

Я слушала со смесью изумления и благоговения. Много было в его словах сокрытых тайн.

– А откуда вы знаете, что у меня именно тот темперамент, который вы описываете? – спросила я, понизив голос.

– Я этого не знаю, мадемуазель, я лишь могу догадываться. Судить о вас верно может, пожалуй, лишь один человек – он много старше меня годами, и жизнь его – эталон духовного совершенства, а познания обширны и беспристрастны. Прежде чем опробовать на вас другие свои, а точнее говоря – его снадобья, я должен с ним увидеться и переговорить. Однако мы слишком здесь задержались, и если вам нечего больше мне сказать, вернемся в бальную залу. В противном случае вы пропустите котильон.

Он повернулся и пошел прочь через освещенную рощу.

Тут меня поразила внезапная мысль, и я решилась высказать ее вслух. Я положила ладонь ему на предплечье, заглянула в лицо и произнесла медленно и отчетливо.

– Друг, о котором вы говорите… ведь его имя ГЕЛИОБАС?

Челлини заметно вздрогнул, кровь прилила к его лицу и тут же отхлынула – он сделался бледнее прежнего. Темные глаза сверкнули от сдерживаемого волнения, по руке прошел трепет. Овладев собой – правда, не сразу, – он поднял на меня взгляд, взор его смягчился, он почтительно и даже благоговейно склонил голову.

– Мадемуазель, я вижу, что вы должны узнать все. Таково ваше предназначение. И оно завидно. Приходите завтра, я расскажу вам все, что должен рассказать. А уж после этого участь ваша – в ваших руках. Но сейчас не спрашивайте более.

Он молча проводил меня обратно в бальную залу, где уже вовсю гремел веселый котильон. Проходя мимо миссис Эверард, я шепнула ей, что устала и пойду спать, вышла в коридор, а там, повернувшись к Челлини, произнесла:

– Спокойной ночи, синьор. Увидимся завтра.

Он ответил:

– Спокойной ночи, мадемуазель! Жду вас завтра в полдень.

После чего он учтиво поклонился и пошел прочь. Я же поспешно вернулась к себе в комнату, где не могла не заметить, что ландыши из моего убора все еще на удивление свежи. Казалось – их только что собрали. Я открепила их от платья и аккуратно поставила в воду, после чего поспешно разделась и легла. Несколько минут размышляла над разнообразными событиями дня, но мысли скоро смешались и затуманились, и я стремительно отбыла в Юдоль Дремы, а оттуда в чертоги сна, где не настигла меня даже и тень сновидения.