Утром Зара сама пришла меня разбудить, свежая и румяная, точно летнее утро. Нежно обняв меня, она произнесла:

– Я час с лишним беседовала с Казимиром. Он мне все рассказал. Какие чудеса были тебе явлены! Счастлива ли ты, душа моя? Чувствуешь ли силу и блаженство?

– Воистину! – ответила я. – Но как же горько, Зара, что никто в этом мире не знает того, что знаем мы!

– Не у всех есть тяга к знаниям, – ответила Зара. – Даже в том видении о саде, которое тебе предстало, лишь немногие стремились познать тебя; для этих немногих ты бы сделала все что угодно, а на остальных лишь тщетно потратила бы силы.

– Возможно, и не совсем тщетно, – произнесла я.

– Возможно, – согласилась Зара. – Так и обстоят дела в современном мире. Пока есть жизнь, есть надежда. Кстати, о современном мире: позволь напомнить тебе, что ты вернулась в него и, соответственно, должна принять на себя бремя докучных житейских забот. Таковых имеется две: во-первых, тебе только что принесли письмо, а во-вторых, завтрак через двадцать минут!

Я вгляделась в ее улыбающееся лицо. Оно было воплощением пышущего физического здоровья и красоты, и Зара вчерашняя, отделенная от меня незримым нерукотворным барьером, сейчас казалась мне сновидением. Но вслух я этого произносить не стала – лишь улыбнулась, поняв, что она нынче в лучезарном настроении.

– Ровно через двадцать минут буду внизу, – ответила я. – И уверяю тебя, Зара, что я прекрасно помню, какие обязательства накладывает на меня земное существование. К примеру, я очень проголодалась и с удовольствием позавтракаю, особенно если ты сваришь кофе.

Среди многочисленных достоинств Зары было умение варить божественный кофе; она со смехом пообещала постараться и выпорхнула из комнаты, напевая отрывок из неаполитанской сторнелло [51]:

Письмо, которое Зара мне принесла, оказалось от миссис Эверард – с оповещением, что прямо сегодня, в воскресенье, она прибывает в Париж.

«Когда Вы получите это послание, – писала она, – мы уже обоснуемся в “Гранд-Отеле”. Если получится, приходите повидаться немедленно! Полковник хочет лично оценить, как Вы выглядите. Надеюсь, что Вы достаточно оправились, чтобы отказаться от медицинского пансиона – мы будем рады, если Вы к нам присоединитесь. Особенно я, потому что мне очень скучно, когда полковник отсутствует, терпеть не могу одна ходить по магазинам. Так пожалейте искренне преданную Вам

За завтраком я обсудила это письмо с Гелиобасом и Зарой и решила наведаться в «Гранд-Отель» тем же утром.

– Вот бы ты ко мне присоединилась, Зара, – произнесла я с надеждой.

Она, к моему удивлению, ответила:

– Разумеется, если ты этого хочешь. Но сначала сходим на мессу в Нотр-Дам. После этого у нас будет предостаточно времени для визитов.

Я с готовностью согласилась, а Гелиобас добавил, бодро и приветливо:

– Может, пригласите своих друзей отужинать у нас завтра? Знакомство с Зарой снимает все формальные препятствия, а вы прожили здесь достаточно, чтобы сознавать, что мы будем рады любым вашим друзьям. Мы приятнейшим образом проведем время, особенно если вы пригласите еще и мистера и миссис Чаллонер с дочерьми. Я же позову Ивана.

Когда он произнес имя князя, я взглянула на Зару, но не заметила на ее лице ни досады, ни безразличия.

– Вы очень гостеприимны, – обратилась я к Гелиобасу, – но вы совершенно не обязаны открывать двери всем моим друзьям – вот разве что вам очень хочется доставить мне удовольствие.

– Конечно же хочется! – ответил он добродушно, а Зара подняла взгляд и улыбнулась.

– Тогда я их приглашу, – порешила я. – Но что мне им сказать про мое исцеление? Сама-то я знаю, что оно из разряда чудес.

– Скажите, что вылечились электричеством, – ответил Гелиобас. – В наши дни это не должно вызывать удивление. Умолчите лишь о том, что на вас воздействовали силой ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО электричества, ибо вам никто не поверит, а попытки убедить маловерных – пустая трата времени.

Через час после этого разговора мы с Зарой уже входили в собор Нотр-Дам. Чувства мои во время мессы сильно отличались от тех, которые я испытывала прежде при аналогичных обстоятельствах. Раньше меня постоянно отвлекали досадные сомнения и неразрешимые противоречия, теперь я во всем видела смысл – возвышенный, торжественный, благодатный. Курили ладан, и я вспоминала о световых лучах, по которым передаются молитвы, как звук передается по телефону. Когда в благовонном воздухе полились звуки большого органа, я вспомнила вечно юных грациозных Духов Музыки, один из которых, Эон, посулил мне дружбу. Дабы проверить, на что способна сила моего электричества, я прошептала его имя и подняла взгляд. И тут же увидела в широком косом луче солнечного света, падавшем прямо на алтарь, ангельское лицо, которое запомнила так отчетливо! Нежные руки сжимали нечто вроде воздушной арфы! Увидела я его лишь мельком – лишь на краткий миг между вдохом и выдохом улыбка его мелькнула меж снопов солнечного света, а потом исчезла. Но я поняла: меня не забыли, и ублаготворенная душа излилась в молчаливой молитве, которую я присоединила к «Sanctus! Sanctus!» [53], победно разносившемуся по всем нефам Нотр-Дама. Зара всю мессу беззвучно молилась, зато потом, когда мы вышли из собора, я заметила, что она необычайно весела и восторженна. Мы оживленно беседовали про мирские достижения и достоинства людей, с которыми нам предстояло встретиться; от недолгой прогулки по морозцу глаза Зары разгорелись, щеки разрумянились, так что когда мы вошли в «Гранд-Отель», выглядела она, как по мне, даже очаровательнее обычного.

Миссис Эверард не заставила нас долго ждать в частном кабинете, куда нас проводили. Она впорхнула туда, облаченная в изумительное «артистическое» платье, состоявшее из хитроумного сочетания терракотовых и голубых лоскутов, и первым делом обняла меня с показным пылом. После чего внимательно осмотрела, удерживая на расстоянии вытянутой руки.

– Должна сказать, мне очень нравится ваше состояние! – произнесла она. – Даже поверить трудно. Вы стали цветущей и розовой как персик. И это то самое существо, которое рыдало и вздрагивало, страдало от одышки, сердцебиений и головной боли! Ваш врач – настоящий волшебник. Я, пожалуй, и сама с ним проконсультируюсь – рядом с вами я выгляжу довольно бледно.

Это было правдой. Я сама заметила, что вид у нее утомленный, осунувшийся, но вслух этого не сказала. Я давно ее знала и прекрасно сознавала, что при всей своей обаятельности и элегантности она тратит слишком много сил на пустяки и это сказывается на ее здоровье.

Я с теплотой откликнулась на ее приветствие, а потом произнесла:

– Эми, позвольте представить вам сестру моего врача. Мадам Зара Казимир – миссис Эверард.

Зара, которая прежде из деликатности отступила чуть в сторону, чтобы не мешать нашему воссоединению, подошла ближе и, с обычной своей светлой улыбкой и изумительной грацией протянула затянутую в перчатку ладонь.

– Бесконечно рада с вами познакомиться! – промолвила она мягко и проникновенно – голос звучал как музыка. – ВАША подруга, – она указала на меня, ненавязчиво, но ласково, – стала и моей подругой. Но вряд ли нам стоит ревновать друг к другу, верно?

Миссис Эверард попыталась ответить уместным образом, но ее так ошеломила красота Зары, что она почти лишилась привычного самообладания. Впрочем, Зара обладала безупречным тактом и одновременно способностью чувствовать себя естественно где угодно, и вскоре мы уже беседовали все втроем, оживленно и непосредственно. Когда появился полковник – а это случилось очень скоро – у него тоже, как говорится, «земля ушла из-под ног» от Зариной красоты, и такое же впечатление она произвела и на Чаллонеров, которые вскоре присоединились к нам все до единого. Миссис Чаллонер не могла отвести глаз от дивного личика моей душеньки, и я так и сияла от гордости и радости, видя, какое она вызывает восхищение. Одна лишь мисс Эффи Чаллонер, которую молодые мужчины определенного сорта считали «этакой красоточкой, прямо огонь!» попыталась противопоставить свои физические чары чарам Зары, с обычным духом женского соперничества; впрочем, долго выдерживать характер не смогла даже она. Ее сломило обаяние Зары, и она, как и все остальные, стала добровольной пленницей завораживающего обаяния, отточенного ума и облагораживающего влияния взвешенного темперамента и характера любимой моей красавицы.

После приятной, но довольно поверхностной беседы Зара от лица брата и своего собственного пригласила полковника и миссис Эверард, а также семейство Чаллонер, отужинать на следующий день в особняке «Марс» – приглашение было с готовностью принято. Я сразу подметила, что всем не терпится узнать побольше про саму Зару и про ее окружение – и я не могла пенять на них за любопытство. Миссис Эверард попросила, чтобы я провела с ней вторую половину дня, но меня охватило неодолимое ощущение, что разлука с Гелиобасом и Зарой уже близка, мне придется покинуть их дом со всеми его чудесами и прелестями, чтобы вернуться к работе – так что я решила осушить чашу нынешних услад до последней капли. Именно поэтому я отказала Эми в ее просьбе, сославшись на то, что все еще должна следовать указаниям врача и не могу без его разрешения провести целый день в ее обществе – из боязни перевозбудиться. Зара меня поддержала и добавила, обращаясь к миссис Эверард:

– Я тоже полагаю, что ей следовало бы провести у нас еще день-другой в полном покое; после этого процесс излечения станет необратимым, и она обретет свободу.

– Ну, – заметила миссис Чаллонер, – по виду ее и не скажешь, что она нездорова. Лично я никогда не видела двух таких счастливых и цветущих девушек, как вы. Какое тайное средство дарит вам такую бодрость?

– Тут нет никаких тайн, – рассмеялась Зара. – Мы просто ведем здоровый образ жизни.

Полковник Эверард, который успел осмотреть меня с головы до ног и задать несколько вопросов, повернулся к Заре и спросил:

– Вы, мадам Казимир, действительно хотите сказать, что ваш брат излечил ее с помощью электричества?

– И ничего иного! – подтвердила Зара.

– Должен сказать, никогда не видел столь чудесного преображения. В Каннах она была бледна, худа как щепка, с ввалившимися глазами; а теперь… ну, она, полагаю, и сама знает, как выглядит – но если она еще и чувствует себя такой же бодренькой, я не могу не восхититься!

Я рассмеялась.

– Я действительно чувствую себя необычайно бодренькой, полковник, – ответила я. – И жизнь для меня как свет летнего солнца.

– Браво! – воскликнул мистер Чаллонер. Был он крайне положительным и довольно недалеким уроженцем Кентукки, в разговор вступал редко, а если вступал, то явно через силу. – Я вот лично если кого и не могу терпеть, так этих вздорных типов, которым все в жизни не по душе. Ну так их никто и не просил приходить в этот мир – и никто не посетует, если они из него уйдут. Но пока живешь, оно как-то невежливо жаловаться на Господа, который тебя сюда послал. Я вот, по мере сил, никогда так не поступаю.

Все рассмеялись, у миссис Чаллонер блеснули глаза.

– А что было в Англии, друг мой? – осведомилась она, бросив на супруга лукавый взгляд. – Ты и в Англии никогда не жаловался?

Мистер Чаллонер тут же надулся – лицо побагровело, он грозно стиснул большой кулак.

– Ну знаете! – воскликнул он с необычайным для него пылом. – В Англии даже самая жизнерадостная блоха, которая выше всех подпрыгнула в воздух, сразу после этого начнет кукситься! Скажу я вам, мадам, – он обращался к Заре, потому что в ответ на его последнюю ремарку зазвенели золотые колокольчики ее смеха, – скажу я вам, что в Лондоне я иду по улице и чувствую себя каким-то разбойником. Все смотрят на меня так, будто в следующий миг вселенная возьмет и развалится, а им придется с нуля строить новую, и даже Господь им в этом не поможет!

– Совершенно с вами согласен, – вступил в разговор полковник Эверард. – Слишком они смурные, эти англичане. Вечно по уши в своих заботах, совсем забыли, что такое удовольствие. Смеха боятся как огня и десять раз подумают, прежде чем улыбнуться.

– Должна признаться, – добавила его жена, – что лично меня застудить не так-то просто. Но в Англии «дом» – просто ледник какой-то, я там промерзаю до костей!

– Ну надо же! – рассмеялась Зара. – Не слишком-то вы добры к стране Шекспира! Там, похоже, очень грустно!

– Полагаю, так оно было не всегда, – продолжил полковник Эверард. – В некоторых легендах эта страна называется Веселой Англией. Видимо, когда-то она действительно была веселой, до того, как в ней воцарились лавочники. Но теперь хочешь радоваться жизни – держись от нее подальше. По крайней мере, таково мое мнение. А вы не бывали в Англии, мадам Казимир? По-английски вы говорите великолепно!

– У меня благодаря брату есть некоторые способности к языкам, – ответила Зара. – Но Ла-Манш я не пересекала ни разу.

Обе мисс Чаллонер изобразили вежливое удивление; на выразительном лице их отца отразилось мрачное удовлетворение.

– И, полагаю, не стану проводить этот опыт, мистер Чаллонер, – бодро продолжила Зара. – Жизнь коротка, и лучше я буду ею наслаждаться.

– А скажите, – прервала ее миссис Чаллонер и повернулась ко мне, – поскольку у вас теперь такое отличное самочувствие, могу ли я попросить вас немного поимпровизировать?

Я посмотрела на рояль, стоявший в углу кабинета, поколебалась. Но после едва заметного кивка Зары встала, сняла перчатки и села за инструмент. Пальцы пробежали по клавишам, я взяла несколько аккордов и тут же послала краткую просьбу своему воздушному другу Эону. Стоило мне это сделать, и в мозг мне, а из него в пальцы хлынул целый каскад звуков, я принялась играть, сама плохо сознавая что, мне было важно лишь воплотить в жизнь звуки, которые мягко падали на почву моего внутреннего слуха, подобно каплям летнего дождя. Понимала я лишь одно: что пробираюсь по лабиринту минорного лада, что звучит нежная и прихотливая мелодия, напоминающая слова Генриха Гейне: «Слыхали, госпожа, вы пенье соловья? Прекрасный нежный глас – из ноток паутина – в нее душа попала, задохнулась» [54]. Прошло несколько минут – и внутренний голос, что вел со мной эту сладостную беседу, умолк, а пальцы мои одновременно добрались до финального аккорда. Я подняла взгляд, будто очнувшись ото сна. Мои благожелательные слушатели замерли, а когда музыка смолкла, раздался дружный гул восхищения; у Зары в глазах блеснули слезы – она разделяла мои чувства.

– Как у вас это получается? – простодушно поинтересовалась миссис Чаллонер. – Кажется, невозможно сочинить такое, сидя за роялем и ничего заранее не обдумывая!

– Это не я сочинила, – начала было я. – Оно явилось ко мне из…

Но меня прервал взгляд Зары – она мягко предупреждала, что не след говорить вслух о моей тайной духовной связи с незримыми источниками гармонии. Поэтому я ограничилась лишь улыбкой. При этом меня переполняла бескрайняя радость, ибо я знала: как бы хорошо я ни играла прежде, это ничто в сравнении с легкостью и выразительностью, которые я теперь обрела, – я будто открыла целый склад с нотами и вольна выбирать любое из хранящихся там сокровищ.

– Ну это, видимо, называется вдохновением, – произнес мистер Чаллонер, тепло пожимая мне руку. – Не знаю, откуда оно берется, но это большая радость и для вас, и для других.

– Воистину, – от души согласилась я. – Немногим музыка приносит ту же радость, что и мне.

Вид у миссис Эверард был задумчивый.

– Я никогда не научусь так играть, сколько бы ни упражнялась, – произнесла она. – А ведь у меня же было два-три первоклассных учителя. Один из них немец, и стоило мне взять фальшивую ноту, он вцеплялся себе в волосы, подобно дешевому трагику. Полагаю, вся его репутация и строилась на этой манере, потому что сам он частенько брал фальшивые ноты, совершенно того не замечая. Но поскольку он впадал в неистовство от чужих ошибок, все его расхваливали, а он утверждал, что у него такой тонкий слух, что ему сам Бог велел стать великим музыкантом. Он меня довел чуть не до исступления за «Хорошо темперированным клавиром» Баха – и все впустую, потому что я не помню оттуда ни одной нотки, а и помнила, не стала бы играть. Как по мне, Бах жуткий старый зануда, хотя я и понимаю, что говорить такое кощунство. Даже Бетховен бывает прозаичен, только никому не хватает храбрости это признать. Большинство скорее уснет под классическую музыку, чем сознается, что она им не по душе.

– Шуберт превзошел бы Бетховена, если бы не умер так рано, – произнесла Зара. – Но боюсь, немногие со мной согласятся. К сожалению, мое мнение почти всегда отличается от всех прочих.

– Я бы сказал, К СЧАСТЬЮ, мадам, – произнес, учтиво поклонившись, полковник, – потому что именно в силу этого вы совершенно неповторимы и совершенно очаровательны.

Зара приняла комплимент с обычной своей милой невозмутимостью, после чего мы встали и попрощались. На выходе Эми Эверард потянула меня в сторонку и засунула в карман моей накидки какую-то газету.

– Почитайте наедине, – шепнула она, – и вы узнаете, как Рафаэлло Челлини распорядился сделанным с вас наброском.

Мы сердечно распрощались с приятнейшими американцами, Зара напомнила им о завтрашнем ужине, время назначили на половину восьмого.

По возвращении в особняк «Марс» мы обнаружили Гелиобаса в гостиной, за оживленной беседой с католическим падре – осанистым мужчиной с почтенными и благородными чертами лица. Зара обратилась к нему «отец Поль», благоговейно склонилась принять благословение – оно было дано с едва ли не отцовской нежностью. Судя по непринужденности манер, падре был старым другом семьи.

Когда нас представили, он поприветствовал меня с ласковой учтивостью и благословил тоже – непритязательно и безыскусно. Мы все вместе сели за легкий ленч, после чего Гелиобас и отец Поль удалились вместе. Зара смотрела им вслед, и в ее больших глазах светилось задумчивое благоговение; потом она сказала мне, что должна кое-что закончить в мастерской – позволю ли я ей удалиться примерно на час? Я с готовностью согласилась – мне и самой хотелось провести немного времени в уединении, за чтением рукописей Гелиобаса.

«Ибо если я в них чего-то не пойму, он мне объяснит, – думала я, – так что нужно, пока не поздно, пользоваться такой возможностью».

Мы с Зарой вместе поднялись по лестнице, а за нами шел Лео – дело необычное, потому что преданный пес, как правило, находился рядом с хозяином. Мне показалось, что он о чем-то грустит: он не отходил от Зары и когда поднимал на нее большие карие глаза, в них читалась глубокая печаль. Хвост его уныло висел, и Лео явно утратил обычную живость.

– Как бы Лео не прихворнул, – заметила я, поглаживая шелковистую шерсть – на мою ласку пес ответил глубоким вздохом и тоскливым взглядом, едва ли не полным слез.

Зара тоже посмотрела на своего любимца.

– Бедный Лео! – пробормотала она ласково. – Наверное, ему одиноко. Хочешь сегодня побыть с хозяйкой, дружок? Давай. Идем со мной – ну же, Лео, приободрись!

Кивнув мне, она прошла в мастерскую, пес за ней. Я отправилась к себе и тут вспомнила про газету, которую миссис Эверард засунула мне в карман. Газета вышла в Риме, в ней был отмечен один пассаж:

«Портрет импровизаторши, нарисованный нашим соотечественником синьором Рафаэлло Челлини, был приобретен князем Н. за сорок тысяч франков. Князь великодушно выставил его на следующие несколько дней на всеобщее обозрение – те, кто еще не успел, смогут увидеть одну из лучших картин нашей эпохи. И знатоки, и любители восхищаются цветовой гаммой картины, а фигура девушки в облегающем белом одеянии, украшенном ландышами, написана настолько реалистично, что возникает мысль: сейчас она шагнет с полотна и присоединится к зрителям. Никто более не сомневается в том, что синьор Челлини – один из величайших талантов современности».

У меня не было никакой уверенности в том, что именно я послужила моделью для этого выдающегося произведения искусства – вот разве что белое платье с ландышами, которое я действительно носила в Каннах, могло служить тому подтверждением. И все же картина вызвала у меня живейшее любопытство – тем более что я понимала: вряд ли мне когда-то удастся ее увидеть. Я определенно не поеду в Рим специально ради этой цели, а через несколько дней картина перейдет во владение князя Н. – с которым я наверняка никогда не познакомлюсь. Я отложила газету, и мысли мои обратились совсем к иному предмету, а именно к записям на пергаментных свитках. В первом содержались наставления Гелиобаса мне лично: как сохранять здоровье, как пестовать в себе силу электричества. Они были крайне незамысловаты, но столь действенны в своей простоте, что я испытала сильнейшее удивление. Все строилось на внятных и совершенно здравых аргументах, доступных даже ребенку. Поскольку я дала слово не предавать их огласке, я не могу даже намеками раскрыть их сущность, но скажу сразу – не нарушая своего обещания, – что, если бы все люди знали и выполняли эти простые правила, врачи остались бы без работы, а на улицах не теснились бы лавки аптекарей. Разжиться болезнью стало бы очень сложно – а занедужив, каждый сам бы знал, как ему излечиться, и жизнь можно было бы легко и безболезненно продлить на сто с лишним лет, за вычетом, разумеется, несчастных случаев на море, железной и обычной дороге или насильственных действий. Должно будет минуть немало лет, прежде чем ВЕСЬ МИР возьмет себя в руки и начнет следовать простым наставлениям, которые мне изложил на письме мой благодетель Гелиобас – да и вряд ли мир вообще возьмет себя в руки: судя по нынешнему состоянию общества, это более чем сомнительно. Так что оставим этот предмет, тем более что обсуждать его мне запрещено.

Вторая рукопись называлась «Электрические основы христианства», и она показалась мне весьма занимательной и самобытной, в ней нашлось столько новых для меня теорий касательно религии, сумевшей цивилизовать значительную часть человечества, что я намерена привести ее здесь полностью. Пусть читатели не приходят к поспешному выводу, что в ней содержится объяснение или исповедание моей собственной веры: мое кредо касается меня и только меня. Я просто переписываю имеющиеся у меня рукописи, умозаключения весьма начитанного и широкообразованного человека, каковым, безусловно, ЯВЛЯЛСЯ и ЯВЛЯЕТСЯ Гелиобас; помимо прочего, в жилах у него течет кровь халдейских царей – честных и умных людей Востока, которые в свои времена были, безусловно, куда мудрее нас нынешних с нашим хваленым прогрессом. Совпадения, связанные с наукой об электричестве, наверняка покажутся многим любопытными, а кому-то даже и убедительными. Для меня же они, разумеется, служат лишь новыми доказательствами того, ЧТО МНЕ УЖЕ ВЕДОМО, поскольку я ВИДЕЛА ВЕЛИКИЙ ЭЛЕКТРИЧЕСКИЙ КРУГ и убедилась в его всемогуществе (дарованном ему обретающимся там Центральным Разумом), в его способности ко всему – и чтобы послать крошечную искру инстинкта в сердце цветка, и чтобы постоянно излучать из себя и втягивать обратно миллионы миллионов солнечных систем. Круг этот расширяется постоянно, до бесконечности. Может ли быть иное, столь же несомненное доказательство величия и мудрости Создателя? А вот про то, как наш малый мир в своем световом ничтожестве все отдалялся, вращаясь, от Светозарного Кольца – и начало оно поглощать наше Солнце, и Луна наша исчезла, превратившись лишь в изображение, про то, как умалился он до крошечной точки на дивном свитке Вселенной, а обитатели его научились презирать все красоты небесные; про то, что Господь все еще расточает на него терпение свое, заботу и ласку, всецело ради тех немногочисленных душ, которые и ныне помнят Его и любят, и дает он им последнюю надежду, прежде чем мир наш будет втянут обратно в Центральный Круг, подобно искре, втянутой в столб пламени, – про все это рассказано словами Гелиобаса, которые я воспроизведу в следующей главе.