Розы, розы! Бесконечная гирлянда из царственных соцветий, красных и белых, а сплели ее сияющие пальчики крошечных существ с радужными крыльями, легких, как дымка лунного света, нежных, как пух одуванчика! Они обступают меня – на лицах улыбки, глаза светятся; они вкладывают конец розовой гирлянды мне в руку и шепчут: «СТУПАЙ ЗА НЕЙ!» Я с готовностью повинуюсь и пускаюсь в путь. Благоуханная гирлянда ведет меня через древесный лабиринт – раскидистые ветви вздрагивают, ибо в них порхают и поют птицы. Потом слышится шум воды: поток, несущийся невозбранно, срывается со скалы в бездну, грохотом возглашая собственную красоту, поднимая в воздух победоносные сполохи серебристых брызг. Как пляшут, искрятся, мерцают живые бриллианты! Как бы хотелось мне постоять и полюбоваться этой красотой, но нить из роз все тянется вперед, сладостные голоса все призывают: «СТУПАЙ ЗА НЕЙ!» Я иду дальше. Лес делается гуще, птичьи трели смолкают; свет тускнеет и блекнет. Вдалеке маячит золотой полумесяц, будто подвешенный в воздухе на незримой нити. Что это, молодая луна? Нет, ибо прямо на моих глазах полумесяц раскалывается на тысячи ярких искр, подобных блуждающим звездам. Они смыкаются, складываются в огненные буквы. Я напрягаю взор, дабы распознать заложенный в них смысл. Из искр составляется слово – ГЕЛИОБАС. Я читаю его. Произношу вслух. Розовая гирлянда распадается у моих ног, исчезает. Дивные голоса не звучат боле. Воцаряется полная тишина, полная тьма – светится одно лишь ИМЯ, написанное пылающим золотом во тьме небес.

Взору моему явлен просторный зал некоего собора. Могучие беломраморные колонны поддерживают высокий купол, расписанный фресками, с него свисают тысячи люстр, испускающих мягкий и ровный свет. Великолепный алтарь освещен, по нему неспешно шествуют священники в сияющих облачениях. Могучий орга́н сперва что-то бормочет себе под нос, потом исторгает из себя полнозвучную мелодию. Чистый и звонкий мальчишеский голос звучит в наполненном запахом ладана воздухе. «Credo» – и трубные серебряные ноты падают с подкупольной высоты, будто колокольчик звенит в чистом воздухе: «Credo in unum Deum; Patrem omnipotentem, factorem coeli et terrae, visibilium omnium et invisibilium» [9].

По собору разносится эхо голосов, звучащих в ответ, я, невольно преклонив колени, повторяю слова песнопения. Слышу, как меняется тональность музыки, ноты радости превращаются в рыдания, в скорбный плач; орган содрогается, будто сосновый бор в бурю, «Crucifixus etiam pro nobis; passus et sepultus est» [10]. Вокруг разрастается тьма, голова плывет. Музыка умолкает, но в боковую дверь вливается яркое сияние, ко мне приближаются колонной по двое двадцать дев в белых одеждах и миртовых венках. Смотрят на меня взором, исполненным радости.

– Ты тоже одна из нас? – вопрошают они, потом устремляются к алтарю, где снова затеплился свет. Я слежу за ними с неподдельным интересом, слышу, как свежие юные голоса взмывают в хвалениях и молитвах. Одна из дев – ее глубокие синие глаза излучают нежное сияние – отделяется от подруг и тихонько подходит ко мне. В руке у нее карандаш и грифельная доска.

– Пиши! – произносит она трепетным шепотом. – Пиши, да побыстрее! И то, что ты напишешь сейчас, станет ключом к твоей участи.

Я повинуюсь механически, движимая не своей волей, а некой неведомой силой, что действует внутри меня и вокруг. Я вывожу на доске одно-единственное слово, это имя, которое пугает меня, прежде чем я успеваю его дописать: ГЕЛИОБАС. И стоит мне его начертать, как густое белое облако скрывает собор от моих глаз, дивная дева исчезает, вновь опускается тишина.

Я вслушиваюсь в уверенное звучание мелодичного голоса, который, судя по размеренности, что-то читает или декламирует вслух. Вижу комнатку, меблированную очень скудно, а за столом, заваленным книгами и рукописями, сидит человек с благородными чертами лица и властной осанкой. Он в самом расцвете сил, и ни одна серебряная нить не оттеняет роскошный сумрак его волос; на лице ни морщины; лоб не изборожден следами забот; глаза, глубоко посаженные под тяжелыми бровями, изумительно ясного и пронзительного голубого цвета, взгляд сосредоточенный и пристальный – такой бывает у тех, кто привык вглядываться в морскую даль. Ладонь его лежит на массивной открытой книге; он читает, выражение лица собранное и серьезное, как будто он проговаривает вслух собственные мысли с убежденностью и напором оратора, сознающего, что возвещает истину.

– Главной опорой вселенной служит Закон Любви. Всеми ветрами, приливами, сменой времен года, рождением цветов, ростом лесов, свечением солнца, безмолвным сверканием звезд руководит великий незримый Протекторат. Во Всем сущем разлито великое и безграничное Благо. Великое Вечное Сострадание утоляет любое горе, искупает любой грех. Тот, кто подвесил в воздухе планеты и повелел им вращаться до скончания времен – Он, Корона Абсолютного Совершенства, не глух, не слеп, не пристрастен и не жесток. Для Него гибель самой крошечной певчей птицы событие столь же великое или незначительное, сколь и кончина властелина мира. Для Него несвоевременное увядание безвинного цветочка такая же трагедия, как и упадок могущественной империи. В первую молитву ребенка Он вслушивается с тем же ласковым терпением, что и в хоровые воззвания тысяч верующих. Ибо во всем и в сути всего, от солнца до песчинки, есть Его доля, малая или великая, доля Его совершенного бытия. Если Он возненавидит Свое творение, тем самым Он возненавидит и Себя; а не бывает такого, чтобы Любовь испытывала ненависть к Любви. Выходит, Он любит все Свое творение, и в силу того, что любовь может быть совершенной, только если она включает в себя Жалость, Прощение и Терпимость, Он жалеет, прощает и терпит. Готов ли обычный человек на самопожертвование ради своего ребенка или друга? Так разве не пойдет Любовь Бесконечная на самоотречение – и даже на самоуничижение в своем неизмеримом величии? Или откажем мы Богу в тех добродетелях, каковые прозреваем в Его творении, Человеке? О душа моя, возрадуйся, что ты пронзила покровы Иномирного, что увидела и познала Истину! Что ведомы тебе стали Смысл Жизни и Воздаяние в Смерти; возрадуйся – и одновременно восплачь, ибо утешение, которое ты обрела, дано тебе даровать всего лишь нескольким иным душам!

Я слушаю, зачарованная голосом и обликом говорящего, напрягаю слух, чтобы не пропустить ни слова, слетевшего с его уст. Он поднимается, встает во весь рост, простирает руки, будто для торжественного наставления.

– Азуль! – восклицает он. – Вестница моей участи, дух, повелевающий стихиями, способный оседлать тучу и воссесть на краю молнии! Прошу тебя, во имя горящей во мне электрической искры, твоего Сродственного Пламени, пошли ко мне и эту несчастливую человеческую душу; помоги обратить беспокойство ее в покой, колебания в уверенность, слабость в силу, тоскливое заточение в свет свободы! Азуль!

Голос умолкает, простертые руки медленно опускаются, и постепенно, постепенно неизвестный разворачивается ко мне лицом. Смотрит в упор – прожигает пристальным взглядом, обволакивает странной, но ласковой улыбкой. И все же я объята неизъяснимым ужасом, я дрожу и пытаюсь отвернуться от его испытующего магнетического взгляда. Вновь звучный и мелодичный голос разрывает тишину. Он обращается ко мне:

– Иль страшишься ты меня, дитя мое? Или я не друг тебе? Иль неведомо тебе имя ГЕЛИОБАС?

Услышав это слово, я вздрагиваю, задыхаюсь. Крик рвется наружу, но не вылетает, как будто тяжелая рука закрыла мне рот, непомерный груз прижимает меня к земле. Я бьюсь, пытаясь побороть незримую Силу – и понемногу, понемногу беру верх. Еще усилие! И вот победа – я пробуждаюсь!

– Ну надо же! – произносит знакомый голос. – Крепко же вы заснули! Я вернулась домой около двух, умирая от голода, и увидела, что вы свернулись тут клубочком «в младенческом розовом сне», как поется в песенке. Так что я отыскала полковника, и мы пообедали – будить вас сочли грехом. Только что пробило четыре. Выпьем чаю прямо здесь?

Я посмотрела на миссис Эверард и улыбнулась в знак согласия. Я проспала два с половиной часа и, похоже, все это время мне что-то снилось, причем сны обладали отчетливостью яви. Я и сейчас не вышла из дремотного состояния, но прекрасно отдохнула, и меня объял блаженный покой. Подруга позвонила, чтобы нам принесли чай, потом она развернулась и посмотрела на меня с удивлением.

– Что вы с собою сделали, дитя мое? – спросила она, помедлив, подходя к моей постели и внимательно в меня вглядываясь.

– О чем вы?

– С виду вы другой человек. Когда мы утром расстались, вы были бледной и изнуренной – этакая хрупкая болящая на пороге смерти; теперь же глаза ваши сияют, на щеках дивный румянец, да и губы алеют как положено. Хотя, может быть, – тут оно явно встревожилась, – может быть, у вас лихорадка?

– Вряд ли, – ответила я лукаво и протянула руку, чтобы она ее пощупала.

– Никакой лихорадки, – удовлетворенно подтвердила Эми. – Ладонь влажная, прохладная, пульс бьется ровно. Да и вид у вас бодрый. Не удивлюсь, если вы решите сходить сегодня вечером на танцы.

– Танцы? – удивилась я. – Какие танцы, где?

– Видите ли, мадам Дидье – наша жизнерадостная кокетка-француженка, с которой мы ездили кататься, – нынче вечером устраивает настоящий бал…

– Ганс Брайтман баль устроиль? [11] – вставила я с шутливой серьезностью.

Эми рассмеялась:

– Ну, может, нечто в таком духе, не стану вам перечить. Как бы то ни было, она наняла оркестр и заказала чрезвычайно изысканный ужин. На бал собирается половина постояльцев, но приглашение получили и те, кто не живет в отеле. Она спросила, сможем ли мы прийти – мы с полковником и вы. Я ответила, что могу ручаться за нас с полковником, а вот за вас нет, ибо вы плохо себя чувствуете. Но если вы явитесь такой, какой выглядите сейчас, никто и не поверит, что вам неможется. Чаю, Альфонс!

Это она обратилась к чрезвычайно любезному лакею, которого к нам приставили, – он как раз постучал в дверь, чтобы выяснить, что угодно «мадам».

Поскольку мне совершенно не верилось в слова подруги о том, что внешне я изменилась к лучшему, я встала с кровати, подошла к зеркалу на туалетном столике и решила оценить все самостоятельно. И едва не отшатнулась от собственного отражения. Темные круги под глазами, мучительные морщины, уже много месяцев не сходившие со лба, горестно опущенные кончики губ, из-за которых я выглядела такой болезненной и нездоровой, – все пропало, точно по волшебству. Розовые щеки, смеющиеся и сияющие глаза, словом, мне улыбнулось такое счастливое и жизнерадостное юное лицо, что я засомневалась, себя ли вижу.

– Ну вот! – удовлетворенно воскликнула Эми, глядя, как я откидываю со лба спутавшиеся волосы, чтобы разглядеть себя повнимательнее. – Что я вам говорила? Просто изумительные перемены! И я знаю, в чем дело. Вам день ото дня становилось все лучше благодаря здешнему дивному воздуху и прекрасным пейзажам, а долгий полуденный сон довершил процесс исцеления.

Я улыбнулась в ответ на ее восторги, однако вынуждена была признать, что, судя по моему виду, Эми совершенно права. Теперь никто бы не поверил, что меня терзает – или терзала – болезнь. Я молча распустила волосы, расчесала, уложила их перед зеркалом, но мысли мои были заняты другим. Я отчетливо помнила все, что произошло в мастерской у Рафаэлло Челлини, а еще отчетливее – каждую подробность всех трех моих сновидений. Запомнила я и ИМЯ, лейтмотив каждого из трех, однако чутье твердило, что нельзя произносить его вслух. Мелькнула мысль: «Может, взять карандаш и записать его – вдруг забудется?», но чутье тут же возразило: «Нет». Жизнерадостная болтовня Эми журчала подобно ручейку, я же тем временем раздумывала над событиями дня.

– Ну что, дитя мое, вы пойдете на бал? – спросила она.

– Разумеется, и с превеликим удовольствием, – ответила я, действительно полагая, что получу подлинное удовольствие.

– Brava! [12] Будет ужасно весело! Полагаю, явится куча титулованных иностранцев. Полковник-то разворчался – как и всегда, когда его вынуждают надевать фрачную пару. Терпеть ее не может. В нем ни грана тщеславия. В вечернем костюме он просто прекрасен, но сам этого не замечает. Скажите, однако. – Тут ее миловидное личико посерьезнело от подлинно женской озабоченности. – А что вы наденете? Вряд ли вы привезли с собой бальные туалеты?

Я закончила накручивать последнюю прядь, обернулась и ласково ее поцеловала. Была она невероятно милой и великодушной – и с удовольствием ссудила бы мне любой из своих изысканных нарядов, если бы я хоть намеком ее об этом попросила. Я ответила:

– Да, душенька, «бальных туалетов» у меня действительно нет, ведь я не собиралась танцевать ни здесь, ни, если подумать, вообще где бы то ни было. Нет у меня с собой сундуков с парижскими нарядами, которые так любы вам, о избалованная женушка! Впрочем, одно мое платье вполне подойдет. Выбора-то все равно никакого.

– Какое именно? Я его видела? Прошу, покажите! – Ее просто разбирало от любопытства.

Альфонс вновь деликатно постучал в дверь.

– Entrez! [13] – ответила я. Принесли наш чай, сервированный с искусительным изяществом, присущим отелю Л. Альфонс поставил поднос с обычным своим артистизмом, а потом достал из жилетного кармана записочку.

– Вам, мадемуазель, – произнес он с поклоном, после чего вручил ее, широко раскрыв глаза от удивления. Видимо, он тоже заметил перемены в моей внешности. Но, будучи воплощенной благопристойностью, тут же приглушил изумление до вежливой бесстрастности вышколенного слуги, после чего чуть ли не на цыпочках дошел до двери и скрылся. Записка была от Челлини, в ней говорилось:

«Если мадемуазель соблаговолит воздержаться от выбора букета для украшения своего вечернего туалета, она бесконечно обяжет своего смиренного друга и слугу.

Я протянула записку Эми – та, судя по всему, сгорала от любопытства касательно ее содержания.

– Я же говорила – престранный молодой человек! – воскликнула она, внимательно прочитав послание. – Он тем самым хочет сказать, что сам пришлет вам букетик. Одно мне непонятно: откуда он знает, что нынче вечером вам понадобится какой-то особый «наряд»? Если подумать, совершенно загадочная история, ибо мадам Дидье совершенно однозначно сказала мне, что пригласит Челлини на бал не раньше, чем увидит его нынче вечером за табльдотом!

– Возможно, ему все рассказал Альфонс, – предположила я.

Лицо моей подруги прояснилось.

– А, ну конечно! И мистер Челлини исходил из того, что в вашем возрасте девушки никогда не отказываются потанцевать. И все же есть в этом что-то не вполне понятное. Кстати, я забыла спросить: как подвигается работа над картиной?

– Насколько я понимаю, весьма недурно, – ответила я уклончиво. – Но пока синьор Челлини сделал лишь первый набросок.

– Вы на себя похожи? Сходство велико?

– Я не вглядывалась, а потому не могу судить.

– Ну какая же вы скромница! – рассмеялась миссис Эверард. – Вот я бы так и подскочила к мольберту и осмотрела бы все в подробностях. А вы – сама деликатность! Я больше не стану беспокоиться о том, что оставляю вас с ним наедине. Но вернемся к вашему бальному туалету. Не томите, дайте мне на него взглянуть.

Я открыла сундук и достала из него платье из светло-бежевого крепа. Оно отличалось едва ли не суровой простотой и было лишено всяческих прикрас, если не считать старинного мехельнского [14] кружева на воротнике и манжетах. Эми окинула платье критическим взглядом.

– Знаете, еще вчера вы бы выглядели в этом просто ужасно – с этой вашей бледностью и запавшими глазами недужной монахини. Но сегодня, – она перевела взгляд на мое лицо, – полагаю, что сойдет. Вы не хотите сделать вырез побольше?

– Благодарствуйте! – ответила я с улыбкой. – Это я оставлю дородным вдовушкам – они обнажают шею так, что хватит на полдюжины женщин!

Подруга моя рассмеялась:

– Поступайте как знаете. Платье, смотрю, с короткими рукавами, вот я и подумала, что квадратный вырез подойдет к ним больше, чем простой греческий круглый. Впрочем, может, так даже и лучше. Материал отличный, где вы его купили?

– В одной лондонской лавке, торгующей восточными тканями, – ответила я. – Душенька, ваш чай остывает!

Она положила платье на кровать – и тут же заметила там старинную книжку с серебряными уголками.

– Что это? – спросила она, вглядываясь в обложку. – «Письма мертвого музыканта»! Ну и название – прямо мороз по коже! Очень мрачное чтение?

– Вовсе нет, – ответила я, удобно устраиваясь в кресле и потягивая чай. – Это весьма мудрое, поэтичное и живописное произведение. Мне его дал почитать синьор Челлини – он был знаком с автором.

Эми бросила на меня понимающий и слегка лукавый взгляд.

– Ну надо же! Поберегитесь! Вам не кажется, что вас с Челлини уже связывает не только дружба, а нечто не вполне платоническое?

Мне ее мысль показалась настолько абсурдной, что я рассмеялась от всей души. А потом, ни секунды не обдумывая своих слов, я ответила с неожиданной готовностью и искренностью, притом что совсем ничего не знала о данном предмете:

– Что вы, душенька! Рафаэлло Челлини обручен и безмерно предан своей невесте.

Я произнесла эти слова и сама себе поразилась. Какое я имела право утверждать, что Челлини обручен? Что я об этом знала? Смешавшись, я попыталась придумать, как мне взять назад это поспешное и безосновательное заявление, вот только ничего не пришло на ум, тогда как утверждение, которое наверняка являлось беспардонной ложью, легко и бестрепетно сорвалось с губ. Эми не заметила моего смущения. То, что Челлини влюблен, ее явно обрадовало и заинтриговало.

– Вот оно что! – воскликнула она. – Что ж, это делает его еще романтичнее! И он признался вам в том, что обручен! Какая прелесть! Нужно будет расспросить про его суженую. Но я, надо сказать, радуюсь, что это не вы, потому что продолжаю утверждать, что он несколько сумасброден. Взять эту книгу, которую он вам дал, – она прямо какая-то чародейская. – Она принялась стремительно перелистывать страницы «Мертвого музыканта» в поисках чего-нибудь интересного. А потом вдруг замерла и воскликнула. – Господи, какой ужас! Он и правда сумасшедший! Вы только послушайте!

И она прочитала вслух:

– «Сколь великолепны Воздушные Царства! Сколь бескрайни, сколь густонаселенны, сколь завиден их удел, сколь могущественны и мудры их обитатели! Они наделены вечным здоровьем и красотой, движения их исполнены музыки, взгляды – света, они никогда не ошибаются в своих суждениях, ибо бытие их построено на любви. Есть среди них властители, повелители, монархи, но все они равны. У каждого свое дело, и все их труды благородны. И сколь прискорбна наша участь на этой низменной земле! Зрители-духи смотрят на нас от колыбели до могилы – смотрят с неизменным интересом, с неизбывным почтением. О Ангельские Духи, что в нищем и убогом зрелище человеческого бытия привлекает ваши могучие Умы? Горе, грехи, гордыня, позор, тщеславие, крах, упрямство, невежество, своекорыстие, забывчивость – этого довольно, чтобы вы сокрыли свои сияющие лики в непроницаемых облаках, дабы застили они от вас эту юдоль горя и злодеяний. Однако, если мы в душе своей предпримем хотя бы самую тщетную и обреченную попытку откликнуться на зов ваших голосов, воспарить над землей усилием той же воли, которой очерчены ваши судьбы, какая несказанная радость разольется волной громоподобной музыки по вашим бесконечным чертогам! И возрадуетесь вы, Блаженные Духи! Возрадуетесь радостью, что превыше даже ваших собственных жизней, ощутив и узнав, что некий хрупкий осколок откололся от корыстолюбивой и маловерной развалины – Человечества. Воистину приходится нам вершить труды свои в тени “облака Свидетелей”. Рассейтесь, рассейтесь, о плотные сиятельные толпы! Отвратите от меня свои горящие непреходящей искренностью глаза, исполненные божественности, вечных сожалений и сострадания! О, сколь недостоин я созерцать ваше величие! И все же мне суждено всех вас знать, видеть и любить, в то время как слепой обезумевший мир мчится к неизбежному уничтожению, и ничто уже не отвратит его краха».

Эми не без презрения отшвырнула книгу и обратилась ко мне:

– Если вы намерены забивать себе голову этой безумной блажью, вы не та, кем я вас считаю. Да это же чистый спиритизм! Ишь ты, воздушные царства! А облака свидетелей! Вздор!

– Он цитирует послание святого Павла, – заметила я.

– Тогда и вовсе стыд и позор! – ответила моя подруга со всегдашним непоследовательным возмущением, какое испытывают добропорядочные протестанты, когда кто-то наступает им на любимую мозоль под названием Библия. – Верно говорится, что и черту случается в нужде привести священный текст, а этот музыкантишка (и скажу я вам, я только рада, что он уже помер) кощунствует, цитируя Новый Завет в подкрепление своих смехотворных мыслей! Под «облаком свидетелей» святой Павел уж всяко не имел в виду «зрителей-духов», «горящие неповторимые глаза» и прочую несусветицу.

– А что он имел в виду? – ненавязчиво поинтересовалась я.

– Он имел в виду… да вы прекрасно знаете, что он имел в виду! – с праведным возмущением откликнулась Эми. – Я поражаюсь, что вы вообще задаете мне такой вопрос! Вы же читали Библию и вынесли оттуда, что святой Павел не мог одобрять спиритизм!

– «Есть тела небесные и тела земные; но иная слава небесных, иная земных», – процитировала я, слегка улыбнувшись.

Миссис Эверард опешила и даже рассердилась немного.

– Душенька, постыдитесь! Надо же – вы веруете в духов! А я-то думала, что Маскелайн и Кук [15] давно всех излечили от подобных заблуждений; кроме того, от этой ужасной книги нервы у вас расстроятся хуже прежнего. Вот попомните – вы еще вскочите однажды ночью с криком, что на вас смотрят горящие неповторимые глаза.

Я весело рассмеялась, встала, подняла брошенный томик с пола.

– Не волнуйтесь, – сказала я. – Завтра я верну эту книгу синьору Челлини, скажу ему, что вы не рекомендуете мне ее читать и что вместо этого я займусь изучением Библии. Полно, душенька, не хмурьтесь! – И я ласково ее обняла – она очень мне нравилась, и мне вовсе не хотелось ее обижать. – Давайте сосредоточимся на том, чтобы выглядеть достойно нынче вечером, когда «плотные сиятельные толпы», причем не небесные, а самые что ни на есть земные, обратят на нас свой критический взор. Уверяю вас, я постараюсь по мере сил подчеркнуть благотворные изменения в своей внешности, ибо не верю в то, что это надолго. Боюсь, завтра я опять превращусь в упомянутую вами «недужную монахиню».

– От души надеюсь, душенька, что этого не случится, – откликнулась моя добродушная подруга, обнимая меня в ответ и тут же забыв все обиды. – Потанцевать вволю всякому на пользу, главное, не переутомляйтесь. Но вы совершенно правы: нам нужно подготовиться к нынешнему вечеру, чтобы не устраивать суматохи в последний момент, ибо ничто так не огорчает полковника, как женская суета. Я надену кружевное платье, но его нужно освежить. Поможете мне?

Я с готовностью согласилась, и вот мы уже перешли к разрешению множества мелких загадок, из которых состоит дамский наряд; воспоследовавший разговор иначе как легковесным и не назовешь. И все же, добросовестно разбирая кружева, драгоценности и прочие принадлежности вечернего туалета, я продолжала упорно размышлять. Окидывая мысленным взглядом всевозможные ощущения, которые пережила после того, как пригубила в мастерской у Челлини вино с востока, я пришла к выводу, что он решил опробовать на мне некое чужеземное снадобье, свойства которого были известны лишь ему одному. Зачем – оставалось непостижимым, но в самом факте я была совершенно уверена. Кроме того, я не сомневалась, что подпала под некое непонятное влияние – влияние, следует признать, благотворное и умиротворяющее, но вряд ли было разумно оставаться под ним и далее. Оказаться, пусть и частично, во власти другого, тем более во власти человека мне почти незнакомого, было как минимум неестественно и неприятно. Я считала, что должна задать Челлини несколько прямых вопросов. А если миссис Эверард заговорит о его обручении, а он станет отпираться, а потом повернется ко мне и захочет знать, какое я имела право делать подобные заявления, что я на это скажу? Сознаюсь во лжи? Впрочем, искать выход из этого затруднения прежде, чем в него попадешь, было бессмысленно. В любом случае я дала себе слово без обиняков, лицом к лицу, потребовать у Челлини объяснения всех тех странных чувств, которые обуревали меня с момента нашего знакомства; приняв внутреннее решение, я стала терпеливо дожидаться вечера.