На следующее утро мне принесли два письма: одно от миссис Эверард, с извещением, что они с полковником решили приехать в Париж.

«Все славные люди отсюда уезжают, – писала она. – Мадам Дидье двинулась вместе с мужем в Неаполь, а усугубило наше одиночество то, что Рафаэлло Челлини сложил все свои краски и кисти и вчера утром отбыл в Рим. Погода по-прежнему изумительная, но, поскольку вы, похоже, прекрасно чувствуете себя в Париже, несмотря на тамошний холод, мы решили к вам присоединиться, тем более что я намерена обновить гардероб. Мы прибудем прямиком в «Гранд-Отель», и я собираюсь с этой же почтой попросить миссис Чаллонер, чтобы она забронировала нам номер. Мы очень рады тому, что вы почти поправились – безусловно, вам следует оставаться у своего врача столько, сколько понадобится для полного исцеления. В любом случае прибудем мы не раньше конца следующей недели».

Я начала подсчитывать – во время нашего странного разговора в часовне Гелиобас упомянул, что через восемь дней я наберусь сил для предстоявшего мне перевоплощения. Именно сегодня эти восемь дней истекли. Я была этому рада – мне не хотелось встречаться с миссис Эверард или кем-либо еще до окончания эксперимента.

Второе письмо было от миссис Чаллонер – она предлагала устроить мне «импровизацию» в «Гранд-Отеле» ровно через две недели.

Спустившись к завтраку, я упомянула про оба письма и обратилась к Гелиобасу:

– Странная причуда со стороны Рафаэлло Челлини – уехать из Канн. Мы думали, он там проведет всю зиму. А вы знали, что он намерен отправиться в Рим?

– Да, – ответил Гелиобас, отрешенно помешивая кофе. – Я знал, что он уедет в этом месяце; есть дело, которое требует его личного присутствия.

– А ты устроишь импровизацию, о которой просит миссис Чаллонер? – спросила Зара.

Я посмотрела на Гелиобаса. Он ответил за меня:

– Я бы на вашем месте, безусловно, согласился. Ничто не помешает вам это осуществить в назначенную дату.

Я почувствовала облегчение. Мне трудно было полностью отрешиться от мысли, что я, возможно, не переживу электрического транса, на который столь охотно согласилась; слова Гелиобаса меня сильно утешили. В то утро все мы были очень молчаливы, выглядели подавленно и озабоченно. Зара была необычайно бледна и крайне задумчива. Гелиобас тоже выглядел слегка утомленным, как будто не спал всю ночь и занимался делом, требующим умственного напряжения. Имени князя Ивана не прозвучало: мы этого избегали, будто по тайному сговору. После завтрака я с бесстрашной улыбкой посмотрела в невозмутимое лицо Гелиобаса – легкая грусть придавала ему особое благородство и величие – и тихо произнесла:

– Восемь дней миновали!

Он посмотрел на меня – пристально, вдумчиво изучая мои черты, и ответил:

– Дитя мое, я знаю. В полдень жду вас в моих покоях. А до того ни с кем не разговаривайте, даже с Зарой, не читайте книг, не садитесь за инструмент. В часовне все приготовлено – ступайте туда и молитесь. Когда увидите, что луч света коснулся верхнего кончика креста на алтаре, значит, настал полдень – приходите ко мне.

Произнеся эти слова проникновенно и весомо, он вышел. Меня вдруг охватило нежданное благоговение. Я посмотрела на Зару. Она прижала палец к губам и улыбнулась, наслаждаясь тишиной, потом сжала мою ладонь и отвела меня к дверям часовни. Вытащила мягкую белую прозрачную вуаль, накинула мне на голову, обняла и нежно поцеловала, но не произнесла ни слова. Вновь взяв меня за руку, ввела в часовню и проводила через сполохи света и цвета к самому алтарю, перед которым стоял аналой из алого бархата. Жестом велев мне преклонить колени, она еще раз меня поцеловала сквозь тонкую вуаль, покрывшую меня с головы до ног, после чего развернулась и бесшумно исчезла, я лишь услышала, как за ней затворилась тяжелая дубовая дверь. Оставшись одна, я без суеты осмотрелась. На алтаре, перед которым я преклонила колени, ярко горели свечи, он был украшен цветами чистейшей белизны, их нежный аромат смешивался с чуть ощутимым запахом ладана. Вдоль всех стен, в каждой нише, у каждой иконы светлячками в летних сумерках мерцали высокие свечи. Рядом с большим распятием в слегка затененном углу лежал венок из великолепных алых роз. Казалось, сейчас начнется церковный праздник, я огляделась – сердце неслось вскачь, – ожидая, что орган того и гляди оживет под незримыми пальцами и хор духов откликнется: «Gloria in excelsis Deo!» [50]. Но в часовне стояла тишина – полная, прекрасная, покойная тишина. Я попыталась собраться с мыслями и, обратив взгляд на усыпанный самоцветами крест, возвышавшийся над алтарем, сжала ладони и принялась гадать, как мне молиться и о чем. Тут меня посетила мысль: просить о чем-то небеса своекорыстно, не лучше ли осмыслить все то, что они мне уже даровали, и поблагодарить за это? Едва мне пришла в голову эта мысль, меня охватило осознание собственной ничтожности. Я задумалась, а была ли я когда-то счастлива? Если да, то почему? Я стала припоминать все радости своей жизни и сравнивать их с бедами. Пресыщенные искатели удовольствий, возможно, удивятся, узнав, что радостей в моей жизни оказалось куда больше, чем горестей. Я отметила, что наделена зрением, слухом, молодостью, телесной силой, способностью видеть красоту в искусстве и природе, а также легким нравом. Мне есть за что возблагодарить Создателя, ибо все эти вещи не купишь ни за какие деньги! Возблагодарить за каждый золотой луч солнца, за цветение цветов, за шорох ветра и моря, за пение птиц, за тенистые кроны деревьев – разве не должна и я, и все мы, благодарить за все это? И разве не способно сияние дня утолить любое человеческое горе? Мы, смертные, как избалованные и заласканные дети: чем больше нам дай, тем больше нам надо; а вот если мы по ослушанию или беспечности обожжемся или поранимся, мы в своей неблагодарности тут же начинаем винить Благодетеля Небесного за свои ошибки. Мы надеваем черный траур, протестуя против Его решения лишить нас чего-то для нас ценного и любимого, тогда как будь наша в Него вера истинной, мы бы испытывали к Нему за это благодарность, мы одевались бы в сияющие белые наряды, радуясь, что сокровище наше наслаждается покоем в юдоли бесконечного блаженства, куда мы и сами стремимся. Страдая от болезни и бедности, лишившись титула или друзей, мы клянем судьбу – а это лишь другое имя Господа – и жалуемся, точно дети, сломавшие игрушку; но солнце-то продолжает светить, сменяются времена года, перед нами раскрывается дивная картина природы, мы же ворчим, брюзжим и сердито отводим глаза.

Вот о чем я думала, стоя на коленях у алтаря, и сердце мое исполнилось благодарности; единственная молитва пришла мне на ум, вот какая: «Даруй мне веру и любовь!» Мне вспомнилась прекрасная, сильная, величественная фигура Христа, стоящая особняком в истории нашего мира, подобно статуе из белоснежного мрамора на черном фоне; я стала размышлять о терпении, выдержке, всепрощении, о непорочности ничем не запятнанной жизни, завершившейся на кресте, и снова произнесла: «Даруй мне веру и любовь!» Я погрузилась в размышления, время так и летело, и тут вспышка света скользнула по алтарным ступеням, заставив меня поднять голову. Усыпанный самоцветами крест пламенел. Не только переместилась на самый верх яркая точка, за которой нужно было следить, но еще и свет заблистал меж самоцветами, и они засияли, как звезды. Впоследствии я узнала, что все это делалось с помощью тонкого электрического провода, который шел от часового механизма, тоже работавшего на электричестве, и свет озарял крест на рассвете, в полдень и на закате. Пришла пора направить стопы к Гелиобасу. Я бесшумно поднялась и тихой почтительной поступью вышла из часовни – я всегда считала, что спешка и нетерпение в любом месте, предназначенном для поклонения Создателю, означают признание в собственной неполноценности. За дверью я сняла вуаль, а потом, без тревог и без страха, направилась в кабинет Повелителя Электричества. Никогда не забуду, какая непроницаемая тишина стояла в то утро в доме. Казалось, что даже фонтан в галерее звенит приглушенным шепотом. Гелиобас сидел за столом, погрузившись в чтение. Увидев его в этой позе, я тут же отчетливо вспомнила свой сон! Я заранее знала, что он читает. Услышав мои шаги, он поднял глаза и поприветствовал меня доброй сосредоточенной улыбкой. Я тут же прервала молчание.

– Ваша книга, – сказала я, – открыта на пассаже, который начинается так: «Главной опорой вселенной служит Закон Любви. Всеми ветрами, приливами, сменой времен года руководит великий незримый Протекторат». Все верно?

– Верно, – подтвердил Гелиобас. – Вам знакома эта книга?

– Лишь по сну, который мне приснился в Каннах, – созналась я. – Теперь я не сомневаюсь, что синьор Челлини обладал надо мною определенной властью.

– Разумеется, ведь вы тогда были очень слабы. Теперь вы сравнялись с ним силой, и он больше не сможет на вас повлиять. Не будем затягивать беседу, дитя мое. Мне нужно сказать вам несколько важных слов, прежде чем вы покинете меня и отправитесь в небесное странствие.

Я вздрогнула и все же села в кресло, на которое он мне указал, – просторное, в таком можно спать полулежа.

– Слушайте, – продолжил Гелиобас. – Когда вы здесь появились, я вам сказал, что у вас будет возможность сторицей отплатить мне за все мои труды по восстановлению вашего здоровья. Вы теперь здоровы. Могу ли я на вас рассчитывать?

– Я готова на все, чтобы доказать свою признательность, и я не отступлюсь, – ответила я бестрепетно. – Скажите лишь, что делать.

– Вам известны, – продолжил он, – мои теории касательно Электрического Духа или Души, заключенной в человеке. Она, как я вам говорил, эволюционирует: начав с зародыша, постоянно приумножает мощь свою и красоту, пока не достигнет должного величия и чистоты, чтобы вступить в последний из всех миров – Божественный. Но на пути ее порой встречаются препятствия – преграды, заставляющие вернуться вспять, иногда на значительное расстояние, порой столь значительное, что все странствие приходится начинать заново. По ходу своих изысканий я научился исследовать и отслеживать продвижение собственной внутренней силы или души. Пока все с ней было хорошо – могу смиренно и благоговейно подтвердить, что все, по моему мнению, было хорошо. Но я вижу надвигающуюся тень – тяготу, опасность, и если ее не предотвратить или не обогнуть, она оттолкнет мою духовную сущность далеко вспять, и мне придется, снося боль и мучения, заново проделывать всю ту работу, которая уже казалась свершенной. Сколько я ни стараюсь, я не в состоянии определить, что это за грозное препятствие – но ВЫ, да, ВЫ (тут я вздрогнула от изумления), вы, вознесясь высоко, дабы обозреть подлунный мир, сможете, не имея никаких корыстных побуждений, обрести необходимое знание и передать его мне по возвращении. Разумеется, раскрыть эту тайну я пытаюсь чисто из личного интереса, а достичь духовных высот, имея при этом хотя бы толику своекорыстия, невозможно. Но вы – если я действительно заслужил вашу признательность за оказанную вам помощь – вы наверняка сможете выяснить подоплеку этого явления, ибо будете находиться в положении души, оказывающей содействие другой душе. Тем не менее принуждать вас сделать это для меня я не могу, лишь спрашиваю: вы согласны?

Его взволнованный и просительный тон глубоко меня тронул, но я была очень смущена и озадачена и не могла разом осмыслить, что меня ждет. При этом я твердо решила, что вне зависимости от этого соглашусь ему помочь, а потому решительно произнесла:

– Обещаю сделать все, что в моих силах. Не забудьте только, что я не ведаю и даже не догадываюсь, что именно мне предстоит и какие странные ощущения меня ждут, но если мне позволят сохранить хоть какие-то земные воспоминания, я попытаюсь исполнить вашу просьбу.

Гелиобаса это, похоже, удовлетворило, он поднялся с кресла, отпер тяжелый железный несгораемый шкаф. Достал оттуда сосуд со странной подвижной поблескивающей жидкостью – по виду такой же, как та, отведать которую мне когда-то запретил Рафаэлло Челлини. Гелиобас помедлил, испытующе взглянул на меня.

– Откройте, – произнес он повелительным тоном, – откройте, почему желаете вы узреть то, что скрыто от смертных? Каковы ваши побуждения? Какова конечная цель?

Я помолчала. Потом собралась с мыслями и внятно ответила:

– Я хочу выяснить, почему существует наш мир и наша вселенная; а еще я хочу, если получится, доказать, что религия истинна и необходима. Мне кажется, я готова отдать жизнь – если она хоть чего-то стоит, – чтобы удостовериться в истинности христианства.

Гелиобас с легкой жалостью и легким укором вгляделся в мое лицо.

– Цель дерзкая, – произнес он с расстановкой, – а вы смелый искатель. Там, куда вы направляетесь, вас ждут стыд, покаяние и скорбь, но вместе с ними восторг и восхищение. «Я ГОТОВА ОТДАТЬ ЖИЗНЬ – ЕСЛИ ОНА ХОТЬ ЧЕГО-ТО СТОИТ». Это высказывание вас спасло. В противном случае ваше странствие в неведомые неисследованные сферы стало бы бесплодным, вас утянули бы вниз ваши собственные сомнения, а единственным проводником стали бы самолюбивые и необузданные желания.

Я смутилась, встретив его пристальный немигающий взгляд.

– Но что дурного в стремлении познать суть вещей? – спросила я с некоторой робостью.

– Безусловно, тяга к познаниям есть высокая добродетель, – ответил он, – но ощущает ее разве что один из тысячи. Большинство людей довольствуются тем, что живут и умирают, погрузившись в мелочные повседневные дела и вовсе не задаваясь вопросами о причинах своего существования. И все же лучше подобно им оставаться в слепом неведении, чем злокозненно сомневаться в существовании Создателя лишь на том основании, что Он незрим, или изрекать недостойные домыслы по поводу Его тайн лишь потому, что Он счел нужным скрыть их от наших глаз.

– Я не сомневаюсь в Его существовании! – воскликнула я пылко. – Хочу лишь обрести уверенность, а потом, возможно, убеждать и других.

– Насильно верить не заставишь, – ровным тоном произнес Гелиобас. – Вы увидите много удивительного, такого, что не описать ни пером, ни словом. Но вы думаете, что по возвращении на землю сможете убедить кого-то в истинности своего опыта? Да ни за что! Довольствуйтесь тем, что причастны этой тайной радости, и не пытайтесь делиться ею с другими – вас только оттолкнут и осмеют.

– Ни с кем нельзя делиться? – уточнила я неуверенно.

Услышав этот вопрос, Гелиобас улыбнулся доброй лучезарной улыбкой.

– Только со своею второй половиной – ей можно поведать все, – сказал он. – Но довольно разговоров. Если готовы, выпейте.

Он протянул мне рюмку, которую до того наполнил из сосуда подвижной блестящей жидкостью. В первый момент отвага едва меня не покинула, по жилам пробежала леденящая дрожь. Но я тут же напомнила себе, как до того храбрилась: и что, сейчас, в самый ответственный момент, я пойду на попятный? Не давая себе времени на размышления, я взяла рюмку у Гелиобаса из руки и выпила все до последней капли. Жидкость оказалась без вкуса, лишь приятно пузырилась на языке. Стоило ее проглотить, меня тут же объяло ощущение странной легкости, голова закружилась, фигура стоявшего передо мною Гелиобаса внезапно выросла до гигантских размеров. Я увидела, как руки его удлиняются, как глаза, подобные мощным электрическим фонарям, прожигают меня насквозь – и далеким эхо прогремел его голос, взывая:

– Азуль! Азуль! Вознеси к себе сей дух, отважный и легкий, проведи его по предначертанному пути; пусть плывет невозбранно по величественным Воздушным Континентам; даруй ему форму и силу, чтобы достичь любой из великолепных сфер, каковые захочет он узреть; а если явит он себя этого достойным, дай взглянуть, хотя бы на кратчайший миг, на неизреченную красоту Первого и Последнего из миров. Силою мне дарованной освобождаю я эту душу; и да воспримешь ты ее без промедления, Азуль!

Меня окружила густая непроглядная тьма, я не могла двинуть ни рукой, ни ногой и почувствовала, что некая сила возносит меня вверх, вверх, в некое безграничное страшное пространство пустоты и тьмы. Я не могла ни думать, ни шевелиться, ни кричать – чувствовала лишь, что поднимаюсь все выше, выше, стремительно, непрерывно, бездыханно… и тут вдруг в глаза ударила долгая вспышка, подобная осколку радуги. Тьма? Какое тьма имеет ко мне отношение? Я забыла это слово и ощущала только свет – невыразимо чистый и ясный, – я двигалась в нем с той же легкостью, с какой птица двигается по воздуху. Ощущения эти были необычайной остроты, но я вдруг поняла, что в них нет ничего удивительного – я чувствовала себя как дома в некоей знакомой стихии. Нежные руки сжимали мои ладони, лучезарной улыбкой улыбалось мне женское лицо, прекраснее которого не измыслил еще ни один поэт, ни один художник – и я улыбнулась в ответ. Раздался шепот, мягкий и мелодичный, и мне казалось, что я давно уже знаю его и внемлю ему:

– Обернись, покуда картина не истаяла.

Я повиновалась, хотя и без особой охоты, и увидела – будто мимолетную тень на стекле, будто нечеткую миниатюру – комнату, где стоял Гелиобас, разглядывая какую-то странную неказистую фигуру, которая казалась мне смутно знакомой. Что-то вроде глиняного слепка, очень неумелого, с той формы, в которой я сейчас пребывала; слепок был незаконченный, как будто скульптор понял, что работа не удалась, и ушел, бросив ее незавершенной.

«Неужели я раньше обитала в этом теле? – размышляла я, осознавая совершенство своего нового состояния. – Как я могла заточить себя в этой темнице? Какая бессмысленная оболочка – столь ущербное существо, столько недостатков, столь ограниченные способности, столь убогий разум – какое невежество, какая низость!»

В поисках утешения я потянулась к своей лучезарной спутнице, которая так и держала меня за руки, и, повинуясь внезапно пришедшему от нее импульсу, почувствовала, что воспаряю все выше и выше, и вот уже исчезла окружающая землю атмосфера, и перед нами простерлись поля чистого безоблачного эфира. Здесь встречались нам мириады таких же, как и мы, существ, и все они спешили в разных направлениях – дивные и блистательные, похожие на грезы фей. Были среди этих существ маленькие и хрупкие, были могучие и величественные, обликом они напоминали людей, однако настолько безупречных, утонченных, идеальных, что отличие их от рода человеческого было почти столь же велико, сколь и сходство.

– И нет у тебя ко мне вопросов? – прошептал голос.

– Поведай все, что мне должно знать, – попросила я.

– Духи, что перед нами, – хранители всех обитателей всех планет, – продолжил свою речь голос. – Их труд в любви и покаянии. Их предназначение – привлекать души к Господу – привлекать, предупреждая, призывая, молясь. Раньше все они тоже носили одежды смертных, поэтому и наставляют их, исходя из собственного опыта. Ибо все эти светозарные создания искупают собственные грехи, пытаясь наставить других на путь истинный – и чем чаще им удается преуспеть, тем ближе они к Небу. Это то, что у вас на земле известно под невнятным названием «чистилища», где маются духи, что любят Творца и стремятся к нему, но пока не достигли для этого должной чистоты. Лишь беззаветное служение другим поможет им обрести наконец высшее счастье. Любая неблагодарность, беспечность и жестокость смертного становится препятствием на пути этих терпеливых тружеников к Небесам – можешь сама себе представить, сколь долгим и тягостным становится для многих из них ожидание.

Отвечать я не стала, мы поплыли дальше. Выше и выше, выше и выше – пока наконец моя провожатая, про которую я уже знала: это то создание, которое Гелиобас называет Азуль, – не дала мне знак остановиться. Мы скользили с ней рядом в каком-то лучистом море. Отсюда мне было видно, как устроена Вселенная. Я видела бесчисленные солнечные системы, которые, подобно колесам в колесах, крутились с такой скоростью, что сливались в одно колесо. Я видела, как с немыслимой скоростью вращаются планеты, подобно мерцающим шарам, запущенным в воздух, а пылающие кометы проносятся мимо подобно факелам, возвещающим о начале Господней битвы со злом: изумительная процессия неописуемых чудес, их вечный круговорот, беспрерывный, огромный, неизмеримый. Я смотрела на этот поединок, не испытывая ни смущения, ни страха, – смотрела так, как смотрят на мирный пейзаж в привычной нам природе. Оттуда, где я находилась, я с трудом различала Землю – она превратилась в крошечную точку, булавочную головку в пламенном кружении огромных небесных тел. И я отчетливо ощущала в себе силу превыше тех, которые меня окружали, – я знала без всяких пояснений, что состою из неразрушимой материи, и если даже все эти звезды и созвездия внезапно прекратят свое существование, исчезнут во вспышке ослепительного ужаса, я останусь, я буду знать, помнить и чувствовать – и увижу рождение новой Вселенной, и займу свое место в ее становлении.

– Напомни, почему существуют эти чудеса, – обратилась я к своей провожатой (я издавала мелодичные звуки, подобные и музыке, и речи), – и почему, несмотря на их существование, обитатели Земли считают, что она заслуживает гибели? Она же признана достойной воздаяния?

– Начну с ответа на последний вопрос, – ответила Азуль. – Видишь вон ту планету, окаймленную кольцом? Обитателям Земли, к которым ты принадлежишь, когда находишься в своей глиняной оболочке, она известна под названием Сатурна. Следуй за мною вниз!

Через миг мы уже прянули вниз и оказались на просторной красивой равнине, где повсюду росли цветы очень странной формы и цвета. Навстречу нам вышли высокие статные существа изумительной красоты, по облику – люди, по виду – ангелы. Они радостно и почтительно преклонили колени, а потом двинулись дальше к своим трудам или забавам; я взглянула на Азуль, дожидаясь объяснения.

– Эти дети Создателя удостоились способности видеть духов воздуха и беседовать с ними, – пояснила моя провожатая. – Они их знают и любят, они просят их о защите. На этой планете нет ни болезней, ни старости, а смерть приходит тихо, во сне. Срок их жизни около двухсот лет – в пересчете на земное время, а процесс увядания схож с увяданием прекрасных роз. Электрический пояс, окружающий их мир, служит преградой мору и болезням, а свет его дарует здоровье. Здесь существуют все те же науки, искусства и изобретения, что и на Земле, но в более совершенном виде. Три важнейших различия между обитателями этой планеты и землянами таковы: во-первых, здесь нет правителей – каждый сам властелин своей жизни; во-вторых, здесь нет брака, ибо закон притяжения, воздействующий на двух представителей противоположных полов, не позволяет им нарушать верность друг другу; в-третьих, во всей этой огромной и великолепной сфере нет ни единого существа, которое усомнилось бы или усомнится в существовании Создателя.

Дух мой содрогнулся при этих словах от горького стыда, и я промолчала. Тут к нам подбежали какие-то эльфийские создания, видимо, дети жителей Сатурна, встали на колени, почтительно сложив руки в молитве. А потом принялись собирать цветы и бросать их на землю, туда, где мы стояли; на нас они смотрели с бесстрашным обожанием, будто на редкостных бабочек или птиц.

Азуль подала мне знак, мы прямо у детишек на глазах взмыли вверх, промчались сквозь сияние кольца – оно напоминало солнце, свернувшееся в петлю, – и вскоре Сатурн уже остался позади, а мы оказались на Венере. Здесь моря, горы, леса и луга сливались в один бескрайний сад, в котором, казалось, собраны цветы и растения всех миров. Здесь будто воплотились мечты живописцев и ваятелей: изящные формы и прекрасные лица женщин, изумительная сила и божественная красота мужчин. Я с первого же взгляда поняла, что движущей силой цивилизации на этой лучезарной планете служит любовь к Природе и Искусству как к единому целому. Здесь не бывало войн, ибо не существовало разных народов. Все жили одной семьей, трудились ради друг друга и наперебой чествовали тех, кто обладал выдающимися талантами. Был у них один высший Властитель, которому все охотно повиновались, причем он был Поэтом, готовым добровольно покинуть свой трон, как только объявится другой, еще одареннее. Дело в том, что здешние обитатели любили не творца, а Творчество, и не существовало у них такого порока, как самолюбие. Все союзы заключались между родственными душами, и все как один верили в Создателя и поклонялись Ему. То же самое обнаружила я и на Юпитере, следующей планете, которую мы посетили, где все приводилось в движение электричеством. Здесь люди, живущие друг от друга на расстоянии в сотни миль, могли спокойно беседовать с помощью электрических приборов; суда шли по морю, движимые силой электричества, книгопечатание, которым так гордятся жители Земли, осуществлялось с помощью электричества – словом, все, что нам известно в смысле науки, искусства и изобретений, существовало и на Юпитере, но в более совершенном виде, поскольку все познания регулировала и усиливала постоянно действующая электрическая сила. После Юпитера Азуль показала мне множество других прекрасных и великолепных миров, но ни один из них не был подобен Раю, в каждом имелись свои мелкие недостатки: физические и душевные недуги, с которыми приходилось бороться. Обитатели каждой планеты мечтали о том, чего не имели, – о чем-то более изысканном, великом, высоком – то есть все были чем-то недовольны. Существование, которое они вели, не позволяло им осуществить самые сокровенные мечты, а значит, все испытывали недовольство. Все они вынуждены были так или иначе трудиться; всем в конце концов суждено было умереть. Впрочем, в отличие от землян, они пусть и испытывали тяготы и невзгоды, но никогда не кляли Создателя и не отрицали Его благости – напротив, верили, что грядущее их будет столь же совершенно, сколь несовершенно настоящее; главной целью всех их трудов было достижение великого конечного результата – Вечного Счастья и Покоя.

– Усвоила ли ты урок, преподанный этими светозарными сферами, где кипит жизнь и приумножается познание? – прошептала Азуль, когда мы стремительно полетели дальше. – Да будет тебе ведомо, что ни в одном даже самом маленьком мире из мириад миров, что кружатся перед тобой, нет ни единого человеческого существа, которое сомневалось бы в существовании своего Создателя. Ни одного! Нигде – кроме вашей обреченной звезды! Вон смотри, она чуть мерцает, будто тусклый костер в солнечный день. Сколь слабая искра, сколь незаметна она в сиянии вечно вращающегося колеса Жизни! Но и на ней живут глиняные карлики и карлицы, которые прикидываются, что любят друг друга, хотя на деле ненавидят и презирают. Там обожествили богатство, а своекорыстие возвели в добродетель. Там гении голодают, а герои умирают, не дождавшись воздаяния. Там мучают за веру, а неверие провозглашают властителем душ. Там несчастные ограниченные умы пытаются постичь великие и недостижимые тайны Вселенной, не властвуя при этом даже над собственной жизнью. Там бушуют войны между народами, религиями, душами. Увы тебе, про́клятая планета! Недолго тебе осталось существовать, недолго занимать свое место!

Я вгляделась в свою лучезарную провожатую.

– Но если это так, – обратилась к ней я, – откуда у нас взялась легенда о том, что Бог в лице некоего Христа пришел, чтобы умереть за столь недостойную и злокозненную расу?

Азуль не ответила, лишь обратила ко мне свои сияющие глаза в явственном и неподдельном изумлении. Неведомая сила повлекла меня дальше, и я не успела опомниться, как оказалась одна. Одна в огромном облаке света, я плыла в нем безмятежно, сознавая свое могущество. Тут из дальних высот до меня долетел звук, он напоминал аккорд, взятый на органе, а потом зазвучал раскатистый трубный голос:

– О Дух, взыскующий Незримого! Будет тебе даровано видение, ибо не хочу я погибели ни одной частицы подлинного добра, будет тебе преподан урок превыше всех твоих самых смелых мечтаний. Ты станешь творить, ты станешь предопределять и воздавать, ты познаешь поклонение, и ты все разрушишь! Оставайся в облаке света, наблюдай за тем, что внутри, и раздастся глас, когда все, что ныне кажется ясным и зримым, обратится в темноту. В тот час все те, что не любят меня, лишатся и пристанища, и убежища!

Голос смолк. Я вслушивалась, трепеща, но без страха. Более ни звука. Вокруг простирался свет без границ, тишина без границ. И тут глазам моим предстала странная сцена – своего рода обрывочный сон наяву, при этом изумительно не схожий с явью – сон, который навеки впечатался во все клетки моего разума; передо мной разыгралась своего рода духовная драма, в которой мне выпало исполнять главную роль и в которой тайна, казавшаяся мне неразрешимой, предстала совершенно прозрачной и доступной для понимания.