Утро следующего дня выдалось хмурым. В воздухе висел желтоватый туман, тягостная духота была совершенно не зимней. Спала я хорошо, проснулась вполне беззаботной и отдохнувшей, как оно всегда и бывало после начала лечения у Гелиобаса. Те, кто из-за снедающих их недугов выныривает из беспокойного сна едва ли не более уставшими, чем когда ложились спать, плохо себе представляют, какое это счастье – открыть отдохнувшие и радостные глаза навстречу свету утра, почувствовать, как сам воздух приумножает твои силы, опустить подвижные отдохнувшие члены в прохладную чистую ванну и ощутить, как влага послушно привносит свою толику бодрости в и без того здоровое тело; испытать на коже легкое покалывание – это теплый ток жизни струится по венам, веселя сердце, прочищая голову и наполняя силой тело и разум. Это несравненное счастье. А если добавить к этому уверенность в существовании твоего Бессмертного Духа – дивного зародыша Света, пестовать которого такой отрадный труд, этого живого и удивительного ростка, которому суждено целую вечность смотреть, как миры расцветают и увядают, чтобы расцвести снова подобно цветкам, а сам он, превосходя их все, становится лишь сильнее и лучезарнее, – кто скажет в таком настоящем и с таким будущем, что жить плохо?

Дивная жизнь! Прекрасный миг! Благая возможность! Краткое, но такое осмысленное странствие! Светлое изгнание, которое воистину стоит перетерпеть! Горчайшие беды претворяются благословением; тягчайшая боль – творение наших собственных рук, но и она лишь урок, данный нам в наставление; при этом над нами, в нас и вокруг нас сияет Высшая Любовь, неизменно благодатная!

Эти мысли и другие им подобные, так или иначе способствующие поднятию духа, занимали меня, пока я одевалась. Меланхолия перестала быть частью моей натуры, в противном случае я бы, наверное, сникла от дурной погоды и мутного воздуха. Но с тех пор как мне открылись простые тайны физического электричества, темперамент мой уравновесился и перестал колебаться под воздействием атмосферных явлений – за что я испытывала глубочайшую признательность, ибо видела, что очень многие мои ближние сильно зависят от жары, мороза, перемены ветра и прочих подобных вещей.

Я спустилась к завтраку, напевая, и обнаружила, что Зара уже сидит во главе стола, а Гелиобас читает и разбирает письма, стопкой лежащие рядом с его тарелкой. Оба приветствовали меня со всегдашней теплотой и сердечностью.

За трапезой, впрочем, и брат и сестра были необычайно молчаливы, и раз-другой мне показалось, что глаза Зары наполнились слезами – но она тут же вновь заулыбалась столь лучезарно, что я решила, что ошиблась.

Обескураживало меня и поведение Лео. Некоторое время он неподвижно лежал у ног хозяина, потом внезапно сел и, подняв морду, завыл, горестно и протяжно. В жизни не слышала звука более душераздирающего, чем этот вой. Смолкнув, несчастный пес вроде как застыдился собственного поступка, смиренно подполз, повесив голову и хвост, к руке хозяина, лизнул ее, потом мою, а под конец Зарину. После чего он улегся в дальнем углу, будто не в силах совладать со своими чувствами.

– Он заболел? – спросила я с жалостью.

– Вряд ли, – ответил Гелиобас. – Погода сегодня тягостная – душная, почти грозовая; собаки чувствительны к подобным переменам.

Тут вошел паж с серебряным подносом, на котором лежало письмо, вручив его хозяину, он немедленно удалился.

Гелиобас вскрыл послание.

– Иван сожалеет, что не сможет к нам сегодня присоединиться за ужином, – произнес он, бросив взгляд на сестру. – У него другие обязательства. Он, однако, надеется к нам заглянуть позже вечером.

Зара чуть наклонила голову, но ничего не ответила.

После этого мы почти сразу же встали из-за стола, Зара взяла меня под руку и сказала:

– Я хочу с тобой поговорить, пока есть возможность остаться наедине. Пойдем в мою комнату.

Мы поднялись по лестнице – за нами следовал мудрый, но удрученный Лео: он, похоже, твердо решил ни на миг не спускать глаз с хозяйки. В комнате Зара нежно подтолкнула меня к креслу, а сама села в другое, напротив.

– Я хочу попросить тебя об одолжении, – начала она, – потому что знаю: ты сделаешь все, чтобы ублаготворить меня или Казимира. Я права?

Я заверила, что она может всецело на меня рассчитывать: я исполню любую ее просьбу, большую или маленькую.

Поблагодарив, Зара продолжила:

– Тебе известно, что я уже довольно давно уединяюсь в своей мастерской. Я работала над двумя изваяниями – одно готово и предназначено в дар Казимиру. Другое… – она помедлила, – не завершено. Это огромная статуя, которая стояла накрытой, когда ты пришла посмотреть эту мою безделицу – «Вечер». Я замахнулась на то, что мне не по силам, – говоря вкратце, воплотить свой замысел мне не удалось. А теперь, душенька, слушай очень внимательно. У меня есть основания полагать, что в ближайшее время мне придется очень срочно отбыть отсюда – пообещай, что после этого ты проследишь, чтобы незавершенную статую уничтожили, разбили на мелкие осколки.

Я молчала минуту или две, так ошеломили меня ее слова.

– Срочно отбыть? – повторила я. – Зара, но в этом случае ты, полагаю, скоро вернешься. Почему в твое отсутствие нужно уничтожать статую? Возможно, ты еще доведешь ее до совершенства!

Зара покачала головой и печально улыбнулась.

– Я сказала, что прошу тебя об одолжении, – заметила она. – А ты мне отказываешь.

– Я не отказываю – поверь, душа моя, ради тебя я готова на все, – заверила я ее. – Просто очень странно, что ты хочешь уничтожить плоды собственного труда лишь потому, что собралась ненадолго уехать.

– Может, и странно, но это мое горячее желание, – ответила Зара. – В противном случае… впрочем, если ты откажешься ее уничтожить, мне придется сделать это самой, хотя не могу не сознаться: мне это будет крайне мучительно.

Я перебила ее:

– Зара, ни слова более! Я выполню твою просьбу. Ты говоришь, что после твоего отбытия…

– После моего отбытия, – твердо повторила Зара, – и, прежде чем ты сама покинешь этот дом, ты удостоверишься, что статую уничтожили. Этим ты окажешь мне неоценимую услугу.

– А когда ты собираешься вернуться? – поинтересовалась я. – До моего отъезда из Парижа?

– Надеюсь… я так думаю, – ответила она уклончиво. – В любом случае мы скоро встретимся снова.

– А куда ты поедешь? – не отставала я.

Зара улыбнулась. Такой дивной, счастливой, победной улыбкой!

– Куда именно, ты узнаешь еще до наступления ночи, – сказала она. – Ну как, обещаешь все выполнить?

– Безусловно.

Она поцеловала меня, и в этот миг яркая вспышка блеснула мне прямо в глаза, почти ослепив. Это полыхнул светом ее электрический камень.

День шел своим чередом, погода час от часу делалась пасмурнее. Воздух давил тяжело, и когда в полдень я отправилась в оранжерею за великолепными пышными розами «Маршал Нил», жара показалась мне почти невыносимой. Гелиобаса я весь день не видела, да и Зару только с утра. После ленча она куда-то исчезла, я не обнаружила ее ни в ее комнатах, ни в мастерской, хотя несколько раз стучала в дверь. Отсутствовал и Лео. Проведя в одиночестве час с лишним, я решила наведаться в часовню. Но обнаружила, что дверь заперта – обстоятельство необычное, оно меня сильно удивило. Внутри вроде бы раздавались голоса, я вслушалась. Нет, тишина. Шагая по галерее, я наугад взяла с бокового столика томик неизвестных мне стихов – он назывался «Пигмалион на Кипре»; я устроилась в роскошном восточном кресле у поблескивающего фонтана и принялась читать. Книгу я открыла на стихотворении «Баллада о поцелуях»:

Я с великим удовольствием раз за разом перечитывала эту дивную вещицу, и в сборнике оказалось много ей подобных. Автор, безусловно, был необычайно талантлив. Я с интересом изучала его словесные мелодии и не без удивления отмечала особую красоту и оригинальность многих его фантазий и сравнений. Говорю – не без удивления, потому что речь шла об англичанине, моем современнике, сильно при этом отличавшемся от своих собратьев по перу. Имя ему было не Альфред Теннисон, не Эдвин Арнольд, не Мэтью Арнольд, не Остин Добсон, не Мартин Таппер [60]. Не был он ни плагиатором, ни переводчиком – он сочинял собственные стихи. Имя его приводить здесь не стану, так как считаю, что долг его родной страны открыть его и признать самостоятельно, а поскольку Англия так чванится своей литературой, рано или поздно она обязательно это сделает. Познакомившись с его стихами, я тут же в них погрузилась и долго повторяла строфу, которую помню и поныне:

Тут я вздрогнула – часы пробили шесть. Вспомнила, что к ужину придут гости, решила пойти к себе и переодеться. «Пигмалиона» я вернула на тот же столик и поднялась наверх, все думая про Зару и ее странную просьбу и гадая, куда она собралась.

Никакого убедительного объяснения мне в голову не пришло, а кроме того, что-то мешало мне серьезно вдумываться в этот вопрос, пусть он и не выходил у меня из головы. Тем не менее внутренний голос все заверял меня, столь же убедительно, как если бы слова эти нашептали мне в ухо: «Бессмысленно доискиваться причин и смысла. Прими все как есть: одно обстоятельство объясняет другое, и все всегда к лучшему».

Я подготовила к вечеру платье из индийского крепа, то же, в котором была на балу у мадам Дидье в Каннах; только вместо ландышей украсила его букетиками роз «Маршал Нил», которые собрала в оранжерее – то были прелестные цветки, их бледно-золотая, усыпанная росой сердцевина источала дивный аромат. К ним я добавила несколько изящных веточек папоротника, и вместе они очень оживили мой непритязательный наряд. Одеваясь и глядя на свое отражение в высоком зеркале, я улыбалась благодарной улыбкой, ибо в глазах моих сияли радость, бодрость и здоровье, щеки были румяными, губы алели, фигура округлилась. Из зеркала на меня смотрело совершенно счастливое лицо, готовое в любой миг пойти ямочками от улыбки или задорного смеха. На нем не осталось ни тени забот и страданий, которые напоминали бы мне о былых невзгодах, и я прошептала вслух, пусть и тихо:

– Благодарю тебя, Господи!

– Аминь! – откликнулся нежный голос, и, обернувшись, я увидела Зару.

Как мне вам ее описать? Нет слов, способных передать изумительную красоту, которой она лучилась в тот вечер, блистая в ею же самой созданной атмосфере. На ней было облегающее платье из роскошного мягкого атласа, расшитое по талии жемчужинами, – жемчужинами, которые, судя по их размеру и чистоте, стоили целое состояние. Дивные плечи были обнажены, а тонкую шею окаймляли в двенадцать рядов жемчуга, среди которых располагался электрический камень – он светился мягко, приглушенно, напоминая молодой месяц. Густые темные волосы были причесаны как обычно – заплетены в толстую косу, в которую она сегодня тоже вплела жемчуг. Грудь Зары украшал прелестный букетик из флердоранжа [61]; я приметила его, пока окидывала ее восхищенным взглядом, и произнесла:

– Ты сегодня как невеста, Зара! Все внешние признаки – белый атлас, жемчуг и флердоранж!

Она улыбнулась.

– Это первые цветы, проклюнувшиеся в оранжерее, вот я и не удержалась, – заметила она. – Что до жемчугов, они когда-то принадлежали моей матери – это мои любимые украшения. Ну а белый атлас в наши дни носят не только невесты. Какой на тебе мягкий, изумительный индийский креп! Твой туалет просто очарователен и очень тебе к лицу. Ты готова?

– Полностью, – ответила я.

Она, чуть поколебавшись, вздохнула. А потом с нежностью и легкой тоской обратила ко мне свои дивные глаза.

– Прежде чем спустимся, подари мне один поцелуй, – попросила она.

Я с готовностью ее обняла, и губы наши сомкнулись в сестринской ласке.

– Ты ведь никогда меня не забудешь? – спросила Зара едва ли не исступленно. – И будешь поминать меня только добром?

– Зара, ну что у тебя нынче вечером за фантазии? – удивилась я. – Да как я могу тебя забыть! Ты навсегда останешься для меня самой прелестной и доброй женщиной в этом мире.

– А когда я покину этот мир… что тогда? – спросила она.

Вспомнив про ее духовные устремления, я тут же ответила:

– Тогда я буду знать, что ты – один из самых прекрасных ангелов. Так что, Зара, душа моя, любить тебя я буду всегда.

– Это похоже на правду, – произнесла она задумчиво, – ведь ты же одна из нас. Погоди-ка! Я слышу внизу голоса. Похоже, прибыли наши гости, нужно поспешить в гостиную. До свидания, подруженька!

И она поцеловала меня еще раз.

– До свидания, – ответила я озадаченно. – А почему «до свидания»?

– А вот захотелось мне произнести это слово, – ответила она тихо и твердо. – Так что, подруженька, еще раз – до свидания!

Я была ошарашена, но она не дала мне возможности сказать что-то еще. Взяла меня за руку и поспешно повела вниз – через минуту мы оказались в гостиной и уже принимали Эверардов и Чаллонеров, обменивались с ними пустыми любезностями: они прибыли все вместе, в блистательных вечерних нарядах. Мне показалось, что Эми Эверард выглядит утомленной, хотя она и щеголяла в великолепном туалете от Уорта [62] – рубиновый бархат и бледно-оранжевая отделка. Вот только, пусть идеальный наряд и может послужить большинству женщин утешением, бывают случаи, когда и он не производит должного эффекта; и тогда в женских глазах Уорт перестает быть полубогом и умаляется до размеров обычного портного, берущего запредельные деньги за свою работу. Мне показалось, что именно в таком умонастроении и пребывала в тот вечер миссис Эверард; хотя, возможно, она просто слегка завидовала очарованию и гармоничной грации Зары. Как бы то ни было, настроение у нее было несколько вздорное, и она даже поведала мне шепотом, что мне не к лицу столь пышущее здоровье.

– Вам нужно следить, чтобы не сделаться уж слишком румяной, – обронила она с досадой. – Это нынче совсем не в моде.

– Знаю! – ответила я с должной покладистостью. – Хорошее здоровье вообще считается дурным вкусом, едва ли не непристойностью.

Она посмотрела на меня, и легкая улыбка озарила ее черты. Но она будто бы не могла себе позволить сговорчивости и благорасположенности и с нетерпеливым видом то раскрывала, то складывала веер из розовых страусиных перьев.

– А откуда у этой барышни такие жемчуга? – спросила она далее, кивнув в сторону Зары.

– Они достались ей от матери, – ответила я, улыбнувшись тому, что Зару назвали «барышней»: я-то знала, сколько ей лет.

– Она на себя повесила целое состояние, – продолжила Эми. – Не пойму, почему брат ей это позволяет. Девушки просто не знают цены подобным вещам. Жемчуга нужно припрятать, пока она не войдет в возраст, когда сможет их должным образом оценить.

Я не ответила, потому что наблюдала за Гелиобасом: он как раз вошел в гостиную в сопровождении отца Поля. Гостей он поприветствовал тепло, сердечно и непринужденно – я заметила, что на всех произвели сильное впечатление его чувство собственного достоинства и учтивые манеры. Для поверхностного взгляда в нем не было ничего особенного, я же заметила перемену в выражении его лица, которая неприятно меня поразила. В глазах залегла тень тревоги – они казались тусклее и не такими проницательными, как обычно; улыбка из ласковой стала строгой, и в осанке его я уловила НЕЧТО, показавшееся мне – чем? Вызовом? Да, вызовом; именно это меня и смутило, когда я поняла, что к чему. Кому он, Гелиобас, мог бросать вызов? Ведь вся сила его происходила из признания того, что он обязан повиноваться духовным силам, как внутренним, так и внешним. И тут в мозгу с быстротою молнии мелькнули слова, которые произнесла Азуль, имея в виду его: «Да, он возлюбленный мой, так пусть же услышит мой голос». А что, если он его НЕ УСЛЫШАЛ? Чутье мне подсказывало, что в этой связи Гелиобасу грозит непосредственная опасность, и я тут же приняла твердое решение – если это так, то я из великой моей ему признательности сделаю все, чтобы вовремя его предупредить. Пока я это обдумывала, вокруг не смолкал гул веселого разговора и время от времени звенел музыкальный смех Зары. Отец Поль оказался человеком обаятельным и жизнерадостным – он любезно беседовал с миссис Чаллонер и ее дочерями и развлекал их с непринужденностью и учтивостью опытного светского джентльмена.

Ужин возвестили как обычно – звуками музыки специального электрического инструмента; у гостей это вызвало дружное восхищение. Гелиобас первым пошел в столовую под руку с миссис Эверард, за ним последовал полковник Эверард, ведя Зару под одну руку и старшую мисс Чаллонер под другую; за ними шли мы с мистером Чаллонером, а замыкал шествие отец Поль с миссис Чаллонер и ее второй дочерью Эффи. При виде накрытого стола раздались восхищенные восклицания – он действительно представлял собой произведение искусства. В середине стоял большой хрустальный круг, изображавший озеро, по нему плыла изящная гондола с фигуркой гондольера из тонкого венецианского стекла. Гондольер держал огромный букет роз, но главное диво заключалось в том, что все это было освещено электричеством. Искры, подобные каплям росы, сияли на листьях цветов, гондола была усыпана электрическими звездами, которые отражались, усиливая свой блеск, в хрустале; на длинном шесте в руке у гондольера блестели капли воды, якобы в лунном свете (на деле же это был электрический провод), а на шляпе его сиял электрический бриллиант. Вся композиция мерцала, подобно искусно сделанному гарнитуру из драгоценных камней. Но и это было еще не все. Рядом с каждым прибором стояла изящная ваза в форме нильской лилии на длинном стебле, в ней – розы и папоротник, в которых скрывались электрические лампочки, так что цветы мерцали прозрачным, едва ли не сказочным светом.

У стола застыли четыре миловидных отрока в армянском платье, они дождались, пока гости рассядутся, а потом начали подавать мясные закуски, стремительно, ловко и бесшумно. Когда гостям налили суп, языки развязались, и Чаллонеры, до того взиравшие на все эти чудеса едва ли не с открытыми ртами, выпустили чувства наружу в безыскусных, но приязненных восклицаниях, к которым тут же присоединились полковник и миссис Эверард.

– Да уж, скажу вам прямо: никогда этакой красоты не видывала, – заявила добрая миссис Чаллонер, разглядывая сияющую вазу рядом со своей тарелкой. – Это правда настоящий электрический свет? А вреда от него не будет?

Гелиобас с улыбкой заверил ее, что украшения стола ни в коей мере ей не повредят.

– Электричество – могущественнейший из владык и покорнейший из рабов, – пояснил он. – Использовать его можно как в большом, так и в малом. Оно способно даровать жизнь и смерть; собственно говоря, оно и есть первооснова творения.

– Такова, сэр, ваша теория? – осведомился полковник Эверард.

– Это не просто моя теория, – ответил Гелиобас, – это истина, бесспорная и неизменная, для всех, кто проник в тайны науки об электричестве.

– И свое лечение вы строите на этом принципе? – продолжал полковник.

– Безусловно. Ваша юная приятельница, приехавшая ко мне из Канн в таком виде, будто жить ей осталось несколько месяцев, воплощенное свидетельство действенности моего метода.

Все взгляды обратились на меня, я подняла голову и рассмеялась.

– Помните, Эми, в Каннах вы мне говорили, что я похожа на недужную монахиню? А как я вам теперь?

– Теперь у вас такой вид, будто вы никогда не ведали никаких хворей, – ответила она.

– А я как раз собирался сказать, – с обычной своей основательностью вступил в разговор мистер Чаллонер, – что вы очень мне напоминаете одну картинку с изображением Дианы, которую я видел давеча в Лувре. Вы такая же гибкая и с таким же здоровым блеском в глазах.

Я поклонилась, не переставая улыбаться.

– Не знала, что вы так умеете льстить, мистер Чаллонер! Диана вам от души признательна!

Разговор сделался общим и коснулся, в частности, растущей славы Рафаэлло Челлини.

– Меня у этого молодого человека поражает чувство цвета, – заметил полковник Эверард. – Оно просто изумительное. Он любезно презентовал мне небольшой пейзаж, и световые эффекты переданы на нем столь мастерски, что можно поклясться: сквозь него действительно светит солнце.

Выразительный рот Гелиобаса искривился в несколько саркастической улыбке.

– Это просто такой трюк, сэр, сущая безделица, – произнес он легковесно. – Именно так принято высказываться про подобные картины – по крайней мере, в Англии. И то же самое станут повторять многие оракулы – почтенные газеты – пока Челлини жив. Как только он умрет – ah! c’est autre chose! [63] – его объявят величайшим живописцем эпохи. Возможно, даже возникнет «колористическая школа Челлини», где избранная компания жалких мазилок будет утверждать, что им ведомы умершие с ним секреты. В этом мире не бывает иначе.

На грубоватом лице мистера Чаллонера отразилось удовлетворение, проницательные глаза сверкнули.

– Вы совершенно правы, сэр! – воскликнул он, поднимая бокал с вином. – За ваше здоровье! Сэр, я с вами полностью согласен. По моим представлениям, в космосе летает множество миров, но как по мне, ни одному архангелу не сыскать более нелепого, безмозглого и вздорного, чем наш!

Гелиобас рассмеялся, кивнул и после недолгой паузы продолжил:

– Удивительно, что никто не замечает, сколь много применений можно найти этому недавно открытому заново веществу – ЛЮМИНЕСЦЕНТНОЙ КРАСКЕ. Эта незамысловатая вещь таит в себе секрет, который люди пока не разгадали – дивный, прекрасный научный секрет, до которого они, полагаю, будут докапываться несколько веков. Но один конец нити они все-таки ухватили: научились производить люминесцентную краску, покрывать ею маяки, а главное – корпуса судов. Им не понадобится больше подавать сигналы в тумане и вывешивать разноцветные фонари – освещать судну путь будет краска на его бортах. Можно окрашивать ею и комнаты, тогда ночью в них будет светло. У одного моего друга, проживающего в Италии, имеется люминесцентная бальная зала, а потолок ее украшен электрическими звездами и луной. Эффект крайне занимательный, и хотя большинство посетителей думает, что он заплатил за него огромные деньги, на деле это, полагаю, единственная большая зала в Италии, которая обошлась крайне дешево. Но, как я уже говорил, изобретение или открытие люминесцентной краски таит в себе еще один секрет – и когда он будет обнародован, это приведет к революции во всех школах живописи мира!

– А вам этот секрет известен? – поинтересовалась миссис Чаллонер.

– Да, мадам, причем в совершенстве.

– Так почему вы его не раскроете ради общего блага? – осведомилась Эрна Чаллонер.

– Потому, юная леди, что мне никто не поверит. Время пока не пришло. Нужно дождаться времен, когда обитатели нашего мира станут просвещеннее.

– Просвещеннее! – воскликнула миссис Эверард. – Но в наши времена все только и твердят, что о просвещении и прогрессе. Дети мудрее собственных родителей!

– Дети! – повторил Гелиобас то ли вопросительно, то ли возмущенно. – Если все и дальше пойдет как сейчас, детей скоро попросту не останется; они к десяти годам станут превращаться в угрюмых стариков и старух. Младенцы будут рождаться старыми. Многих из них растят без веры в Господа, да и вообще без веры; в результате пороков и преступлений чем дальше, тем больше. Бестолковые философы, которых ошибочно называют мудрецами и которые обучают детей лишь с позиций жалкого человеческого разума, внушая им, что в духовной области можно обойтись без веры, навлекают на грядущие поколения нежданное и ужасное проклятие. Детство – счастливая, невинная, славная, беззаботная, почти ангельская пора, когда Природа повелевает нам верить в эльфов и иные воздушные творения поэтов, которые на деле и есть подлинные мудрецы, – так вот, детство постепенно вытаптывают безжалостным железным каблуком Эпохи – эпохи не мудрости, здоровья или красоты, а пьяного бреда, в котором корчится наш мир, вперив взгляд в единственного твердого блестящего каменноликого идола – Золото. Просвещение! Учить детей, что они будут счастливы, только если превзойдут богатством соседей, это просвещение? Однако все только этим и занимаются. Работай! Преуспевай! Иди по головам, главное – вперед! Деньги, деньги! Пусть звон их станет твоей музыкой, пусть их желтый блеск затмит в твоих глазах любовь и дружбу! Пусть груды их все растут и растут! На улицах есть нищие, но они сплошные притворщики! Вокруг много бедности, но зачем пытаться помочь беднякам? Зачем отрывать хотя бы одну монету от блистающих груд золота? Приумножай и приумножай! Живи такой жизнью, а потом умирай! А после… кто знает, что ждет после?

Он говорил звонко и зажигательно, только последние слова произнес негромко, с трепетом и проникновенностью. Мы все смотрели на него, завороженные этой речью, и молчали.

Первым затянувшееся молчание нарушил мистер Чаллонер.

– Я, сэр, не мастак говорить, – произнес он с расстановкой, – но чувствовать-то чувствую многое; если позволите мне так высказаться, я прочувствовал ваши слова – и сдается мне, вы говорите правду. Мне давно хотелось сказать именно то, что вы сейчас сказали, я просто не мог это сформулировать. Как бы то ни было, мне тоже кажется, что в последние годы то, что принято называть обществом, точно курьерский поезд мчится прямиком к дьяволу – уж простите мне, дамы, мою прямолинейность. А поскольку едем мы туда по собственной воле и выбору, вряд ли что сумеет нас остановить. Да еще и катимся-то вниз под горку и без всяких препятствий.

– Браво, Джон! – воскликнула миссис Чаллонер. – Ты превзошел самого себя! Не припомню, чтобы ты изъяснялся сравнениями.

– Ну уж, дорогая, лучше поздно, чем никогда, – ответил ее супруг, явно польщенный. – Сравнение штука полезная, если с ним не переборщить. Например, у мистера Суинберна попадаются очень заковыристые сравнения. Есть у него стишок, в котором – хотя самим поэтом я, конечно же, восхищаюсь – я так и не разобрался. Это тот, где он желает стать «любого дерева листком», а ежели не получится, то «костями там, на дне морском». Я все пытался скумекать, что бы это значило, да так и не скумекал.

Мы все рассмеялись, мне показалось, что Зара особенно весела и выглядит даже очаровательнее обычного. Она прекрасно исполняла обязанности хозяйки и проявляла невероятное обаяние – такие вещи всегда давались ей легко.

С лица ее брата так и не исчезла тень, и я раз-другой заметила, что отец Поль смотрит на него с доброжелательной озабоченностью.

Ужин подошел к концу. Подали десерт – полные блюда редкостных плодов: груш, бананов, оранжерейного винограда и даже клубники, а с ними вкуснейшее игристое вино топазового цвета, родом с Востока: оно называлось «крула», его наливали в фужеры венецианского стекла, в которых искрились бриллиантами кубики льда. В тот вечер было настолько душно, что освежиться оказалось очень кстати. Когда наполнили бокал Зары, она подняла его с улыбкой:

– Я хочу предложить тост.

– Да, слушаем! – поддержали ее все джентльмены, кроме Гелиобаса.

– За радость при следующей встрече! – С этими словами она поцеловала край своего фужера и как бы отсалютовала им своему брату.

Он вздрогнул, будто очнувшись от размышлений, схватил свой фужер и осушил одним глотком.

Все с энтузиазмом откликнулись на тост Зары, после чего полковник Эверард предложил выпить за здоровье прекрасной хозяйки дома, и его тоже дружно поддержали.

Потом Зара сделала знак, и дамы поднялись, чтобы перейти в гостиную. Я прошла мимо Гелиобаса – вид у него был угрюмый и почти угрожающий, я даже решилась прошептать:

– Не забывайте про Азуль!

– Она про меня забыла! – откликнулся он.

– Нет, что вы! – возразила я пылко. – Ах, Гелиобас! Что с вами сегодня такое?

Он не ответил, а уточнить я ничего не успела – нужно было идти за Зарой. Меня объяла тревога, хотя я сама не знала почему – я задержалась у двери и оглянулась на хозяина дома. И тут вдруг раздался низкий раскатистый звук, как будто вдали проскрежетала колесница.

– Гром, – безмятежно пояснил мистер Чаллонер. – Я так и думал, что придет гроза. Весь день было необычайно тепло. А теперь воздух расчистится…

Взглянув на Гелиобаса, я заметила, что при громовом раскате он сильно побледнел. Почему? Он точно был не из тех, кто боится ненастья – он и вовсе не ведал страха. Я неуверенным шагом пошла в гостиную – все чувства были настороже, и я тихонько произнесла молитву, обращенную к могущественному незримому духу, который, как я знала, сейчас рядом: к моему Ангелу-хранителю. Ответ пришел незамедлительно и мои предчувствия обратились в уверенность: Гелиобасу что-то угрожает, и если я ему истинный друг, я должна быть готова к любому развитию событий. Я восприняла это так, как следует воспринимать все подобные послания: как прямое указание и руководство к действию; тревоги улеглись, и я собралась с силами, чтобы противостоять чему-то пока НЕВЕДОМОМУ.

Зара показывала посетительницам большой альбом итальянских фотографий, давала пояснения, переворачивала страницы. Когда я вошла, она тут же попросила:

– Душенька, сыграй нам! Что-нибудь нежное, жалостливое. Ты же знаешь, как мы любим твою музыку.

– Вы слышали, только что прогремел гром? – спросила я, будто не расслышав ее просьбу.

– А, так это был гром? Я так и подумала! – заметила миссис Эверард. – Ах, только бы не гроза! Я так боюсь гроз!

– Вы нервничаете? – ласково спросила Зара, переключая внимание гостьи на великолепные фотографии – виды Венеции.

– Выходит, что да, – ответила Эми с неуверенным смехом. – Впрочем, я вообще из боязливых. Не люблю, когда стихии вступают в перепалку – уж очень они буйные, – а примирить их человеку не под силу.

Зара улыбнулась и негромко повторила просьбу сыграть – ее тут же пылко поддержали миссис Чаллонер и ее дочери. Я подошла к инструменту, и на ум мне пришло дивное стихотворение Эдгара По:

Я опустила пальцы на клавиши, и тут снова зарокотал гром – долго, низко, угрожающе; комната содрогнулась.

– Играйте же, играйте, ради бога! – воскликнула миссис Эверард. – Тогда можно будет не думать о надвигающейся грозе!

Я негромко проиграла несколько вводных арпеджио – Зара села в кресло у окна, остальные дамы удобно устроились на диванах и оттоманках. В комнате было очень душно, а в изобилии украшавшие ее цветы источали слишком сладкий и навязчивый запах.

Как неотвязно звучали в голове эти строки! Все еще вслушиваясь в них, я заиграла, полностью отдавшись сплетениям мелодий, гармонично переходя из тональности в тональность, с чувством чистейшей радости, известной лишь тем, кто способен импровизировать без труда, улавливая нигде не записанную музыку природы, которая особенно сильно воздействует на чувства, что не испорчены соприкосновением с миром – они тут же отзываются на чисто инстинктивное искусство. Я полностью ушла в игру и забыла обо всех присутствовавших. Мне казалось, что предо мною сияет во славе Электрическое Кольцо – я вновь созерцала матовое свечение Центральной Сферы.

Пальцы мои начали разматывать клубочек лейтмотива, и был он по-детски нежным, подобным невинному журчанию ручейка, струящегося сквозь подлесок. Я послушно следовала указаниям из воздуха, и вот мы добрались до логического конца – я опустила руки. Услышала короткий взрыв аплодисментов, подняла глаза и увидела, что к нам присоединились джентльмены и стоят со мною рядом. Над всеми возвышалась фигура Гелиобаса – он держался прямо, слегка опираясь одной рукой на крышку рояля и пристально глядя мне в глаза.

– Вы играли с полным самозабвением, – произнес он с мрачной улыбкой, – и даже не заметили, как мы вошли.

Я собиралась ответить, но тут прямо над нами угрожающе зарокотал гром – как будто внезапно обрушилось огромное здание. Мы испуганно примолкли, а потом, слегка ошеломленные, переглянулись.

– Здорово грохотнуло, – заметил мистер Чаллонер. – Экий раскат решительный. Как будто понял, чего добивается.

Тут Зара порывисто поднялась и раздвинула занавески.

– Интересно, дождь пошел? – спросила она.

Эми Эверард испуганно вскрикнула.

– Пожалуйста, не раздвигайте шторы! – попросила она. – Это же опасно!

Гелиобас глянул на нее с саркастической улыбкой.

– Если вы тревожитесь, мадам, сядьте в другом конце комнаты, – предложил он негромко и поставил там кресло, которое Эми с готовностью заняла.

Полагаю, что если бы он предложил ей спрятаться в угольном погребе, она отправилась бы туда с той же готовностью. Зара, которая не расслышала испуганного вскрика миссис Эверард, отдернула одну занавеску и молча стояла, глядя в ночь. Мы все, за исключением Эми, по наитию подошли ближе и тоже выглянули наружу. В небе сгустилась тьма, ветер, постанывая, раскачивал голые верхушки деревьев, но дождь все не шел. В атмосфере повисла сухая вулканическая жара – нам всем было так душно, что Гелиобас настежь распахнул окно с такими словами:

– В грозу с открытыми окнами безопаснее, чем с закрытыми – да так и не задохнешься.

Тут перед нашими глазами мелькнула ослепительная вспышка, как будто распоров небо из края в край, и в сердце облачных гор замерцало широкое озеро бледно-голубого пламени – но лишь на миг. Накатил, нарастая, громкий раскат грома – казалось, что вся земля сотрясается, – а потом вновь сгустилась тьма.

– Как великолепно! – воскликнула миссис Чаллонер: они с семейством успели немало попутешествовать и привыкли к ураганам и прочим неудобствам, связанным с невоспитанным поведением стихий. – Я в жизни ничего подобного не видела. Джон, радость моя, даже та гроза в Шамони была ничуть не лучше этой.

– Ну, – задумчиво протянул ее муж, – там, как ты помнишь, вокруг были заснеженные горы, и все выглядело довольно живо. А еще эхо – раскаты эха были неподражаемы! Эффи, как оно там в Книге Иова – я еще говорил, что мне одно напоминает другое?

– «Столпы небес дрожат и ужасаются от грозы Его. Силою Своею волнует море и разумом Своим сражает его дерзость», – благоговейно произнесла Эффи Чаллонер.

– Вот-вот! – подтвердил ее отец. – Как по мне, у Иова были правильные понятия – вы со мной согласны, достопочтенный? – Он повернулся к отцу Полю.

Священник кивнул, упреждающе воздев палец.

– Дама… миссис Эверард… полагаю, собирается спеть или сыграть, – заметил он. – Полагаю, нам следует помолчать.

Я с удивлением взглянула на Эми. Я знала, что она очень мило поет, но сейчас она так разнервничалась из-за грозы, что явно предпочла бы спокойно посидеть в кресле. Но поди ж ты – она действительно подошла к роялю, а уже через миг в комнате зазвучало ее прелестное непосредственное меццо-сопрано – раздалась печальная песня Тости «Прощай» [65]. Мы слушали, и никто не отошел от открытого окна, ибо только там было чем дышать; перед нами расстилалось угрюмое небо.

Пела Эми мило и трогательно. Тут Зара, будто не выдержав удушья, отошла от нас чуть в сторону и через стеклянную дверь шагнула на балкончик, подставив ночи непокрытую голову.

– Так и простудиться недолго! – хором обратились к ней мы с миссис Чаллонер. Но Зара лишь качнула головой и улыбнулась нам в ответ; сложила руки на каменной балюстраде, подалась вперед, взглянула вверх, на тучи.

Голос у Эми был проникновенный, а в тот вечер он звучал как-то особенно нежно. Ее пение и незримое присутствие грозы ввергли нас в непроницаемое молчание – и никто не шевелился.

Гелиобас шагнул было к сестре на балкон, сказал ей что-то – кажется, выразил опасение, что она простудится; говорил он отрывисто, шепотом и почти сразу же вернулся к нам. Зара выглядела изумительно: свет, лившийся из гостиной, мерцал на атласном платье и жемчугах, электрический камень у нее на груди светился слабо, подобно звезде в дождливый вечер. Прекрасное лицо, обращенное к рассерженному небу, оставалось наполовину на свету, наполовину в тени, губы раскрылись в улыбке, глаза сияли любопытством и предвкушением. Еще одна вспышка – и тучи опять разверзлись, но на сей раз судорожно, поспешно, как будто их проткнули обнаженным клинком и тут же выдернули его обратно.

– Ну и молния, – заметил полковник Эверард, бросив испытующий взгляд на фигуру на балконе – как она напоминала Джульетту! – Мадемуазель, может, вам лучше вернуться в комнату?

– Я вернусь, когда пойдет дождь, – ответила, не меняя позы, Зара. – Пение мне отсюда прекрасно слышно. А еще я люблю грозы.

Раскат грома – оглушительный и очень длинный – заставил нас снова переглянуться в тревоге.

О ужас! Что такое? Проворная огненная змейка мелькнула, зловеще извиваясь, по темному небу! Зара воздела руки, возвела глаза к небу, улыбнулась – и упала без чувств! Это произошло столь внезапно, что мы едва успели оправиться от слепящего ужаса, вызванного раздвоенной молнией, – и тут же увидели, что она лежит навзничь на балконе, где только что стояла и улыбалась! Вскрикивая от ужаса и тревоги, мы перенесли ее в комнату и аккуратно уложили на ближайший диван. Тут по небу прокатился оглушительный, леденящий душу раскат грома – один-единственный, – как будто взорвался мощный снаряд и сотряс землю у нас под ногами; после чего, с шумом и шуршанием своего долго сдерживаемого и наконец-то высвободившегося гнева, хлынул дождь.

Голос Эми смолк на последнем «Прощай!» и она подбежала к нам – бледная, губы дрожат.

– Что такое? Что случилось?

– Ее оглушило ударом молнии. – Я пыталась говорить спокойно, ослабила Заре шнуровку, брызнула на лоб одеколоном из флакона, который мне протянула миссис Чаллонер. – Через несколько минут она очнется.

Вот только колени у меня дрожали, а на глаза помимо воли навернулись слезы.

Тем временем Гелиобас – лицо его побледнело и напоминало мраморную маску – свирепым жестом затворил дверь, опустил занавеску и задвинул тяжелые шелковые портьеры. После этого он подошел к лежавшей без чувств сестре и, нежно взяв ее за запястье, попытался нащупать пульс. Мы смотрели на него в сильнейшей тревоге. Сестры Чаллонер дрожали от ужаса, потом обе заплакали. Миссис Эверард, сохранившая присутствие духа, намочила холодной водой носовой платок и положила Заре на виски, но раскрытые в улыбке губы не откликнулись даже подобием вздоха – никаких признаков жизни. А ветер тем временем трепал дождевые потоки, они яростно стучали по оконному стеклу; ветер не стенал более, он перешел на крик, и в нем слышалась глухая, но мстительная ярость. Наконец Гелиобас заговорил:

– Было бы хорошо, если бы ее осмотрел врач, обладающий иными навыками, чем мои, – произнес он тихо и глухо. – Может быть, это всего лишь затяжной обморок.

Мистер Чаллонер тут же предложил свои услуги.

– Я готов съездить куда нужно, – произнес он ободряюще. – Полагаю, будет лучше, если со мной поедут жена и дочери. Наш экипаж наверняка ждет снаружи. Когда леди очнется, ей понадобится полный покой, тут не до визитеров. Полагаю, вам не о чем тревожиться. Судя по цвету лица, она просто в забытьи. Какого врача вам прислать?

Гелиобас назвал имя некоего доктора Морини: авеню Альма, 10.

– Хорошо! Он скоро будет. Жена, идем! Идемте, девочки! Миссис Эверард, мы потом пришлем экипаж за вами с полковником. Спокойной ночи! Зайдем завтра справиться о здоровье мадемуазель!

Гелиобас благодарно пожал ему руку; мистер Чаллонер вышел, за ним последовали, попрощавшись шепотом, жена и дочери. Все прочие остались рядом с Зарой, делая все, что приходило на ум, в попытках вернуть жизнь в ее бесчувственное тело.

Услышав о случившемся, некоторые из слуг сгрудились в дверях гостиной, бледные и встревоженные: они смотрели на безжизненное тело своей очаровательной хозяйки. Так прошло полчаса или более, в комнате царило мучительное молчание, а снаружи все хлестал дождь и завывал ветер, штурмуя оконные стекла, точно злобное воинство. И вдруг Эми Эверард, которая тихо и умело помогала мне растирать Заре руки и смачивать одеколоном лоб, пошатнулась и упала бы, не поддержи ее супруг.

– Мне страшно, – проговорила Эми. – Я не в силах этого выносить… она совсем неподвижна и тело ее… коченеет, точно труп! Господи, только бы она не умерла! – И она зарылась лицом в грудь мужа.

Тут снаружи заскрежетали по гравию колеса: вернулся экипаж Чаллонеров. Кучер отвез хозяев в «Гранд-Отель» и примчался обратно сквозь ледяной дождь – доставить весточку, что доктор Морини спешит на помощь.

– Тогда я отвезу Эми домой, – прошептал мне полковник Эверард. – Она очень разнервничалась, и от ее истерики не будет никакого толку. Заеду завтра вместе с Чаллонерами.

Он ободряюще кивнул нам на прощанье и тихо вышел, поддерживая и едва ли не неся на руках дрожащую жену; через пару минут экипаж тронулся.

Мы наконец-то остались наедине с Гелиобасом и отцом Полем; я стояла на коленях рядом со своей ненаглядной Зарой, смотрела ей в лицо, искала там утешения, но не находила. Бесслезное отчаяние на лице Гелиобаса разрывало мне сердце, почтенный священник смотрел сочувственно и сурово – и это леденило мне душу. Дивная мраморная белизна и неподвижность простертой фигуры наполняли меня смутным ужасом. Изо всех сил стараясь удержать дрожь, я позвала, тихо, но внятно:

– Зара! Зара!

Ни знака – ни легчайшего дрожания ресниц! Лишь шум дождя и стенания ветра – гром давно стих. Тут я заметила одну вещь, которая меня сперва удивила, а потом ввергла в ужас. Драгоценный электрический камень у Зары на груди не светился более! Он напоминал серую необработанную гальку. С ошеломительной стремительностью осознав смысл этого явления, я вскочила и схватила Гелиобаса за рукав.

– Вы, вы! – зашептала я лихорадочно, – ВЫ можете ее вернуть! Тем же способом, что и князя Ивана. Вы можете – и вы обязаны! Камень у нее на груди… он погас. Если это означает – а я уверена, что это так, – что из нее на некоторое время ушла жизнь, ВЫ в состоянии вдохнуть ее обратно. Быстрее, быстрее! Вам это по силам!

Он обратил ко мне горестный горящий взгляд, и с губ его сорвался вздох – едва ли не стон.

– Мне это не по силам, – ответил он. – Не в ее случае. Я вам уже говорил: над нею властвует сила, что превыше моей. Что я могу поделать? Ничего – и даже хуже: я совершенно беспомощен.

Я смотрела на него в ужасе и отчаянии.

– Вы хотите сказать, что она мертва… действительно мертва? – произнесла я медленно.

Он собирался ответить, но тут кто-то из слуг негромко оповестил:

– Доктор Морини.

Вошел худощавый низкорослый быстроглазый итальянец; двигался он проворно, решительно и деловито. Первым делом он разогнал слуг – отправил их заниматься своим делом. Потом закрыл двери в гостиную, чтобы никто не мешал. После этого подошел к Гелиобасу, дружески пожал ему руку и коротко осведомился:

– Как и когда это произошло?

Гелиобас рассказал как можно короче. Доктор Морини склонился над безжизненным телом Зары и вгляделся в ее черты. Прижался ухом к ее груди, послушал. Потом обратил внимание на тусклый круглый камень, свисавший с ее шеи на жемчужной цепи. Осторожно сдвинул его в сторону, вгляделся, жестом предложил нам сделать то же самое. Там, где раньше находился электрический камень, на нежной белой коже появилась круглая метка, похожая на синяк – размером не больше колечка на мизинец.

– Смерть от электричества, – тихо произнес доктор Морини. – По всей видимости, мгновенная. Удар молнии, он же нисходящий электрический поток, попал туда, где находится метка, и прошел через сердце. Совершенно безболезненно, но, разумеется, летально. Она умерла уже довольно давно.

Он вернул каменный кулон в прежнее положение, сделал шаг в сторону и многозначительно взглянул на отца Поля. Я все слышала и видела, но пребывала в оцепенении. Умерла? Моя прекрасная, веселая, полная жизни Зара УМЕРЛА? Не может быть! Я встала с ней рядом на колени, я снова и снова звала ее, вспоминая все самые нежные и ласковые слова, я целовала ее дивные губы. Ах, они были холодны как лед, у меня стыла кровь в жилах! Будто во сне я увидела, что к ней приблизился Гелиобас: он поцеловал ее в лоб и в губы, почтительно снял жемчуга с ее шеи, а вместе с ними и электрический камень. Потом отец Поль шагнул ближе и вместо светоносного камня, теперь угасшего и тусклого, возложил на прекрасную, навеки застывшую грудь распятие.

Когда я увидела этот священный символ, в мозгу у меня будто бы лопнула натянутая струна, и я исступленно вскричала:

– О нет, нет! Только не это! Это для мертвых, а Зара не мертва! Это ошибка, ошибка! Она сейчас оправится, улыбнется и скажет вам, какая это глупость – счесть ее мертвой. Мертвой? Она не мертва, этого не может быть, не может!

И я, не выдержав, разрыдалась.

Доктор Морини осторожно и мягко отодвинул меня в сторону и с дружескими увещеваниями, но одновременно твердо и решительно, вывел в коридор, а там уговорил выпить бокал вина. Я все не могла справиться с рыданиями, поэтому он заговорил довольно строго:

– Мадемуазель, вы никому не поможете своими нервическими припадками. Смерть – вещь прекрасная и торжественная, и проявлять неуместные чувства перед ее величавым Ликом непочтительно. Вы любили свою подругу – так утешайтесь тем, что она ушла безболезненно. Возьмите себя в руки, вам еще предстоит оказать ей несколько необходимых услуг, и попытайтесь утешить безутешного брата – вот он, судя по виду, точно нуждается в поддержке.

Последние слова подействовали. Я удержала слезы, утерла глаза.

– Я все сделаю, доктор Морини, – пообещала я дрожащим голосом. – Мне очень стыдно за свою слабость. Я понимаю, в чем мой долг, и я его исполню. Можете мне доверять.

Он одобрительно посмотрел на меня.

– Вот и хорошо, – сказал он отрывисто. – А теперь, поскольку дальнейшее мое здесь присутствие бесполезно, позвольте откланяться. И помните: избыточно горевать эгоистично, героизм состоит в приятии.

Он уехал. Я взяла себя в руки и приступила к выполнению своих обязанностей; через час прелестные останки того, что раньше было Зарой, уже лежали на возвышении в часовне, горели свечи, освещая изобильную россыпь скорбных цветов.

Мы не стали снимать с нее белое атласное платье, букетик флердоранжа все цвел на холодной груди рядом с распятием, но в длинные пряди ее темных волос я вплела лилии, предварительно убрав жемчуг.

И вот я стою у возвышения в глубокой задумчивости. Рядом собрались, рыдая, некоторые из слуг; разбившись на группы, они преклонили колени. На алтаре зажгли высокие свечи, и там беззвучно молился отец Поль в траурном облачении. Снаружи все бушевало ненастье, окна часовни дрожали и дребезжали под напором бури.

Далекий удар – пробило час ночи! Эхо раскатилось по всему дому. Я содрогнулась. Совсем недавно Зара была жива и здорова, и мне больно было думать о том, что мы расстались с ней навсегда. Навсегда? Нет, не навсегда – ведь любовь не умирает, любовь, которая вновь соединит нас в той дальней Сфере, где…

Но тише! Что это? Звуки органа? Я огляделась в ошеломлении. Никто не сидел за инструментом, клавиатура была закрыта. Ровно горели огни на алтаре и у возвышения, у киота неподвижно стоял священник, молились слуги – ничего не изменилось. Вот только по воздуху прокатилась мощная волна звуков – и музыка перекрыла на миг вой беснующегося ветра. Я тихо поднялась, дотронулась до плеча одной из служанок.

– Вы слышали звуки органа? – спросила я у нее.

Она испуганно вскинула на меня полные слез глаза.

– Нет, мадемуазель.

Я вслушалась. Музыка звучала все громче, мелодии накатывали как волны. Было очевидно, что, кроме меня, никто в часовне их не слышит. Я поискала глазами Гелиобаса – его не было. Видимо, пока мы несли Зару, погруженную в сон без сновидений, на ее нынешнее ложе, он ушел к себе в кабинет предаться горю в одиночестве.

Значит, звуки эти предназначались лишь мне одной? Я ждала, музыка постепенно стихала. Когда я вновь преклонила колени у возвышения, воцарилась тишина, лишь буря бушевала снаружи.

На меня же снизошел удивительный покой. Как будто незримая рука уняла дрожь и вытерла слезы. Зара мертва. Я осознала это. И вдруг подумала, что она, похоже, заранее знала о своей участи. Именно это она и имела в виду, говоря о скором «отбытии». Чем больше я об этом думала, тем больший покой воцарялся у меня в душе, а потом я опустила лицо в ладони и принялась истово молиться.

Очнулась от прикосновения – обжигающего, повелительного. Над смертным ложем Зары колыхалось светящееся облако, будто пронизанное лучами солнца! Я смотрела на него, затаив дыхание; губы отказывались произнести хоть слово. Мне предстало лицо – лицо ангельской красоты! Я простерла руки, попыталась вернуть себе дар речи, с усилием прошептала:

– Зара, Зара! Ты вернулась!

И откликнулся голос ее, дивный и такой знакомый:

– К жизни? О нет, ни за что! Из такого счастья не возвращаются. Но прошу, спаси его – моего брата! Ступай к нему, ему грозит опасность; его жизнь в твоих руках. Спаси его, а по мне не горюй, лишь возрадуйся!

Лицо исчезло, облако растаяло, а я тут же вскочила на ноги. Лишь еще один миг смотрела я на мертвое тело любимой подруги – губы сомкнуты, черты безмятежны, а потом улыбнулась. Это не Зара – ОНА жива и счастлива; эта прекрасная глиняная оболочка – всего лишь бренная глина, ОНА же бессмертна.

«Спаси его – моего брата!» – слова эти звенели у меня в ушах. Я не медлила ни секунды и тут же поспешила на поиски Гелиобаса. Быстро, бесшумно выскользнула из часовни. Когда за мной затворилась дверь, я услышала звук, заставивший меня остановиться и вздрогнуть – а потом я с удвоенной поспешностью бросилась дальше. Ошибки быть не могло: то лязгнула сталь!