Я подбежала к дверям кабинета, рывком раздвинула бархатные портьеры – и мне предстали Гелиобас и Иван Петровский. В руках они держали обнаженные клинки, но опустили их при моем появлении и замерли в нерешительности.

– Что вы творите? – воскликнула я, обращаясь к Гелиобасу. – Драться, когда в доме еще лежит тело вашей сестры! А вы! – Я возмущенно взглянула на князя Ивана. – Вы вознамерились осквернить святость смерти – а вы же ее ЛЮБИЛИ!

Князь промолчал и только крепче стиснул рукоять шпаги, свирепо вглядываясь в соперника. В глазах его плескалось безумие, одежда была в беспорядке, волосы все в каплях дождя, лицо мертвенно-бледное, и вообще у него был вид человека, у которого от горя и страсти помрачился рассудок. Он не произнес ни слова. Заговорил Гелиобас – с ледяным спокойствием, легко удерживая шпагу на раскрытой ладони, будто игрушку.

– Этот ДЖЕНТЛЬМЕН, – произнес он, подчеркнув второе слово, – случайно встретил на входе доктора Морини, а тот сообщил ему о несчастном случае, завершившемся гибелью моей сестры. Вместо того чтобы с уважением отнестись к моему желанию остаться одному в подобный момент, он бесцеремонно ворвался ко мне в кабинет и, не дав мне сказать ни слова, ударил меня по лицу и назвал убийцей сестры. Возможен лишь один ответ на подобное поведение. Я предложил ему выбрать оружие, он выбрал шпаги. Поединок только начался, и нам не терпится его продолжить, а посему, мадемуазель, будьте так любезны, оставьте нас…

Я прервала его.

– Оставлять вас я не намерена, – произнесла я твердо. – Вы оба ведете себя как безумцы. Князь Иван, прошу вас, выслушайте меня. Я, равно как и другие, была свидетельницей гибели Зары – и брат ее повинен в этой смерти не более моего.

Я сдержанным тоном описала князю все события этого злополучного вечера. Он слушал угрюмо, очерчивая кончиком шпаги узор на ковре. Когда я закончила, он поднял глаза, и на лице его мелькнула горькая улыбка.

– Казалось бы, мадемуазель, – начал он, – проведя столько времени в этом проклятом доме, вы должны были научиться уму-разуму. Я верю в то, что Зара, бедняжка, действительно погибла от удара молнии. Но ответьте мне на вопрос: по чьей вине она стала притягивать к себе атмосферное электричество? Кто зарядил ее дивное хрупкое тело этой злокозненной электрической жидкостью и превратил ее в живой магнит, впивающий электричество в любой форме? Кто воздействовал на ее восприимчивый разум и внушал ей, что она связана узами с каким-то воздушным духом? Кто, как не ОН! ОН! – этот неразборчивый негодяй, который, преследуя интересы своей богомерзкой науки, ставил над сестрой опаснейшие опыты, не принимая в расчет ее здоровье, счастье, жизнь! Да, он ее убийца – безжалостный убийца и трижды проклятый злодей!

Он рванулся вперед – продолжить поединок. Я тихо, но непреклонно встала между ним и Гелиобасом.

– Прекратите! – воскликнула я. – Вы не имеете права! Зара запрещает вам драться!

Князь замер и бросил на меня ошарашенный взгляд.

– Зара запрещает! – пробормотал он. – Вы о чем?

– О том, что я видела Зару после смерти, – ответила я. – Говорила с ней. Это она послала меня сюда.

Князь Иван вздрогнул, а потом разразился безудержным хохотом.

– Глупышка! – крикнул он мне. – Выходит, он и вам помутил рассудок! Вы тоже жертва! Несчастная! Прочь с дороги! Отмщение, отмщение! Пока разум мне еще служит!

И, грубо оттолкнув меня в сторону, он отшвырнул шпагу и крикнул Гелиобасу:

– Врукопашную, злодей! Без всякого игрушечного оружия! Врукопашную!

Гелиобас тут же отбросил шпагу, метнулся вперед, и они сцепились в свирепой схватке. Гелиобас был выше ростом и мощнее телосложением, но в князя Ивана будто вселились тысячи чертей – он беззвучно сдавил Гелиобасу горло тигриной хваткой. Поначалу Гелиобас, похоже, только защищался, ловко и уверенно парируя отчаянные попытки соперника в него вцепиться. Я немо и беспомощно наблюдала за схваткой и видела, что выражение его лица меняется. Вместо спокойствия, почти равнодушия на лице Гелиобаса проступило нечто совершенно ему чуждое – яростная решимость, едва ли не жестокость. Я мгновенно сообразила, что происходит у него в голове. В нем всколыхнулись животные страсти обычного МУЖЧИНЫ, и духовные силы тут же отошли на второй план. Сказывался азарт, вызванный поединком, и стремление к победе одержало верх над всем остальным, хотя и родилось в груди человека, который обычно исповедовал терпимость и душевную щедрость, каковые должен был бы проявить и сейчас. Схватка делалась все жарче, жестче, все страшнее. Потом князь вдруг качнулся в сторону и упал, и Гелиобас тут же прижал его к земле, поставив колено ему на грудь. Я с тревогой обнаружила, что через некоторое время князь Иван бросил попытки подняться, лишь неотрывно, с неестественной настойчивостью смотрел на нависавшее над ним лицо соперника. Я шагнула ближе. Гелиобас всем весом навалился на молодого человека, обеими руками удерживая его за плечи, и грозно взглянул ему в лицо, по которому разливалась бледность. Губы у Ивана посинели, глаза вылезли из орбит, в горле раздался хрип. Тут оцепенение слетело с меня – вспышка света, поток воспоминаний. Я знала, что Гелиобас подключил всю батарею своего внутреннего электричества и использует его, чтобы отомстить, а значит, гибель его соперника неизбежна. Ко мне вернулся дар речи.

– Гелиобас! Вспомните, вспомните про Азуль! – воззвала я. – «Когда окажется у него в руке чужая смерть, пусть он руку отведет». Отведите, Гелиобас! И даруйте Жизнь!

Он вздрогнул от звука моего голоса, поднял глаза. Тело его содрогнулось. Медленно, неохотно, он изменил позу: встал с колен, вернув князю способность дышать, отошел в сторону, выпрямился во весь рост. Иван тут же вздохнул полной грудью и закрыл глаза, явно лишившись чувств.

Потом морщины на лице Гелиобаса разгладились одна за другой, к нему вернулась привычная мягкая и искренняя благожелательность, точно солнце вышло после дождя. Он повернулся ко мне с почтительным поклоном.

– Благодарю, и да благословит вас Господь, – произнес он. – Вы вовремя напомнили мне ее слова. Еще миг – и было бы поздно. Вы спасли меня.

– Даруйте ему жизнь, – попросила я, указывая на Ивана.

– Уже дарована, – ответил Гелиобас. – Я, слава Создателю, не успел ее отнять! Он меня раззадорил. Я сожалею о своих поступках. Мне следовало проявить терпение. Сейчас он очнется. Оставляю его на ваше попечение. Мне же, имея с ним дело, нужно было помнить, что к обуревающим его людским страстям, не сдерживаемым духовными помыслами, надлежит относиться с жалостью и терпимостью. Он в безопасности. Я же пойду вымаливать прощение у Зары и у Азуль, которой я нанес тяжкую обиду.

После этих слов он вздрогнул, возвел глаза ввысь, улыбнулся.

– Дивная моя! Так ты меня простила? И любишь по-прежнему? Азуль, возлюбленная, ты со мною рядом? Я не утратил тебя, о зеница моих очей! Ты будешь и далее указывать мне путь? Куда? Впрочем, не важно – я пойду за тобой!

И он будто лунатик вышел из комнаты, а потом я услышала, как шаги его удаляются в сторону часовни.

Оставшись с князем наедине, я схватила со стола стакан с холодной водой, обрызгала ему лоб и руки. Этого оказалось достаточно: он набрал полную грудь воздуха, открыл глаза и начал испуганно озираться. Не увидев никого, кроме меня, озадаченно спросил:

– Что случилось?

А потом, увидев на полу обнаженные шпаги, вскочил и воскликнул:

– Где трус и убийца?

Я заставила его сесть и спокойно выслушать то, что я ему скажу. Напомнила, что Зара всегда была совершенно здорова и счастлива, а брат ее скорее бы отдал свою жизнь, чем забрал жизнь у нее. Рассказала, что Зара предвидела свою гибель и приготовилась к ней – даже попрощалась со мной, хотя я в тот момент и не поняла смысла ее слов. Я напомнила князю про тот день, когда Зара воспользовалась своей силой, чтобы его оттолкнуть.

– Можете сколько угодно не верить в силу электричества, – добавила я, – но вы тогда попросили меня ей передать: СКАЖИТЕ, ЧТО Я ВИДЕЛ ЕЕ ВОЗЛЮБЛЕННОГО!

На лицо князя легла темная тень.

– Я вам вот что скажу, – произнес он медленно. – Я считаю, что стал тогда жертвой галлюцинации. Впрочем, объясню вам, что я видел. Величественную фигуру, одновременно и схожую и не схожую с человеческой – гораздо больше и внушительнее; этот неведомый якобы заговорил со мной. «Зара моя, – произнес он, – моя по ее собственному выбору, собственной воле, моя до смерти, моя после смерти, моя навек. Нет у тебя с нею ничего общего, ибо иной путь тебе предначертан. По нему и ступай и не испытывай более ангельское терпение». А потом это странное изумительное создание – я запомнил особую красоту его лица и глаза, подобные сияющим звездам, – исчезло. Но о чем я? Это была лишь греза.

– Я в этом не уверена, – ответила я негромко. – Князь Иван, вы успокоились и способны мыслить здраво; расскажете, почему вы любили Зару?

– Почему! – воскликнул он запальчиво. – Потому что ее невозможно было не любить!

– Это не ответ, – возразила ему я. – Подумайте! Вы же умеете, когда захотите, мыслить логически, я слышала, как вы аргументируете свое мнение. Что заставило вас полюбить Зару?

Он взглянул на меня с нетерпением и удивлением, увидел, что я не собираюсь отступаться, и, чуть подумав, сказал:

– Она была прекраснейшей из всех женщин! – В голосе его я слышала тоску и сожаление.

– И это все? – откликнулась я с презрительным жестом. – Потому что она была прекрасна телом – потому что у нее были прелестные губы и нежная кожа? Потому что ладонь ее напоминала белый цветок, а волны кудрей надо лбом подобны были вечерней туче, за которой скрылась луна? Потому что взгляд ее восхитительных глаз заставлял кровь закипать у вас в жилах и опалял вас страстью – таковы причины вашей так называемой любви? Нет, этому должно дать иное, более низменное имя! Ибо черви пожрут прекрасную плоть, которой вы так восторгались, их влажные склизкие тела обовьют белые предплечья и нежную грудь, противные насекомые закопошатся в прядях блестящих волос, и ничего – ничего не останется от предмета вашей любви, кроме праха. Князь Иван, вы содрогаетесь, но я тоже любила Зару – только я любила ЕЕ, а не бренную оболочку, в которую ее поместили на время, как бриллиант в шкатулку. Я люблю ее и поныне – но для создания, которое я люблю, смерти не существует.

Князь умолк, похоже, я задела его за живое. Я говорила с чувством, и глаза мои были полны слез.

– Мужчинам присуще своекорыстие и в любви и в ненависти, – продолжила я. – Скажите, привлекала ли вас Зара своим умом, образованностью? Вам близки были ее увлечения? Вы разделяли ее вкусы? Совпадали ли ваши взгляды?

– Вынужден признать, что нет, – ответил он, даже не задумавшись. – Я считал ее невинной жертвой научных опытов брата. Я думал, что, если она станет моей женой, я избавлю ее от его тирании, дам ей безопасное убежище. С этой целью я выведал все, что только можно, у… НЕГО, – он явно не желал произносить имя Гелиобаса, – и пришел к выводу, что он непозволительным образом воздействует на ее чувствительное воображение, но, если она выйдет замуж и станет жить обычной жизнью, это оздоровит ее образ мыслей.

Я улыбнулась с некоторым презрением.

– Вы сколь глупы, столь и самонадеянны, князь Иван, – заметила я, – если думали, что с такими представлениями сможете хотя бы мечтать о супружестве с Зарой. Думаете, она могла жить обычной жизнью? Фривольный круговорот развлечений, модные платья и украшения, светская болтовня, скандалы, расхожие комплименты – вы думали, ЕЕ бы такое устроило? И могла ли ее удовлетворить любовь, подобная вашей? Полно! Идемте, я покажу, как ловко она сбежала от вас!

И я поманила его к дверям. Он медлил.

– Куда вы меня ведете? – спросил он.

– В часовню. Там лежит тело Зары.

Он содрогнулся:

– Нет, только не это! Я не в силах смотреть на безжизненную красу – в лицо, которое когда-то сияло жизнью, а теперь неподвижно и бледно, – смерть в такой форме слишком ужасна!

Он прикрыл глаза рукой, и я увидела, как сквозь пальцы просачиваются слезы. Я смотрела на него со смесью жалости и удивления.

– Но вы же мужественный человек! – напомнила я ему.

После этих слов он встрепенулся. Посмотрел мне в лицо с такой болью, что у меня заныло сердце. Чем его утешить? Возможны ли для него радости в грядущем? Все его счастье сосредоточено в единственном факте, ЧТО ОН ЖИВ – он жив, и ему доступны удовольствия жизни, радости, которые этот мир может даровать сильному, красивому, богатому и одаренному мужчине, а значит, сама мысль о смерти ему отвратительна, недостойна эта мысль дней расцвета, когда кровь бурлит и играет, – зачем ему этот угрюмый призрак, в костлявых руках которого чахнут и вянут розы любви? Я заговорила вновь – с глубоким сочувствием, с искренней нежностью:

– Князь, если вы не хотите смотреть на тело Зары, не надо. Вам не открыты тайны Грядущего Бытия, потому что есть в вашей натуре нечто такое, что мешает вам уверовать в Бога. Поэтому смерть для вас так отвратительна. Я знаю, вы один из тех, для кого существует только настоящее, вы с легкостью забываете прошлое и не заботитесь о будущем. Ваши небеса – Париж, или Санкт-Петербург, или Вена, в зависимости от того, куда увлекут вас ваши прихоти; современные французские доктрины аморальности у вас в крови. Изменить вас способно лишь чудо, ниспосланное небесами, но для материалиста чудес не бывает. Позвольте, однако, сказать вам еще два слова, прежде чем вы покинете этот дом. Не пытайтесь отомстить Гелиобасу за вашу неутоленную любовь, ибо мстить вам не за что. Вы сами только что признали, что любили тело Зары, а тело смертно – и его сгубила внезапная, но совершенно естественная катастрофа. Вы сами заявили, что с душою ее у вас не было ничего общего, а душа и есть она подлинная, и для тех, кто любит ее так, как она просила ее любить, Зара жива. Гелиобас не причинял вреда ее телу, зато он помог выпестовать изумительный Дух, который – Гелиобасу это было ведомо – и был ЕЮ, и за это надлежит нам его благодарить и восхвалять. Дайте мне слово, князь Иван, что больше не приблизитесь к нему с чувствами иными, нежели дружеские, более того, вам следовало бы извиниться перед ним за несправедливые обвинения, а также поблагодарить его за то, что он сохранил вам жизнь во время поединка.

Пока я говорила, князь не отрывал от меня глаз, а когда я закончила, он вздохнул и замялся.

– Ваши слова звучат убедительно, мадемуазель, – признал он, – и вы для меня странным образом притягательны. Я знаю, что не ошибаюсь, считая вас ученицей Гелиобаса, я верю в его ученость, хотя и сомневаюсь в его теориях. С готовностью выполню любые ваши просьбы – и даже предлагаю вам руку, если вы согласитесь ее пожать.

Я, возрадовавшись своему успеху, ответила:

– Гелиобас в часовне, но я приведу его сюда.

По лицу князя пробежала тень сомнения, смешанного с испугом: похоже, он с трудом принуждал себя совершить крайне неприятный для него поступок. Однако ему удалось усилием воли смирить противоречивые чувства, и он твердо произнес:

– Нет, я схожу к нему сам. И взгляну еще раз… в лицо любимой. Еще один мучительный миг, но неужто я этого не вынесу?

Я не стала его переубеждать и, не сказав больше ни слова, повела князя в часовню. Вошла с благоговением – он следовал за мною по пятам, ступая медленно и тихо. Все осталось как прежде, только слуги удалились – им необходимо было отдохнуть, прежде чем лучи зари призовут их к ежедневным трудам. Ушел и отец Поль, лишь Гелиобас стоял на коленях рядом с тем, что осталось от Зары, неподвижный, точно бронзовое изваяние, спрятав лицо в ладонях. Когда мы приблизились, он не пошевелился, не поднял глаз, и я беззвучно подвела князя к противоположной оконечности возвышения, чтобы он мог спокойно наглядеться на почившую навеки красу. Иван дрожал всем телом, но не отрывал глаз от неподвижного прекрасного тела, от безмятежного лика, с которого так и не сошла предсмертная улыбка, от сложенных рук и увядающих цветков флердоранжа, от распятия на холодной груди, подобного последней печати на письме жизни. Он порывисто шагнул вперед и с благоговейной нежностью приник губами к бледному челу, но тут же отпрянул, глухо вскрикнув:

– Господи! Какой холод!

Гелиобас распрямился при звуке его голоса, и они посмотрели друг на друга, разделенные барьером – телом Зары.

Повисла пауза – я слышала, как от волнения громко стучит мое сердце. Гелиобас несколько секунд хранил неподвижность, а потом протянул руку поверх смертного ложа сестры.

– Во имя ЕЕ да пребудет между нами мир, Иван, – произнес он мягко и торжественно.

Князь, тронутый до глубины души, с готовностью ответил на эти добрые слова, и они обменялись рукопожатием над недвижным прелестным телом – молчаливым, но неподкупным свидетелем их примирения.

– Прошу у вас прощения, Казимир, – прошептал Иван. – Я обязан вам жизнью.

– Благодарите верную душу, что стоит с вами рядом, – ответил Гелиобас так же тихо, сделав жест в мою сторону. – Она вовремя напомнила, в чем состоит мой долг. Что же касается прощения, вы ничем меня не задели, кроме того, что я считаю совершенно извинительным. Ни слова более: мудрость приходит с годами, а вы еще очень молоды.

Воспоследовало долгое молчание. Мы скорбно созерцали нашу дивную утрату, погрузившись в мысли, слишком глубокие для слов или слез. А потом я вдруг заметила, что еще один – пусть и очень скромный – скорбящий разделяет наше бдение, скорбящий, о существовании которого я едва не забыла. То был верный Лео. Он лежал на каменном полу в изножье ложа Зары, недвижный, точно статуя собаки; лишь время от времени горестный вздох вырывался из его честного сердца. Я подошла и осторожно погладила его по густой шерсти. Он поднял на меня карие глаза, полные слез, робко лизнул руку и снова опустил голову на передние лапы с жалобным смирением.

В окнах занялся рассвет – рассвет студеного туманного утра. После вчерашней грозы похолодало, все еще моросил дождь. Ветер почти стих. Я прибрала цветы, украшавшие тело Зары, унесла те, что привяли. Флердоранж почти засох, но его я не тронула – оставила там, куда Зара прикрепила его при жизни. Оказывая ей эту скромную услугу, я подумала со смесью скорби и радости:

Князь Иван наконец очнулся от горестных грез и негромко обратился к Гелиобасу:

– Не буду более докучать вам своим присутствием, Казимир. Прощайте! Я сегодня же уеду из Парижа.

Вместо ответа Гелиобас поманил нас обоих к выходу. Как только за нами закрылась дверь и мы оказались в галерее, он заговорил с напором и благорасположением:

– Иван, чутье мне подсказывает, что мы не увидимся много лет, а может, и вовсе никогда. Соответственно, ваше «Прощайте!» исполнено для меня двойного смысла. Мы друзья, и дружба наша освящена бездыханным присутствием той, кого мы оба любили, каждый по-своему; надеюсь, что в этой связи вы благожелательно выслушаете мои слова. Вы прекрасно знаете: вам не по силам скрыть от себя самого, что наука, изучением которой я занимаюсь, содержит в себе страшную истину и грозит великими открытиями; вы не верите в проистекающие из нее теории, потому что вы почти материалист. Я говорю – ПОЧТИ, но не совсем. Именно благодаря этому «не совсем» я, Иван, и отношусь к вам с любовью: я готов бороться за каждую искорку, которая мерцает у вас внутри, я готов спасать ее от истребления и угасания. Но мне это не по силам – по крайней мере, пока. Тем не менее, чтобы вы осознали, что мне даровано больше того, на что способен обычный человеческий разум, выслушайте, прежде чем уйти, предсказание вашей судьбы. Этот мир ждет вас, Иван, – мир, где блистают, маня, тысячи ярких игрушек; он жадно взыскует вашего появления, он будет пресмыкаться перед вами, дабы вы одарили его улыбкой или одобрительным кивком. Почему? Потому что вы богаты – в ваших руках несметные сокровища. Нет, не смотрите на меня с недоверием, вот увидите, все сбудется. Вам, человеку, доходы которого сейчас сводятся к каким-то жалким четырем тысячам в год, – вам прямо сейчас принадлежат миллионы. Прошлой ночью скончался ваш родственник – вы и имя-то его вспомните с трудом – и оставил вам все свое огромное состояние. Еще до конца дня, на пороге которого мы стоим ныне, вы получите соответствующую весть. И получив ее, вспомните меня и признайте, что хотя бы один раз я сказал вам правду. Ступайте, Иван, по предначертанной вам широкой дороге – на ней хватит места не только вам самому, но и толпе льстецов и прихлебателей, которые станут поспешать следом и толкать вас со всех сторон; да сохраните вы силу в сердце и радость во взгляде! Собирайте росы, давите теплое красное вино из спелого винограда, ибо от вина этого кровь ваша пустится в оголтелую пляску, и лица прекрасных женщин покажутся вам прекраснее прежнего, их объятия нежнее, их поцелуи соблазнительнее! Крутите в ладони волчок светского лоска! Я вижу, что жизнь простирается перед вами подобно бриллиантовому эфемерному лучу! Вот только вдали падает на нее тень – и не в вашей власти ее рассеять. Попомните мои слова, Иван! Когда тень эта нашлет на вас первое хладное дуновение, приходите ко мне, я все еще буду жив. Приходите, ибо не спасут вас никакие богатства, и в темный час не утешат бесшабашные спутники. Приходите, и именем нашей дружбы, в которой поклялись мы так поздно, именем чистой души Зары, именем истинности существования Создателя – я не умру, пока не превращу тьму над вашей головой в вечный свет. Прощайте!

Он взял руку князя и крепко пожал, а потом без единого слова, взгляда или жеста развернулся и вновь скрылся в часовне.

Я видела, как поразили его слова молодого дворянина – тот смотрел вслед уходящему с благоговением, к которому примешивался страх.

Я молча протянула князю руку на прощанье. Он мягко взял ее, учтиво поцеловал.

– Казимир сказал, что вы, мадемуазель, своим вмешательством спасли мне жизнь, – произнес он. – Примите мою смиренную благодарность. И если сегодняшним предсказаниям суждено сбыться…

– А вы сомневаетесь? – немного резко прервала я его. – Или вы НИ ВО ЧТО не верите?

Князь, не выпуская моей руки, взглянул на меня грустно и недоумевающе.

– Боюсь, вы правы, – произнес он негромко. – Я сомневаюсь во всем, кроме факта собственного существования, а порой мне случается усомниться и в этом. Но, как я уже сказал, если пророчество моего халдейского друга, которым я, вопреки всему, восхищаюсь от всей души, окажется истинным, то мне сейчас жизнь моя, уравновешенная таким богатством, дороже прежнего, и я вдвойне признателен вам за то, что вы помогли мне ее сохранить.

Я мягко высвободила руку.

– Вы считаете, что богатство увеличило ценность вашей жизни? – уточнила я.

– Разумеется! Ведь деньги – это власть.

– А что вы думаете про тень – ведь и это предсказание вашей участи?

По лицу его мелькнула улыбка.

– Покорнейше прошу меня простить! В эту часть предсказаний Казимира я предпочитаю не верить.

– Но если вы готовы принять благоприятную часть предсказания, почему вы считаете неприятную ложью?

Он пожал плечами:

– В нынешние просвещенные времена, мадемуазель, люди верят только в то, во что им верить удобно, в то, что находится в согласии с их пожеланиями, вкусами и мнениями. Ça va sans dire [67]. Нас не заставишь уверовать в Бога вопреки доводам разума. Это великое достижение современного просвещения.

– Правда? – Я взглянула на него с сожалением. – Горемычный разум! Довольно пустяка, чтобы ввергнуть его в помрачение, – например, лишней рюмки спиртного; сколь он благороден и всемогущ, этот самый разум! Впрочем, не смею вас задерживать. До свидания, и, как принято было говорить на прощанье в былые времена, да хранит вас Бог!

Он почтительно склонил голову.

– Я считаю вас славной и милой женщиной, – сказал он, – и потому мне приятно ваше благословение. Моя матушка, – тут глаза его затуманились, – бедная душа! Она уже давно скончалась! Так вот, матушка не позволяла мне лечь спать, не осенив меня крестом. Впрочем, это дело прошлое! Я бы хотел, мадемуазель… – Тут голос его понизился почти до шепота: – Прислать цветов… ей… вы меня поняли?

Я поняла и тут же пообещала положить выбранные им цветы на священные останки бренной красавицы, которую он, по собственным его словам, любил «сильнее, чем большинство мужчин любят большинство женщин».

Он горячо меня поблагодарил, с явным удовлетворением и облегчением. Окинув напоследок взглядом знакомую галерею, он послал воздушный поцелуй в направлении часовни – этот незначительный жест был исполнен нежности и сожаления. А потом, тихо попрощавшись, князь удалился. Входная дверь открылась и закрылась, как всегда, бесшумно. Он исчез.

Уже рассвело, в особняке «Марс» началась обычная утренняя жизнь, вот только в воздухе висела скорбь – скорбь, рассеять которую я не могла, как ни старалась; слуги выглядели угрюмыми, глаза их были заплаканы; обычную невозмутимость хранили лишь лакеи-армяне и паж-гречонок. Начались приготовления к похоронам: были они крайне бесхитростными, церемонию собирались провести без посторонних. Гелиобас отдал распоряжения и проследил, чтобы их выполнили доскональнейшим образом – все это в своей привычной сдержанной манере; тем не менее глаза его воспалились, а красивое лицо казалось величавее обычного из-за смиренно-священной скорби, лежавшей на нем густой тенью. Паж подал ему в комнату легкий завтрак, но еда осталась нетронутой. Одна из служанок принесла мне кофе, но меня мутило от мысли о еде, я ни к чему не притронулась. Все мысли мои были заняты тем, как я исполню свое обещание – уничтожу огромную статую Зары, ведь таково было ее пожелание. Я некоторое время думала про это, а потом пошла к Гелиобасу и рассказала, в чем состоит мой долг. Он внимательно выслушал.

– Сделайте это немедленно, – произнес он с решимостью. – Возьмите моих слуг-армян, они послушливы, неболтливы и не станут задавать лишних вопросов – их могучие молоты быстро сокрушат глину. Нет, постойте! Я пойду с вами. – Он вгляделся в меня и спросил ласково: – Вы ничего не ели, дитя? Не в состоянии? Так вы лишитесь сил – вот выпейте!

Он протянул мне стаканчик с жидкостью – я уже знала, что ее бодрящие свойства превосходят качества обычной пищи. Я послушно проглотила микстуру и вернула пустой стаканчик, после чего Гелиобас произнес:

– У меня тоже есть поручение от Зары. Вы, полагаю, знаете, что она заранее готовилась к смерти?

– Я этого не знала, но теперь сознаю, – ответила я.

– Готовилась. И я тоже. Мы целый день провели вдвоем в часовне и обменялись всеми необходимыми словами прощания. Мы знали, что ее смерть – а говоря точнее, ее освобождение – грядет в нынешнюю ночь, однако не могли предвидеть, в какой форме она ее настигнет. Я оставался в неведении до первых раскатов грома, но после них сразу все понял. Вы были свидетельницей того, что последовало. Невозможно представить себе смерть более безболезненную. Да, я чуть не забыл, что она оставила вам памятку. – Он вынул из потайного ящика электрический камень, который всегда носила Зара. – Этот кулон ваш, – сказал он. – Примите без страха, он не причинит вам вреда и не навлечет зла. Видите, что он утратил былой блеск? Наденьте его – и через несколько минут он засияет прежним светом. Жизнь, что бьется в ваших жилах, разогреет содержащееся в нем электричество, ток вашей крови заставит его менять цвет и светиться. Он не притягивает электричества, лишь впитывает его и сияет. Возьмите на память о той, что любила вас и любит поныне.

Я так и не сняла вечернего платья, обнажавшего шею. Надела цепочку с камнем и с любопытством его оглядела. Через несколько секунд он испустил бледный топазовый луч, потом разгорелся, заалел, точно сердце красной розы; впитав тепло моей кожи, он наконец засветился как прежде.

– Я буду носить его всегда, – пообещала я. – Верю, что он принесет мне удачу.

– И я в это верю, – просто сказал Гелиобас. – Ну а теперь выполним остальные пожелания Зары.

В галерее нас остановил паж – он принес послание от полковника Эверарда и его жены и от Чаллонеров: они интересовались здоровьем Зары. Гелиобас написал карандашом несколько коротких слов, объяснив, что удар молнии оказался смертельным, и вернул листок посланнику, одновременно распорядившись, чтобы на всех окнах дома задернули шторы – так возможные посетители получат знак, что визиты не к месту. После этого мы отправились в мастерскую – за нами следовали армяне с тяжелыми молотами в руках. Я почтительно отворила знакомую дверь – голову переполняли воспоминания о Заре, живой. Первым делом мы увидели изумительную беломраморную статую самой Зары, в натуральную величину, в ее привычном элегантном восточном одеянии. Голова была чуть приподнята, прелестные черты озаряла радость, в неплотно сомкнутых ладонях она держала букет роз. На пьедестале были высечены слова: «Omnia vincit Amor» [68], имя Зары и даты ее рождения и смерти. Рядом лежала записка – ее заметил Гелиобас, прочитал и передал мне. Зара писала:

«Ненаглядному моему Казимиру – брату, другу, советчику и наставнику, которому обязана я величайшим счастьем своей жизни и в этом мире, и в следующем: пусть это скромное подобие признательной Зары станет памятью о былых счастливых днях, которые вернутся за чертой в удвоенном блаженстве».

Я молча, со слезами на глазах вернула ему записку, и взгляды наши обратились к колоссальной фигуре, которую мы пришли уничтожить. Она стояла у дальней стены мастерской, полностью скрытая льняной тканью. Гелиобас приблизился и быстрым движением в одно касание сорвал покровы – после чего мы оба отшатнулись, вперив взгляды в скрывавшуюся под ними глиняную форму. Что это? Человек? Бог? Ангел? Или все три, соединенные в одной фигуре?

Работа была не окончена. Черты лица остались нечеткими, если не считать лба и глаз – они были большими, исполненными несказанной мудрости и вдумчивого осознания собственной власти. Я могла бы часами рассматривать этот шедевр Зары, но Гелиобас подозвал армян – они стояли у двери, дожидаясь распоряжений – и повелел им браться за дело. Вышколенные слуги в кои-то веки утратили невозмутимость, заколебались. Хозяин их нахмурился. Выхватил у одного из них молот и первым нанес удар по огромной статуе, будто поразив личного врага. Осознав серьезность его намерений, армяне вспомнили о привычном послушании и принялись ему помогать. Через несколько минут пол уже устилали осколки великолепной скульптуры, да и те скоро были растерты в пыль. Я дала Заре слово проследить за уничтожением, вот и следила, но с болью и сожалением. Когда все было закончено, Гелиобас велел перенести автопортрет Зары вниз, в его спальню, а потом призвать всех слуг в большой зал – он хочет к ним обратиться. Я слушала его с некоторым удивлением, он это заметил. Когда армяне удалились, бережно унося мраморную фигуру покойной хозяйки, он повернулся ко мне, запер дверь мастерской и негромко произнес:

– Эти невежды, что служат мне за деньги и еду – деньги, которые алчно берут, и пищу, которую жадно поглощают, – считают меня дьяволом или пособником дьявола, и я намерен сполна доказать им их правоту. Пойдемте – увидите сами!

Я пошла за Гелиобасом, несколько заинтригованная. На лестнице он спросил:

– Вы знаете, почему Зара просила уничтожить эту статую?

– Нет, – ответила я честно. – Разве что потому, что не успела ее завершить.

– Она никогда бы ее не завершила, – ответил Гелиобас, – даже если бы прожила еще много лет. Это была дерзновенная попытка – но обреченная. Она пыталась запечатлеть в глине того, кто никогда не обладал земным обликом: свою Родственную Душу, которой полностью подчинялась и к которой ушла. Она с тем же успехом могла ваять из мрамора призматические грани радуги!

Мы спустились в зал, куда начали по двое-трое подтягиваться слуги. На хозяина они взирали с благоговением, он же встал около фонтана и устремил на них невозмутимый испытующий взгляд. Я поставила стул за одной из мраморных колонн, села и принялась с интересом наблюдать. Откуда-то появился Лео и распластался всем своим мохнатым телом у ног хозяина.

Через несколько минут собрались все домочадцы, человек двадцать, и Гелиобас заговорил в полный голос, с продуманной внятностью произнося каждое слово.

– Я собрал вас, потому что прекрасно знаю: вы все намерены получить расчет.

По небольшой толпе его слушателей прошел удивленный и испуганный гул, я услышала неподалеку шепот:

– Он и верно дьявол, иначе откуда узнал-то?

Губы Гелиобаса искривились в саркастической улыбке. Он продолжил:

– Не трудитесь. Зная о ваших намерениях, я решил сам вас всех уволить. И действительно, не стоит рисковать репутацией, оставаясь в услужении у дьявола. Мне остается только гадать, почему деньги дьявола не жгли вам руки, а пища его не обратилась в яд у вас в глотках. Моя сестра, ваша добрая заботливая хозяйка, мертва. Вам это известно, и вы полагаете, что это я наслал грозу, которая привела к ее смерти. Пусть так. Можете, если хотите, растрезвонить об этом по всему Парижу, мне нет дела до ваших наветов. Вы были отлаженными механизмами, и я благодарю вас за вашу службу! Сразу после похорон вашей хозяйки вам будет выплачено причитающееся жалованье, а к нему дополнительный подарок. После этого вы вольны в любой момент покинуть мой дом, и вразрез с обычаем привычных вам дьяволов скажу – и меня не истребят эти слова: с Богом!

На лицах его слушателей отражался страх, приправленный изрядной долей стыда. Паж-гречонок робко сделал шаг вперед.

– Хозяин знает, что я никогда его не покину, – проговорил он, и большие глаза его увлажнились слезами.

Гелиобас ласково опустил руку на его темные кудри, не прибавив ни слова. Тут к ним приблизился один из четверых армян и, плавно поведя правой рукой, дотронулся до головы и груди.

– Господин, вы же не прогоните тех, кто хочет служить вам и далее? Мы готовы, если потребуется, умереть за своего хозяина, во имя любви к нему и преклонения перед ним.

– А я богаче друзьями, чем думал, – произнес Гелиобас негромко. – Разумеется, оставайся, Афра, и ты, и твои соотечественники, если таково ваше желание. А ты, дитя мое, – он обратился к пажу, по щекам которого струились слезы, – или ты думаешь, что я прогоню прочь сироту, которого перед смертью вручила моему попечению его мать? Нет, мой мальчик, я такой же твой слуга, как и ты – мой, пока не отвратишь ты от меня свою любовь!

Паж в ответ лишь благоговейно поцеловал ему руку и, откинув густые кудри с классической формы лба, взглянул на других слуг – они приняли новость об увольнении кто с молчаливой покорностью, кто с нескрываемым негодованием.

– Ступайте прочь, вы, парижский сброд! – воскликнул паж чистым трепетным голосом, – вы, не ведающие ни Бога, ни дьявола. Денег вы получите – даже больше, чем вам причитается, – а что вам нужно еще? Вы служили благороднейшему человеку, и лишь потому, что он велик, мудр и честен, вы считаете его чудовищем! Как это похоже на парижан с их склонностью все искажать до тех пор, пока добро не предстанет злом, а зло добром. И вот что еще я вам скажу: вы работали ради оплаты, я же работал ради НЕГО – я готов с ним голодать и умереть за него! Для меня он не чудовище, но ангел!

И мальчик, не в силах совладать со своими чувствами, еще раз поцеловал руку хозяина. Гелиобас ласково призвал его к молчанию. Он, в свою очередь, оглядел неподвижную группу слуг – на лице его читалось сдержанное удивление.

– И чего вы ждете? – спросил он. – Вы уволены, ступайте, куда вам заблагорассудится. Если кто решит попросить у меня рекомендательное письмо, вам не откажут. Больше говорить не о чем.

Тут от группы отделилась бойкого вида женщина с бегающими черными глазами.

– Да нам оно самим неприятно, ежели мы чем ненамеренно обидели месье, – произнесла она, жеманно присев в реверансе, – но месье и сам знает, сколько про месье ходит слухов, да таких, что страх просто; да и смерть мадам, его сестры, она нас, конечно же, огорчила, но ведь дело-то совершенно непотребное; так месье небось понимает, что его бедные, но добродетельные слуги…

– Вот как, Жанна-Клодет? – прервал ее Гелиобас, и голос его дрогнул от отвращения. – А что ты скажешь про ребенка – про беспомощного младенчика с бескровным личиком, которого ты бросила умирать на берегу Луары? Вот только он не умер, Жанна, его спасли – и он вырастет, всем сердцем презирая свою мать!

Женщина вскрикнула и упала в обморок.

Ее товарки засуетились, запричитали, и Гелиобас, воспользовавшись смятением, вышел из зала в сопровождении пажа и Лео и удалился в свои покои; я решила некоторое время его не тревожить.

В середине дня мне принесли записку. Полковник Эверард просил меня при первой возможности прийти к его жене – ей очень плохо.

«С тех пор, как она услышала о столь страшной и неожиданной гибели этой юной красавицы, она сама не своя, – писал полковник. – Припадки, истерики, помутнение разума. Вы окажете ей неоценимую услугу, если придете к нам как можно скорее – она все время про вас спрашивает».

Я тут же показала записку Гелиобасу. Прочитав ее, он сказал:

– Разумеется, ступайте. Когда завершится тихая похоронная церемония, нам и так суждено будет расстаться. Не навсегда, мы будем часто видеться. После утраты Зары вы – единственная моя ученица, и я не намерен терять вас из виду. Станете ли вы мне писать?

– С радостью и благодарностью, – ответила я.

– Вы и сами от этого только выиграете. Я посвящу вас во множество секретов, которые пригодятся вам на музыкальном поприще. Что до вашей подруги миссис Эверард, вы увидите, что в вашем присутствии она полностью оправится. Вы многому научились по части силы электричества, вы сможете успокоить ее одним прикосновением руки. Только даже не пытайтесь испытывать на ней те снадобья, рецептами которых я с вами поделился, – да и ни на ком, кроме себя самой, а если да, то лишь спросив моего разрешения, как сделал Челлини, когда решил провести над вами эксперимент. Что же касается собственного вашего телесного и душевного здоровья, вы знаете, как его поддерживать: ХРАНИТЕ ТАЙНУ и каждый день делайте один маленький шаг вперед. Рано или поздно вы придете к двойственности.

– О чем вы? – спросила я.

– В случае Зары душу ее подчинил себе Дух, чьи свершения уже довели его до совершенства, а значит, он не мог спуститься в узилище бренной глины. Вас никто не сможет подчинить – вы будете РАВНОЙ; я имею в виду, что вы найдете точное соответствие своей душе, пребывающее в человеческом облике, вы поделитесь с этой душой своею силой, а она, в свою очередь, передаст вашей соответствующий электрический импульс. Невозможно себе представить союза более гармоничного и прелестного; это как безупречный аккорд, полнозвучный и неумолчный. В музыке есть седьмые и девятые доли, они по-своему прекрасны и полезны, но они не способны радовать слух так, как радует точно взятый аккорд. Такова участь ваша в жизни и любви, дитя мое, – и не забывайте утром и вечером вставать на колени и благодарить за это всеблагого Подателя. Только не оступитесь – когда ваша душа окажется рядом с этой другой, вам понадобится вдумчивое осмысление и смиренная молитва. Стремитесь вперед и ввысь – путь вам ведом, как ведомо и было частично явлено то, что ждет в конце.

После этого мы больше не разговаривали наедине. Остаток дня прошел в приготовлениях к похоронам: ранним утром следующего дня моей подруге предстояло упокоиться на кладбище Пер-Лашез. Князь Иван прислал огромный великолепный венок из белых роз, лилий и папоротника «венерин волос» и, вспомнив данное ему обещание, я лично положила его на видное место у тела Зары. Ее прекрасные останки переместили в гроб из отполированного дуба, ее с ног до головы скрывал легкий покров из нежного кружева. Лицо ее так и оставалось безмятежным, лишь приобрело необычайную строгость; руки, сложенные поверх распятия, закоченели и казались вылепленными из воска. Я положила венок и постояла немного, глядя с тоской на торжественную недвижную фигуру. Сбоку медленно вошел отец Поль и встал со мной рядом.

– Она счастлива! – произнес он, и радость разлилась по его просветленному лицу.

– Вы тоже знали, что в этот вечер она умрет? – спросила я негромко.

– Ее брат послал за мною и сообщил о ее ожидаемом освобождении. Она сама мне все рассказала, исповедалась и причастилась. Так что я был ко всему готов.

– И вы ни в чем не сомневались, не думали, что что-то может пойти не так? – спросила я с удивлением.

– Гелиобаса я знал еще ребенком, – ответил священник. – А до него знал его мать и отца, мне ведомо, сколь необъятны его познания и сколь ценны открытия. В силу принадлежности к своей расе я не испытываю никаких сомнений в области духовных материй. Я тоже из халдеев.

Я больше ничего не сказала, а отец Поль в приличествующем молчании снял нагар со свечей у гроба. Я еще раз взглянула на прекрасную покойницу, но печаль куда-то исчезла. Что-то внутри твердило мне: радуйся. Почему я должна переживать за Зару, если воспоминания о чудесах Центральной Сферы все еще свежи в памяти, и я знаю непреложно, что подруга моя достигла совершенного счастья. Легким шагом и с легким сердцем вышла я из часовни и отправилась к себе собирать вещи, ведь завтра мне предстоял отъезд. На столе я обнаружила томик и сразу узнала его по памятному переплету: «Письма мертвого музыканта». С ним рядом лежала карточка, на которой было написано карандашом:

«Я знаю, вы мечтали об этой книге, и предлагаю вам ее в дар. Она научит вас радоваться любви к Искусству и не обращать внимания на мнение света – и то и другое пригодится вам на вашем поприще. ГЕЛИОБАС».

Подарок очень меня обрадовал, я открыла книгу и обнаружила на форзаце свое имя, сегодняшнюю дату и следующие слова: «La musica e il lamento dell’ amore o la preghiera a gli Dei» [69].

Я аккуратно уложила это сокровище в уголок своего саквояжа, рядом с пергаментными свитками, на которых были записаны «Электрические основы христианства» и бесценные рецепты Гелиобаса; по ходу дела я увидела свое отражение в стоявшем напротив высоком зеркале. Взгляд мой привлек не собственный мой вид, а блеск электрического камня у меня на груди. Он полыхал и искрился точно звезда и был воистину прекрасен – блестел куда ярче, чем бриллианты самой чистой воды. Сразу отмечу, что мне часто задают вопросы касательно этого кулона, который я ношу на людях, и всем кажется, что это какое-то новомодное электрическое украшение. Но это неправда, это лишь обычный камушек, каких много на берегах тропических морей, просто он способен вбирать в себя часть электричества человеческого тела – это и вызывает его мощное свечение; свойство это пока ведомо одному лишь Гелиобасу, который утверждает, что аналогичным образом могут светиться и другие, на первый взгляд, тусклые камни, просто никто их еще не опробовал и, соответственно, это никому не ведомо. «Целительные камни», или амулеты, которые и по сей день в ходу на Востоке и в дальних поселениях Горной Шотландии (см. примечания к переводу Оссиана Арчибальда Клерка [70]), также заряжены электричеством, но иначе – они обладают способностью впитывать, а порой и исцелять БОЛЕЗНИ; если носить их достаточно долго, они, естественно, лишаются своих изначальных целительных свойств и делаются бессмысленными. В наши дни каменные амулеты называют суевериями вульгарных невежд, но нельзя забывать о том, что суеверие всегда основывается на толике истины – пусть крошечной и далекой. Я могла бы предложить вам занятное объяснение происхождения ОРХИДЕЙ, эти странные растения порой называют «природными уродцами», как будто Природа способна порождать «уродцев»! Но у меня сейчас нет ни времени, ни сил на подобные рассуждения; более того, если я возьмусь описывать все те изумительные, удивительные и дивные познания, которые мне уже передал и все еще продолжает разворачивать перед моим зачарованным взглядом мудрый халдей, оставшийся моим добрым другом, мне пришлось бы написать двадцать томов – и то бы не хватило. В этой же книге я всего лишь хотела рассказать тем, кто дочитает ее до конца, про Гелиобаса и про то, что сама испытала, живя в его доме; далее я распространяться не стану. Я уже отметила в предисловии, что готова к тому, что очень немногие из моих читателей увидят в моем повествовании что-то большее, чем просто увлекательный роман, и немногие признают, что загадки жизни, смерти и вечности, равно как и чудеса Вселенной, суть лишь ЕСТЕСТВЕННЫЕ И НАУЧНО ОБОСНОВАННЫЕ СЛЕДСТВИЯ СУЩЕСТВОВАНИЯ НЕТЛЕННОГО КОЛЬЦА, ИЗЛУЧАЮЩЕГО ЭЛЕКТРИЧЕСКОЕ ТЕПЛО И СВЕТ; не важно, согласятся они или нет, я лишь повторю за Галилеем: «E pur si muove!» [71]