На следующее утро от особняка «Марс» в сторону кладбища Пер-Лашез двинулась очень простая и тихая траурная процессия. Гроб стоял на открытом катафалке, накрытый богатым белым бархатом, роскошно украшенном цветами – особенно выделялись венок от Ивана и великолепный крест из лилий, которые прислала славная миссис Чаллонер. Необычайным, похоже, было только то, что катафалк влекли два крупных БЕЛЫХ коня: Гелиобас сказал мне, что такова была просьба Зары: она считала, что угрюмые черные лошади, шествующие по городским улицам, ввергнут прохожих в уныние.
«А почему кто-то должен грустить, если я так бесконечно счастлива?» – спросила она тогда.
Князь Иван уже покинул Париж, но его карета, запряженная двумя гарцующими русскими скакунами, следовала за катафалком на почтительном расстоянии, как и экипаж доктора Морини, и экипажи еще нескольких личных знакомых Гелиобаса. Некоторые пришли пешком, в основном это были бедняки, некоторым Зара покровительствовала, а брат ее их лечил; слухи о несчастье дошли до них в виде сплетен или из заметки в «Фигаро», написанной кратко и внятно. Туман еще не рассеялся, солнце светило жарко, но будто сквозь слезы; отец Поль и его помощники провели отпевание по католическому обряду в торжественном и жизнеутверждающем тоне. Одним из главных плакальщиков оказался верный Лео – он не лез никому на глаза, сидел в сторонке и, судя по тому, с каким доверием он смотрел на хозяина, пес отчетливо сознавал, что отныне жизнь и служение посвятит лишь ему. Гроб опустили в могилу, произнесли «Requiem aeternam» [72] – и все закончилось. Собравшиеся тихо пожали Гелиобасу руку, попрощались друг с другом и разошлись. Я села в экипаж и вернулась в особняк «Марс», оставив Гелиобаса на кладбище отдавать последние распоряжения касательно устройства и украшения могилы.
Юный паж подал мне обед в мою комнату, а когда я уже приготовилась к отъезду, вернулся Гелиобас. Я спустилась к нему в кабинет – он сидел в кресле, погрузившись в задумчивость. Вид у него был печальный и одинокий, и сердце мое рванулось к нему с признательностью и состраданием. Я встала рядом с ним на колени – так могла бы поступить дочь – и ласково поцеловала его руку.
Он вздрогнул, будто внезапно пробудившись от сна, взгляд его смягчился, на лице показалась грустная улыбка.
– Вы пришли попрощаться, дитя мое? – спросил он доброжелательно. – Что ж, здесь вы свою миссию выполнили!
– Разве у меня была какая-то миссия? – удивилась я, глядя на него с благодарностью. – Если да, то очень эгоистическая – естественное желание вернуть себе здоровье!
Несколько секунд Гелиобас молча смотрел на меня.
– Если бы я вам поведал, какая мистическая власть и сила вас сюда призвала, – заговорил он наконец, – благодаря какой изящно выкованной цепи обстоятельств я узнал о вашем существовании задолго до того, как вас увидел, как я дознался, что вы – единственная женщина в этом мире, которая станет достойной компаньонкой моей сестре в тот час, когда ей совершенно необходимо общество представительницы ее же пола, как вы были мне явлены в виде точки света, которая станет мне путеводной звездой на пути из грозившей мне тьмы – так вот, если бы я поведал вам все это, вы бы более не сомневались в том, насколько важно было ваше здесь присутствие. Я ограничусь тем, что скажу: вы совершили все, чего я от вас ждал, и даже превзошли мои упования; за ваши услуги, ценность которых вы пока понять не в состоянии, я готов и в дальнейшем оказывать вам любую помощь в вашей физической и духовной жизни. Кое-что я для вас сделал, но совсем немного, я готов делать больше. Прошу лишь об одном, чтобы, общаясь со мной, вы почтили меня полным доверием во всем, что касается вас самой и вашего окружения – тогда я не допущу ошибок ни в своих умозаключениях, ни в советах!
– Я с радостью вам это обещаю, – ответила я. Обладание таким другом и советчиком, как этот знаток высочайших наук, представлялось мне огромным благом.
– И еще одно. – Гелиобас открыл ящик стола, рядом с которым сидел. – Вот карандаш, которым вы будете писать свои ко мне письма. Его хватит примерно на десять лет, а потом я подарю вам другой. Можете использовать любую бумагу, следы не будут отличаться от следов обычного карандаша, но вскоре будут исчезать. Пусть вас это не смущает – пишите все, что понадобится, вот только в конце исписанная страница предстанет вам чистой. Когда письмо попадет в мои руки, я смогу проявить ваши строки – они будут читаться на странице как будто печатные. И мои к вам письма будут приходить в виде пустых листов, вам нужно будет лишь положить их минут на десять вот сюда… – он протянул мне с виду обыкновенный бювар, – и вы все сможете прочесть. Такое же приспособление есть и у Челлини – он им пользуется, когда находится далеко, и мы не можем положиться на ловкость и хитроумие Лео: кстати, все свои путешествия он совершал скорее для того, чтоб оставаться в хорошей форме.
– Но почему вы не обнародуете существование столь удобного карандаша? – удивилась я, принимая у него писчие принадлежности. – Он мог бы оказаться очень полезен.
– Зачем мне обогащать какого-то алчного торговца? – спросил Гелиобас с полуулыбкой. – Кстати, изобретения эти не новы. Они были известны в древности, с их помощью были написаны многие тайные письма, законы, хроники и стихотворения. В древней библиотеке, уничтоженной более двух тысячелетий назад, нашли стопку пергамента, на первый взгляд чистого. Если бы я жил в те времена и знал то, что знаю теперь, я заставил бы чистые листы раскрыть свои тайны!
– Это тоже как-то связано с электричеством? – поинтересовалась я.
– Безусловно – с тем, что можно назвать растительным электричеством. В цветках и листьях почти всех существующих на земле растений и трав таятся чудеса – неужели вы в этом сомневаетесь?
– Я – нет! – тут же ответила я. – Я ни в чем не сомневаюсь!
Гелиобас сдержанно улыбнулся.
– Вы правы! – сказал он. – Сомнения разрушают красоту, они – яд в прелестной чаше бытия, проклятие, которое наслало на себя человечество. Бегите от него как от чумы. Верьте во все чудесное и прекрасное – как бы далеко ни простиралась ваша вера, ей вряд ли суждено сполна постичь удивительную реальность и совершенство того, что вы видите, представляете, к чему стремитесь. Относитесь с недоверием к ветреной сущности под названием Здравомыслие, ибо это лишь иное название преходящих мнений, оно ярится на своем троне от бессилия и отчаяния, и нет в нем ничего бессмертного. Пусть вас ведет ваше отточенное Духовное Чутье, которое твердит, что Господь делает все возможным, он лишь не может уничтожить Самого Себя или приглушить хоть на толику ярое сияние Своего постоянно расширяющегося круга деятельного Разума. Но не пытайтесь склонить этот мир к своему образу мыслей – вы лишь зря потратите время.
– То есть я не должна никого наставлять? – уточнила я.
– Можете попробовать, если захотите, но вы скоро обнаружите, что большинство смертных подобны стаду свиней из Писания – они одержимы бесами, которые велят им броситься в море. Вы, например, знаете о существовании ангелов и духов воздуха, но, если вы попытаетесь внушить это другим, так называемые философы объявят ваши рассуждения абсурдом, хотя их собственные домыслы об ОДИНОКОМ Боге, который тем не менее есть Любовь, – это верх абсурда. Любви НЕОБХОДИМ объект, НЕОБХОДИМО творить красоту и счастье вокруг себя и любимого. Так зачем указывать на эти простые вещи тем, кто не желает видеть? Дитя мое, довольствуйтесь тем, что ВАМ довелось все это познать – эта участь завиднее, чем если бы вас провозгласили королевой.
Вошел юный паж, объявил, что экипаж подан. Оповестив об этом, он вышел, а Гелиобас встал с кресла, заключил обе мои ладони в свои и ласково пожал.
– И последнее, дитя мое, это касается избранного вами поприща. Полагаю, придет час, когда музыка покажется вам творением слишком священным, чтобы исполнять ее за плату перед безразличной и невежественной публикой. Как бы то ни было, помните, что мало кто из самозваных исполнителей, потакающих вкусам толпы, заслуживает звания МУЗЫКАНТА в высшем смысле этого слова. Они в основном взыскуют не музыки, а денег и аплодисментов, низводя так называемое искусство до уровня ремесла. Но когда вы будете выступать на публике, помните, что существуют ЛЮДИ не столь тщеславные и менее самонадеянные. Вспомните, что видели во время странствия с Азуль: вы способны, если вам того захочется, усилием воли ЗАСТАВИТЬ определенные гармонии звучать у вас в ушах – фрагменты того, чем дышат Дети Кольца, некоторых из них вы видели, – и вы сможете частично, а то и полностью воспроизводить эти гармонии. Но если хотя бы одна своекорыстная мысль закрадется вам в голову, звуки воздуха тут же умолкнут. По тем же стандартам вы сможете судить, кто есть подлинный музыкант: это те, кто, подобно Шуберту и Шопену, пропускают небесные мелодии ЧЕРЕЗ себя, будучи лишь проводниками звука, а не те, кто в бледных подражаниях иным композиторам размеряют гармонии по нотной линейке, заполняя мир недостойными и недолговечными, а значит, бессмысленными произведениями. А теперь – прощайте.
– Вы останетесь в Париже? – поинтересовалась я.
– Разве что на несколько дней. Я поеду в Египет, чтобы в странствиях приноровиться к одиночеству, каковое мне суждено после ухода Зары.
– У вас есть Азуль, – решилась вставить я.
– Ах! Но часто ли мы с ней видимся? Лишь когда душа моя на миг освобождается от всего земного и бренного! Как редко мне удается избавиться от груза собственного тела! Но она всегда рядом, это я знаю доподлинно, она направляет меня, как звезда направляет компас моряка!
Он говорил, вскинув голову, глаза полыхали. Никогда еще он не выглядел столь величественно. А потом надмирное сияние на его лице смягчилось до обычного выражения ласки и учтивости, и он произнес, протянув мне руку:
– Позвольте проводить вас до экипажа. Вы знаете, что на деле мы не расстаемся, я надеюсь на частые встречи. Например, следующая – и весьма приятная – состоится в Италии.
На моем лице, видимо, отразилось удивление; я его точно испытала, потому что и думать не думала о поездке в Италию.
Гелиобас улыбнулся и произнес почти что жизнерадостно:
– Обрисовать вам обстоятельства нашей встречи? Вижу я дивный город в долине гор, окаймленный оливковыми рощами. Над ним сияет бескрайнее густо-синее небо, звук колоколов ласкает летний воздух. В роще неподалеку расселась на бархатных мхах веселая компания, в руках у них мандолины, и они поют, потому что на сердце веселье. Среди них белокурая женщина в белом, на груди у нее алая роза, она собирает лесные цветы и складывает букетики для своих спутников. Ее замечает незнакомец, который медленно, с книгой в руке идет по тенистой аллее – взгляды их встречаются. Она подходит его поприветствовать, он берет ее за руку. Эта женщина – вы, а незнакомец – ваш покорный слуга, который вот-вот с вами расстанется, но ненадолго!
Он так стремительно обрисовал мне эту картину, что передо мной будто мелькнуло в волшебном фонаре внезапное видение. Я пристально вгляделась в Гелиобаса.
– Так в следующий раз мы встретимся при счастливых обстоятельствах? – поинтересовалась я.
– Разумеется! Почему нет? И после этого, и потом тоже! – ответил он.
Эти слова, произнесенные с величайшей искренностью, стали для меня облегчением, и я с готовностью последовала за Гелиобасом к входной двери. Там нас ждал Лео, он отчетливо, как будто был человеком, показал, что хочет со мною проститься. Я наклонилась, поцеловала его в широкий лоб, ласково погладила, в ответ он медленно замахал пышным хвостом, чего не делал с того момента, как Зара покинула темницу бренного бытия.
У двери красавец-гречонок вручил мне огромную корзину прекрасных цветов.
– Последние, что были в оранжерее, – пояснил Гелиобас. – Я более не нуждаюсь в подобной роскоши.
Я села в экипаж, он поставил цветы со мною рядом и еще раз взял мою руку.
– До свидания, дитя мое! – произнес он проникновенно. – Ваш адрес у меня есть, я буду писать про все мои передвижения. Если же вас настигнет какая беда или невзгода, без колебаний обращайтесь ко мне за советом. Я заранее могу сказать: предвижу, что рано или поздно вы полностью откажетесь от непредсказуемой и малообещающей жизни профессионального музыканта. Вам кажется, что иные поприща вам недоступны? Ну увидим! Уже через несколько месяцев. Еще раз до свидания, и да благословит вас Бог!
Экипаж отъехал, а Гелиобас остался стоять на ступенях особняка, глядя мне вслед. Я до последнего не отводила взгляда от его величественной фигуры, четко вырисовывавшейся в свете зимнего солнца – фигуры, которая отныне заняла центральное место в моей жизни и памяти. Горечь расставания смягчалась мыслью об обещанной встрече – это обещание исполнилось и, полагаю, вскоре исполнится снова. Для меня великое благо иметь такого друга, потому что благодаря его участию я способна здраво судить о многих событиях повседневной жизни – о тех вещах, которые, будучи на первый взгляд тривиальными, предрекают некие серьезные изменения, а я, соответственно, в состоянии их предвидеть. В этом, разумеется, есть и свои недостатки: ложка дегтя в бочке знания состоит в том, что чем сильнее я совершенствуюсь под наставничеством Гелиобаса, тем сложнее меня обмануть изящной оболочкой. Я с суровой отчетливостью вижу истинную суть всех, с кем знакомлюсь. Никакая улыбка на устах и в глазах не в состоянии заставить меня принять поверхностность за подлинную глубину, и мне мучительно наблюдать лицемерие в проявлении вроде бы искренних чувств – одухотворенность на лице блистательной светской красавицы, порок под маской добродетели, своекорыстие в обличье дружбы, злобу и коварство, которые ядовитой порослью пробиваются сквозь изысканную лесть или милый комплимент. Мне часто хочется набросить на все это розовые покровы иллюзии, а еще сильнее хочется тут же выяснить, что я заблуждалась. Увы! Беспощадный перст внутреннего электрического чутья безошибочно указывает на изъяны в каждом человеческом бриллианте и пишет слово «ПОДЛОГ» на самых искусных потугах продемонстрировать просвещенность и доброту. Впрочем, скорбь эту частично уравновешивает радость, которую я неизменно испытываю при виде подлинной добродетели, великодушия, любви; и когда на человеческих лицах сияют эти качества, у меня делается тепло на душе, и я сразу осознаю, что передо мной ангельские облики. Способность Гелиобаса предсказывать будущее проявилась в его предзнании судьбы знаменитого героя Англии Гордона задолго до того, как этот доблестный воин встретил свою смерть [73]. Когда английское правительство отправило его на верную смерть, я получила от Гелиобаса письмо, где говорилось следующее:
«Я вижу, что Гордон сам выбрал свою участь, и вижу то, как он умрет. Ему было предложено два вида смерти – медленная, мучительная и бесславная или внезапная и, соответственно, куда более милая человеку его темперамента. Он прекрасно знает, что карьера его близится к концу и освобождение придет к нему в Хартуме. В Англии о нем немного погорюют, а потом объявят его вдохновенным безумцем, который бросился навстречу верной погибели; тех же, кто допустил его погибель, признают мудрейшими, справедливейшими и добродетельнейшими во всем королевстве».
Пророчество это осуществилось сполна, и я искренне верю в то, что некоторые, сейчас уже ведомые мне вещи осуществятся тоже. Но хотя много среди нас таких, кто твердо верует в «Задкиила» [74], я сомневаюсь, что многим ведомы ПРЕДСКАЗАНИЯ ПО ЭЛЕКТРИЧЕСТВУ. В первом случае речь идет о пошлом самозванце, второе основано на строгих научных принципах и известных законах; вот только, боюсь, можно даже не сомневаться в том, что из двух предпочтет досужий обыватель. Да и вообще, люди не страшатся обмана, они терпеть не могут, когда их поучают, а думать своей головой для них почти непосильный труд. Соответственно, «Задкиилу» процветать еще долгие годы, пока способность к молниеносным предсказаниям, дремлющая в каждом человеке, остается невостребованной и позабытой всеми, кроме немногих избранных.
Досказать мне осталось немногое. Полагаю, что те мои читатели, которые просто переворачивали на досуге страницы, потому что ждали, что это «РОМАН» в общепринятом смысле слова, будут разочарованы. Мое повествование – не более чем «опыт», и у меня нет никакого желания убеждать кого-то в истинности его основного постулата, а именно в НАЛИЧИИ У КАЖДОГО ЧЕЛОВЕКА МОГУЩЕСТВЕННЫХ ЭЛЕКТРИЧЕСКИХ ОРГАНОВ, КОТОРЫЕ, БУДУЧИ СООТВЕТСТВУЮЩИМ ОБРАЗОМ РАЗВИТЫ, СПОСОБНЫ ДАРОВАТЬ ИЗУМИТЕЛЬНУЮ ДУХОВНУЮ СИЛУ. Время, когда факт этот будет признан, пока не пришло.
Что до героев этой истории, об их дальнейшей судьбе я поведаю в нескольких словах. Свою подругу миссис Эверард я застала в нервической истерике. Мое присутствие оказало на нее успокаивающее воздействие, как и предсказывал Гелиобас, и через несколько дней мы вместе отбыли из Парижа в Англию. Ее верный и чуткий супруг несколько месяцев спустя отправился в Штаты, где получил огромное состояние, которым они распоряжаются так, как распоряжаются богатством большинство американцев. У Эми бриллиантов сколько душе угодно, и целый шкаф нарядов от Уорта; вот только детей у нее нет, и судя по тону ее писем, она с удовольствием бы рассталась с любым из бесценных ожерелий, если бы вместо него шею ей обнимали пухлые ручки, а на грудь склонялась нежная головка.
Рафаэлло Челлини жив и продолжает творить; богатство и насыщенность цвета на его картинах продолжают изумлять современную Италию – и краски все не меркнут, несмотря на предсказания злопыхателей. Он не очень богат, будучи из тех, кто все деньги отдает бедным и нуждающимся, зато его любят все, кто с ним знаком. В Англии его картины пока не выставлялись, и он не спешит спрашивать мнение лондонских критиков о своих творениях. Ему несколько раз предлагали продать большое полотно «Властелины жизни и смерти», но он каждый раз отказывался. Мы с ним не встречались после Канн, но я часто слышу о нем от Гелиобаса, который недавно переслал мне гравюру с «Импровизаторши», для которой я позировала. Замечательная работа, но мне не хватит тщеславия утверждать, что изображенная на ней имеет со мной особое сходство. Я сохранила гравюру не как собственный портрет, а как памятку о человеке, через которого обрела лучшего своего друга.
До меня часто доходят слухи о князе Иване Петровском. Он, как и предсказывал Гелиобас, теперь обладатель огромного состояния; взгляд светского общества алчно следит за всеми его перемещениями, имя его часто появляется на страницах «Модного вестника», а о его недавней, невероятно пышной свадьбе говорил весь континент. Он женился на единственной дочери какого-то французского герцога – миловидной, но столь же бездушной и бессердечной, как портновский манекен; впрочем, она мастерски носит на груди драгоценности, а гостей принимает со сноровкой вышколенного мажордома. Пока ее мужу этого довольно, а сколько это продлится – вопрос другой. Зару он так и не забыл, каждый год в День поминовения усопших он присылает венок или крест из цветов на ее неприметную могилу на Пер-Лашез. Гелиобас продолжает пристально следить за его жизнью, да и мне не избавиться от некоторого интереса к его судьбе. Сейчас, когда я пишу эти строки, он – один из самых популярных аристократов при дворах европейских монархов; ему все завидуют, но никто не догадается спросить, счастлив ли он. Должен быть счастлив, утверждает свет, у него есть для этого все необходимое. Все? Да, кроме одной вещи, о которой он еще возмечтает, когда вблизи замаячит тень смерти.
Что осталось? Стоит ли нам с читателем расстаться сразу – или он выслушает мою прощальную речь?
В нынешние суетные времена, когда не находится у людей времени для веры, есть ли время для чувств? Как мне кажется, нет. Так что не будем мы с читателями обмениваться никакими чувствами, я ограничусь лишь дружеским предупреждением. Веруйте – вера в Бога, во все благородное, иномирное, возвышенное и прекрасное стремительно попирается – чем? Жаждой наживы! Уверяю вас, добрые люди, уверяю, вы ПРАВЫ, отрицая Бога во имя человека, чураясь духовного во имя материального – пока не настанет пора устремиться дальше. Конец у всех вас один – смерть. Твердо ли вы уверены в том, что никакого «потом» НЕ СУЩЕСТВУЕТ? Разумно ли воображать себе, что мощная машинерия Вселенной приведена в движение просто так? И разве это здравый смысл – полагать, что Душа человеческая, со всеми ее высокими устремлениями, мечтами о незримой славе, тяге к Бесконечному – это лишь бесполезный пар или набор движущихся молекул в смертном мозге? Сам факт СУЩЕСТВОВАНИЯ ЖЕЛАНИЙ однозначно показывает, что ОДНОВРЕМЕННО СУЩЕСТВУЕТ ВОЗМОЖНОСТЬ удовлетворить эти желания; я, соответственно, спрашиваю вас: могло ли в каждом из нас зародиться СТРЕМЛЕНИЕ к грядущему бытию – мы все его ощущаем, пусть и втайне – ЕСЛИ БЫ НЕ СУЩЕСТВОВАЛО СПОСОБОВ ЭТОГО ДОСТИЧЬ? Откуда наша неудовлетворенность настоящим, откуда бесконечные жалобы, отчаяние, усталость от мира, если ПОТОМ НИЧЕГО НЕТ? Я всего лишь рассказала вам откровенно, ЧТО ВИДЕЛА и ЧТО ЗНАЮ, но я не прошу, чтобы вы мне поверили. Хочу сказать одно: ЕСЛИ – ЕСЛИ вы признаете существование будущего вечного бытия, может, стоит задуматься о том, как вы к нему готовитесь в эти окаянные дни? Посмотрите на общество вокруг себя и задайтесь вопросом: куда ведет этот наш «ПРОГРЕСС» – вперед или назад, вверх или вниз? В каком направлении? Обдумайте эту проблему. Не относитесь к ней поверхностно, не вытесняйте из головы как неприятную мысль или докучное соображение – но мужественно осмысляйте до самого разрешения, а получив ответ – каким бы он ни был, – СЛЕДУЙТЕ ЕМУ. Если ответ приведет вас к отрицанию Бога и бессмертия собственной души, а в ином мире вы обнаружите – но уже будет слишком поздно, – что существуют и Бог, и бессмертие – винить в собственной участи вам останется только себя. Мы арбитры своей судьбы, и это важнейший факт всей нашей жизни. ВОЛЯ наша ничем не скована, это весло, что вложено нам в руки, дабы мы направили челн свой КУДА НАМ ЗАБЛАГОРАССУДИТСЯ. Бог не ТРЕБУЕТ от нас любви и послушания. В нас самих должно пробудиться ЖЕЛАНИЕ любить и слушаться – и ЖЕЛАНИЕ ЭТО ДОЛЖНО БЫТЬ ПРЕВЫШЕ ВСЕГО ПРОЧЕГО В МИРЕ.
Что же касается электрического происхождения Вселенной, грядут времена, когда ученые мужи признают, что это единственная теория Творения, которую следует считать верной. Все чудеса природы сводятся к СВЕТУ И ТЕПЛУ, то есть проистекают из Электрического Кольца, которое я пыталась вам описать, которое НЕПРЕРЫВНО производит, поглощает и воспроизводит миры, солнца и системы. Кольцо, в свою очередь, есть лишь проявление сущности Бога – атмосфера, окружающая Мир, в котором Он пребывает, Мир, созданный Любовью и во имя Любви. Я вовсе не собираюсь предавать гласности эту теорию, ибо внимание публики удерживают всевозможные ученые профессора, выдумывающие хитроумные объяснения «атомам» и «молекулам», однако касательно этих самых «атомов» хочется задать смиренный вопрос: а откуда взялся ПЕРВЫЙ «атом»? Кто-то, может, ответит: «Самый первый атом называем БОГОМ». Так, может, назвать Его не атомом, а Духом чистого Света? Увы, если один человек постиг истину, это ни в чем не убедит остальных – уж мне-то это известно доподлинно. Свой «опыт» я изложила в точном соответствии с тем, как все происходило на самом деле, и читатель волен принять или отвергнуть теории Гелиобаса. Лично на мне отвержение, признание, критика и недоверие не скажутся никак, ибо я не Гелиобас, я всего лишь пересказала один связанный с ним эпизод; на этом труд мой завершен.