Князь Иван Петровский частенько захаживал в особняк «Марс», и я начала испытывать к нему некоторый интерес, слегка сдобренный жалостью, ибо было совершенно ясно, что он безнадежно влюблен в мою красавицу-подругу Зару. Она обходилась с ним с неизменной добротой и любезностью, но в ее к нему отношении сквозило холодное достоинство – подобно ледяной стене, оно отталкивало его внимание и восхищение. Раз-другой после бесед с ним я решалась завести с нею речь о князе и его обожании, но Зара так стремительно и решительно меняла тему разговора, что я поняла: своей настойчивостью я лишь вызову ее неудовольствие. Гелиобасу же, судя по всему, князь был весьма по нраву, чему я в душе́ удивлялась: темперамент фривольного молодого светского аристократа был в корне противоположен вдумчиво-возвышенному темпераменту халдейского философа. И все же между ними существовало загадочное притяжение – князь проявлял живой интерес к электрическим теориям и опытам, а Гелиобас неустанно разъяснял их столь внимательному слушателю. В частности, он подробно растолковывал князю Ивану сущность удивительных способностей ньюфаундленда Лео – а они были воистину неподражаемы. Пес, которому Гелиобас отдавал команды, – а говоря точнее, посылал электрические импульсы, – приносил все, что хозяин просил, главное, чтобы ему по силам было поднять этот предмет, забирался в оранжерею и срывал зубами любой редкостный или обыкновенный цветок, описание которого получал тем же путем. Если с ним заговаривали или отдавали ему команды другие, он вел себя как обычная добродушная смекалистая собака, Гелиобас же превращал послушного и толкового пса в человека, и даже более: Лео мог бы озолотить любой цирк или зверинец.

У меня Лео неизменно вызывал изумление и интерес, а у князя тем более – он часто вступал по его поводу в сложные и хитроумные дискуссии со своим другом Казимиром. Я заметила, что Заре не по душе тесное общение Ивана Петровского с ее братом, и когда она заставала их за беседой или спором, по ее дивному лицу часто пробегала тень недовольства и досады.

В один из вечеров случилась странная история – меня она сильно впечатлила, но и встревожила. Князь Иван ужинал с нами, он был в необычайно приподнятом настроении – веселье перетекало едва ли не в буйство, лицо пылало. Несколько раз, когда смех его делался уж совсем громогласным, Зара бросала на него взгляды, полные скрытого неудовольствия, а Гелиобас наблюдал за ним пристально и слегка вопросительно, как будто видел – что-то не так.

Князь же будто и не замечал взглядов хозяина дома, он один за другим опустошал бокалы с вином и непрерывно говорил. После ужина, когда мы собрались в гостиной, он, не дожидаясь просьбы, сел за рояль и спел несколько песен. Опьянение и буйство никак не сказались на его голосе – я не услышала в нем ни слабости, ни надлома. Более того, князь никогда не пел так прекрасно. Казалось, что в него вселился если не ангел, то демон пения. Не слушать его было невозможно, и невозможно было, слушая, не восхищаться. Даже Зара, глубоко равнодушная к его музицированию, в тот вечер проявляла томное внимание. Князь это заметил и внезапно обратился к ней чуть слышно, полностью отбросив прежнюю громогласность:

– Мадам, я польщен, что сегодня вы вслушивались в мои жалкие поползновения. Редко мне достается подобная награда!

Зара густо покраснела, потом побледнела.

– Право же, князь, вы ошибаетесь, – ответила она. – Я всегда с большим удовольствием слушаю, как вы поете, а сегодня я особенно настроена на музыку и, соответственно, вам показалось, что я внимательнее обычного. Ваш голос восхищает меня неизменно, как, полагаю, восхищает и всякого, кто его слышит.

– Раз уж вы нынче в музыкальном настроении, позвольте спеть вам английскую песню – одну из прекраснейших. Я сам написал для нее музыку, поскольку слова в ней не таковы, чтобы привлечь обычных композиторов или издателей – слишком они искренние, страстные, исполненные подлинной человеческой любви и горя. В современных гостиных и концертных залах предпочитают фальшивые чувства – нашему малокровному обществу тягостно слушать песни, в которых пульсирует настоящее сильное кровоточащее сердце. Внемлите!

Он заиграл тихое мечтательное вступление, напоминавшее плеск ручейка в пустой пещере, а потом запел «Расставание» Суинберна – действительно одно из самых прекрасных и печальных стихотворений во всей английской поэзии.

Голос его звучал негромко, в тон безнадежности слов, а в исполнение он вкладывал столько выразительности и патетики, что на глаза невольно наворачивались слезы. Когда зазвучала последняя строфа, в низких трепещущих нотах я почувствовала все муки осознания того, что жизнь прожита втуне:

Невыразимо печальная мелодия, трепет и выразительность глубокого баритона так бередили душу, что мы испытали почти облегчение, когда пение смолкло. Я смотрела в окно на причудливые узоры лунного света на садовой дорожке, а потом повернулась – взглянуть на Зару, выяснить, как она отреагирует на услышанное. К моему удивлению, она встала и вышла. Гелиобас откинулся на спинку кресла, глаза его скользили по колонкам «Фигаро»; князь так и сидел за роялем, пальцы его бегали по клавишам, не нажимая на них. Вошел паж с письмом на серебряном подносе. Оно предназначалось хозяину дома. Гелиобас просмотрел письмо и поднялся.

– Вынужден оставить вас на десять минут – мне необходимо написать ответ. Надеюсь, вы меня простите.

И с обычным своим учтивым поклоном он вышел из гостиной.

Я осталась стоять у окна. Князь Иван продолжал беззвучную игру. Несколько минут прошло в полном молчании. Потом он порывисто встал, закрыл рояль и подошел ко мне.

– Вы знаете, куда ушла Зара? – спросил он тихо, но исступленно.

Я посмотрела на него удивленно и слегка встревоженно – в словах его было столько скрытого гнева, глаза сверкали так странно.

– Нет, – ответила я честно. – Я даже не заметила, когда она вышла.

– А я заметил, – откликнулся он. – Она выскользнула точно призрак, или ведьма, или ангел, пока я пел последнюю строфу стихотворения Суинберна. Вы знаете Суинберна, мадемуазель?

– Нет, – ответила я, все сильнее дивясь его манерам. – Как и вы, знаю только, что он поэт.

– Поэт, безумец, влюбленный – все это обычно одно лицо, – пробормотал князь, сжимая и разжимая правый кулак – на пальце звездою сверкал бриллиант. – Я часто гадал, чувствуют ли поэты то, о чем пишут: например, чувствовал ли Суинберн тяжесть мертвого холодного камня ВОТ ЗДЕСЬ? – Он прикоснулся к груди рядом с сердцем. – Понимал ли, что труп непогребенной любви он таскает с собой повсюду – и унесет с собой в могилу и дальше – О боже! – даже за край могилы?

Я слегка коснулась его локтя. Мне было его бесконечно жаль, таким искренним и безысходным было его отчаяние.

– Князь Иван, – обратилась к нему я, – вы просто перевозбудились. Зара не хотела оскорбить вас тем, что вышла прежде, чем вы допели. Я в этом совершенно уверена. Она сама доброта, а мягкость и нежность – часть ее натуры. Она не стала бы намеренно причинять вам боль…

– Боль! – воскликнул он. – Да она и не способна причинить мне боль! Она может топтать меня, колоть кинжалом, резать на куски – мне не будет больно. Я вижу, что вам меня жаль, и я вам за это признателен. Готов поцеловать вам руку за ваше сострадание, мадемуазель.

Что он и сделал с рыцарской галантностью, столь ему свойственной. Я подумала, что вспышка гнева улеглась, но я ошибалась. Он внезапно вскинул руку в яростном жесте и воскликнул:

– Нет, клянусь небесами! Не буду я больше ждать. Колебания – глупость. Может пройти целый век, прежде чем я вытяну из Казимира его тайну, которая позволит мне помериться силами с моим соперником. Послушайте! – Он грубо схватил меня за плечо. – Оставайтесь здесь, ясно? Если Казимир вернется, скажете, что я пошел прогуляться на полчаса. Подыграйте мне, займите его – будьте в этом моей соратницей, ибо я вам доверяю. Главное – чтобы он не искал ни Зару, ни меня. Я отлучусь ненадолго.

– Не надо! – тут же прошептала я. – Что вы собираетесь делать? Вам же известна сила Гелиобаса. Он здесь владыка. Он в состоянии узнать все, что захочет узнать. Он может…

Князь Иван вперил в меня взгляд.

– Клянетесь, что действительно ничего не знаете?

– Чего именно? – произнесла я озадаченно.

Он усмехнулся, с горечью и сарказмом.

– Вы слышали строку из стихотворения: «Где женщина о демоне рыдала»? [49] Именно это и происходит с Зарой. Но в одном я уверен: долго рыдать и ждать ей не приходится: он является по первому зову.

– О чем вы? – воскликнула я, окончательно запутавшись. – Кто является? Сдается мне, вы сами не понимаете, о чем говорите!

– Я-то понимаю! – ответил он твердо. – И я это докажу. Помните, о чем я вас попросил.

Не оглянувшись и не произнеся больше ни слова, он откинул бархатную портьеру и скрылся.

Я осталась одна – встревоженная, с расстроенными нервами. В голову лезли самые странные фантазии, отказывались уходить, кружили там, точно блуждающие огоньки. Что хотел сказать князь Иван? Может, он повредился рассудком? Или слишком много выпил? Что это за странные выдумки про Зару и демона? И тут у меня мелькнула мысль, от которой я задрожала с ног до головы. Я вспомнила, что Гелиобас говорил о родственных языках пламени и двоичности души; потом всплыли его слова о том, что Зарой повелевает сила более могущественная, чем его собственная. Я тогда приняла как должное, что сила эта – чем бы она ни была – сторонница добра, а не зла, ведь речь идет о столь чистом, дивном и разумном существе, как Зара.

Я знала и чувствовала, что существуют добрые и злые силы. Что, если Зара находится во власти чего-то непонятного и порочного, о чем не ведает, что не привидится и в худшем кошмаре? Я содрогнулась, будто от касания льда. Не может быть. Я отказывалась верить в столь жуткое предположение. Погоди, сказала я себе, слегка улыбнувшись, ты в своих домыслах ничуть не лучше добродетельной и добропорядочной Сюзанны Мишо, о которой говорила мадам Дениз. Но мучительная мысль возвращалась снова и снова и не оставляла меня.

Я вернулась к окну, выглянула наружу. Отвесно падали холодные лунные лучи, но с горизонта подступала целая армия туч, напоминавших причудливыми формами всадниц-валькирий из «Кольца нибелунга» Вагнера – они мчались в Вальгаллу, перекинув через седло тела погибших воинов. Тихо стенал ветер, рыдал в закоулках дома будто банши. Ах! А это что такое? Я вздрогнула. Приглушенный крик? Я вслушалась. Нет, только ветер шумит и потрескивают ветки.

Как эта строчка бередила мне душу! В сердце вздымался черный неотвязный ужас; пришла мысль, смутная и невыносимая, от которой кровь заледенела в жилах, а голова закружилась. А что, если, дав согласие на участие в экспериментах Гелиобаса – на то, чтобы душа в электрическом трансе вознеслась в незримые миры, – я обрекла себя на погибель, и теперь некая злая сила, страшная и всесильная, получит власть и надо МНОЙ и заберет меня навеки? Я задыхалась! Как же сильно я нуждалась в молитве!

«Молитесь долго и часто и с полным бескорыстием в душе».

Так наставлял меня Гелиобас, и я подумала: если бы каждого, кто стоит на пороге страшного греха или преступления, научили бы чувствовать заранее то, что чувствовала я перед призрачной угрозой неведомого зла, грехов стало бы меньше, а преступления прекратились бы вовсе. Я тихонько прошептала:

– Не введи нас во искушение, но избави нас от лукавого.

Слова эти сразу же успокоили меня и ободрили; я вновь посмотрела в небо, где сгущались тучи, – оттуда, подобно светозарному утешительному оку, на меня глянула единственная звезда, ярко светившаяся во тьме.

С ухода князя Ивана прошло уже минут десять, а я все не слышала его шагов. Где Зара? Я решила отыскать ее. Я вольна ходить по всему дому, под запретом лишь ее мастерская в часы работы, а по вечерам Зара никогда не работала. Пойду к ней, поделюсь смутными мыслями и страхами, вдруг мне выпадет дружеское сочувствие. Я прошла по галерее, поднялась по лестнице и устремилась бы к Заре в будуар, но тут услышала голоса и резко остановилась у самой двери. Говорила Зара. Ее тихий певучий голос звенел подобно колокольчику.

– Я много раз говорила вам, что это невозможно. Вы зря тратите жизнь, гоняясь за фантомом, ибо для вас я навсегда останусь фантомом – всего лишь грезой, а не женщиной, способной удовлетвориться вашей любовью. Вы человек сильный, крепкий духом и телом, вы любите свет и его услады. Я – нет. Вы говорите, что сделаете меня счастливой. Убеждена, вы будете очень стараться – ваше богатство и влияние, приятная внешность, гостеприимство и доброжелательность способны осчастливить почти любую женщину. Но какое мне дело до ваших фамильных бриллиантов? Вашего окружения? Вашего честолюбия? Светское общество вызывает у меня лишь отвращение и презрение. Брак в том значении, которое ему придает свет, противен моим принципам и чувству собственного достоинства; мысль о телесном союзе без союза душ мне отвратительна и невыносима. Зачем вы тратите время на попытки обрести любовь, которой не существует и которая никогда не будет существовать?

Я услышала глубокий и страстный голос князя Ивана:

– От одного пламени загорается другое, Зара! Солнечные лучи топят снег! Я убежден, что долгая и преданная любовь способна… нет, ДОЛЖНА увенчаться признанием. Если верить теориям вашего брата, любовь как чувство способна вызвать мощное притяжение. Или нет для меня надежды на то, что моя страсть – такая полнокровная, всеобъемлющая, истинная, Зара! – постепенно, если я проявлю терпение, станет притягивать вас, о звезда жизни моей, все ближе и ближе – и в конце концов я все же назову вас моей!

Я услышала тихий шелест шелкового платья Зары, она будто бы отошла от него подальше.

– Ваши слова, князь, свидетельствуют о вашем невежестве. Похоже, вы плохо усвоили уроки Казимира. Притяжение! Как можно притянуть то, что находится вне твоей сферы? С тем же успехом можно обращаться к лунам Юпитера и кольцам Сатурна! Законы притяжения и отталкивания регулируются силой куда превосходящей вашу, князь Иван, и вы не в состоянии изменить их даже на йоту – как вот дитя не в состоянии обратить вспять океанские волны.

Князь Иван заговорил снова – голос дрожал от сдерживаемого гнева.

– Говорите, что вам угодно, дивная Зара, но вам не переубедить меня, ибо это противно моему разуму. Я не мечтатель, не любитель строить воздушные замки; я не ловкий шарлатан вроде Казимира, который считает, что, если он в состоянии замагнитизировать пса, он может творить то же самое и с людьми, который дерзает рисковать здоровьем и даже рассудком собственной сестры, а также несчастной юной музыкантши, которую заточил в этом доме ради своих опасных и даже дьявольских экспериментов! О, я вижу, вы возмущены, но я говорю правду. Я человек простой, и если даже во мне и нет этих самых электрических личинок, про которых любит рассуждать Казимир, здравого смысла мне не занимать. Я хочу вас спасти, Зара. Вы постепенно становитесь жертвой гнусных фантазий, ваш разум, здоровый от природы, заселяют всякими сумасбродными представлениями про ангелов, демонов и прочий вздор; вы полностью доверяете брату, вы его боготворите – и это служит ему отличной рекламой. Позвольте сорвать с ваших глаз пелену доверчивости! Позвольте научить вас тому, как прекрасно жить, любить, смеяться, как и все, а электричество оставить телеграфным проводам и уличным фонарям!

Я вновь услышала шелковистый шелест платья Зары и, не сдержав волнения и любопытства, приподняла краешек портьеры – мне предстала вся комната. Князь стоял в неуверенной позе у окна, Зара – напротив; судя по всему, она отошла от него как можно дальше, сохраняя прямую горделивую осанку; глаза ее сияли ярче обычного, выделяясь на побледневшем лице.

– Я готова, князь, пропустить мимо ушей оскорбления в адрес моего брата, – произнесла она невозмутимо, – зная, в какую пучину слепоты и невежества ввергло вас своеволие. Мне вас жаль – и я вас презираю! Вы правы, вы простой человек – не более и не менее. Вы пользуетесь гостеприимством в этом доме, прикидываетесь другом хозяина, при этом ославляя его за глаза, и оскорбляете его сестру в ее личных покоях. Воистину, поступки, достойные мужчины и подобающие разумному существу, любящему жить, любить и смеяться по законам общества – подобающие марионетке, которую общество дергает за ниточки, а она пляшет или умирает ему на забаву. Я вам уже сказала, что между нами пропасть – сегодня вы ее только углубили, за что я вам признательна! Я не намерена вами повелевать, а потому не прошу вас уйти из моей комнаты, однако – простите великодушно – удалюсь отсюда сама.

Она пошла к входу в мастерскую, но князь оказался там первым и загородил собою дверь. Лицо его было мертвенно-бледным, в темных глазах мешались гнев и любовь.

– Нет, Зара! – воскликнул он громким шепотом. – Не думайте, что вам удастся от меня сбежать. Я исполнен безрассудной решимости! Вы будете моей, даже если мне придется за это умереть!

И он попытался заключить ее в объятия. Она увернулась и встала поодаль – губы дрожали, грудь вздымалась, пальцы рук тесно переплелись.

– Я вас предупреждаю! – возгласила она. – Предупреждаю именем сильнейшего к вам отвращения, именем силы, которая ведет мой дух в бой против вас! Не прикасайтесь ко мне! И если вам дорога жизнь, дайте пройти, удалитесь, пока не поздно!

Никогда еще не была она столь величественна и ужасна в своей красоте. Я смотрела на нее с порога со страхом и восхищением. Камень у нее на груди полыхал ярым алым светом, испуская тусклые лучи – он напоминал живую дышащую звезду. Князь Иван замер – его, безусловно, заворожила, как и меня, ее неземная прелесть. Лицо его побагровело, он тихо рассмеялся от восхищения. А потом стремительно шагнул вперед, раз, другой, стиснул ее в объятиях. Триумф его оказался недолговечным. Стоило ему с силой обхватить ее за талию, как рука его упала, бессильная и безвольная – стоило его страстным губам потянуться к ее губам, как он пошатнулся и без чувств осел на пол! Чары, превратившие меня в безмолвного зрителя, развеялись. Я в ужасе бросилась к ним с криком:

– Зара, Зара! Что ты наделала?

Зара обратила ко мне свой нежный взор – глаза были влажными, будто она только что плакала. С лица исчезли презрение и негодование, и она с жалостью взглянула на простертую фигуру своего воздыхателя.

– Он жив, – произнесла она негромко. – Пойду позову Казимира.

Я встала рядом с князем на колени, приподняла его руку. Она оказалась тяжелой и холодной. Губы посинели, а веки будто навсегда смежила гомеровская «кровавая смерть». Ни дыхания, ни пульса. Я испуганно подняла глаза на Зару. Она грустно улыбнулась.

– Он жив, – повторила она.

– Точно? – пробормотала я. – Но что с ним? Зара, я стояла у двери, я все видела и слышала.

– Я знаю, – мягко произнесла Зара, – и очень этому рада. Я и хотела, чтобы ты все видела и слышала.

– Как, по-твоему, это припадок? – снова спросила я, с горечью глядя в печальное лицо несчастного Ивана, на котором, как мне казалось, запечатлелась навек строгая и дивная улыбка, которая является, когда все скорби и страсти уже в прошлом. – Ах, Зара! Ты думаешь, он оправится?

Голос мой пресекли слезы – слезы сострадания и сожаления.

Зара подошла и поцеловала меня.

– Да, оправится, не беспокойся, дитя мое. Я вызвала потайным звонком Казимира, он сейчас придет. Князь пережил шок, но не смертельный, как видишь. У тебя в глазах сомнения – ты, душенька, боишься меня?

Я смотрела на нее в упор. Чистые детские глаза, искренняя улыбка, мягкое и возвышенное выражение лица – могут ли за этим стоять дурные мысли? Нет! Я не сомневалась в том, что душою Зара так же прекрасна, как и телом.

– Я тебя не боюсь, Зара, – произнесла я уверенно. – Для этого я слишком тебя люблю. Просто мне жаль несчастного князя, а еще я не понимаю…

– Ты не понимаешь, почему тот, кто преступил нерушимый закон, должен быть наказан? – невозмутимо откликнулась Зара. – Что ж, настанет время – поймешь. Ты узнаешь, что именно в этом и заключается причина всех физических и душевных страданий на свете.

Я не стала развивать эту тему и ждала молча; вот послышались, все приближаясь, твердые шаги Гелиобаса. Он вошел стремительно, взглянул на неподвижного князя, потом на меня и только потом – на сестру.

– Давно он в таком состоянии? – негромко спросил Гелиобас.

– Меньше пяти минут, – ответила Зара.

Прозорливый взгляд Гелиобаса смягчился жалостью и сочувствием.

– Безрассудный юноша! – произнес он негромко, нагнулся и опустил ладонь Ивану на грудь. – Просто образец отваги, направленной на дурные дела. Но ты была с ним слишком сурова, Зара!

Зара вздохнула.

– Он задел словом тебя, – пояснила она.

– Неудивительно, – с улыбкой ответил ее брат. – Для него это совершенно естественно. Или я не читаю его мысли? Или я не знаю, что он считает меня лицемером и ШАРЛАТАНОМ? Или я не пытался его умиротворить? Он не лучше и не хуже других представителей рода человеческого. В первый момент все великие открытия признают лживыми. Иван не виноват в том, что он такой же, как и все. Со временем поумнеет.

– Он пытался силой добиться желаемого, – вновь начала Зара, и щеки ее запылали от возмущения.

– Знаю, – ответил ее брат. – Я это предвидел, но был не в силах предотвратить. Он не прав – но сколь бесстрашен! Подобная отвага внушает определенное восхищение. Этот храбрец, знай он как, добрался бы и до звезд – физических сил ему бы хватило!

Я нетерпеливо оборвала Гелиобаса:

– Похоже, он прямо сейчас взбирается к звездам, – заметила я, – или скоро начнет, если смерть укажет туда дорогу.

Гелиобас бросил на меня полный расположения взгляд.

– А вы и сами осмелели, раз столь непочтительно говорите с собственным врачом! – заметил он. – Уверяю вас, смерть пока не способна ничего поделать с нашим другом. Зара, тебе лучше нас оставить на время. Негоже, если, очнувшись, Иван первым делом увидит твое лицо. А вы, – он кивнул в мою сторону – можете остаться.

Зара, проходя мимо, слегка пожала мне руку, скрылась в мастерской и захлопнула дверь, повернув ключ в замке. Я же следила за действиями Гелиобаса. Он нагнулся над распростертым князем Иваном, крепко сжал его безжизненные ладони, сосредоточил взгляд на бледном недвижном лице – в глазах Гелиобаса читались несокрушимое спокойствие и властный авторитет. Он не произнес ни слова, но хранил неподвижность, напоминая статую – даже и не дышал почти, не двигался ни один мускул. Прошло двадцать или тридцать секунд, и вот на лице, ранее мертвенно-бледном, появился легкий румянец, брови дрогнули, губы приоткрылись в тяжелом вдохе. Блеклые веки обрели естественный цвет, раскрылись, под ними стали видны глаза, устремленные в глаза Повелителя, призывавшего к повиновению. Тело молодого человека содрогнулось, пальцы, ранее неподвижные, крепко и судорожно ухватили ладони Гелиобаса и, пристально глядя в глаза, будто бы пронзавшие его до самых глубин, князь Иван восстал, подобно древнему Лазарю, и выпрямился во весь рост. Только тогда Гелиобас отвел взгляд, опустил руки и улыбнулся.

– Вам лучше, князь Иван? – поинтересовался он добродушно.

Князь озадаченно озирался. Он провел ладонью по лбу и ничего не ответил. Потом чуть повернулся и увидел меня в створе окна – туда меня отогнали страх и изумление перед невероятной силой Гелиобаса, явленной столь откровенно и неприкрыто.

– Скажите, мне сон приснился? – обратился ко мне князь Иван.

Мне нечего было ему ответить. Я была рада, что к нему вернулась жизнь, но страх меня не отпускал. Гелиобас мягко пододвинул к нему стул.

– Сядьте, Иван, – произнес он негромко.

Князь повиновался и уронил лицо в ладони, будто погрузившись в мучительные размышления. Я смотрела на него молча, в изумлении. Гелиобас больше не произнес ни слова, мы оба вглядывались в фигуру человека, полностью ушедшего в свои мысли. Прошло несколько минут. Тиканье часов в коридоре стало едва ли не навязчивым – оно звучало невыносимо громко в окутавшей нас тишине. Мне не терпелось прервать молчание, задать вопросы, высказать сочувствие, но я не решалась ни пошевелиться, ни разомкнуть губы. И тут князь встал, вел он себя сдержанно и с достоинством, к которым примешивалось смирение. Он подошел к Гелиобасу и протянул ему руку.

– Простите меня, Казимир! – произнес он безыскусно.

Гелиобас тут же пожал протянутую ему руку и посмотрел на молодого человека едва ли не с отеческой лаской.

– Ни слова более, Иван, – ответил он, и в его глубоком голосе отчетливее обычного звучали тепло и сердечность. – Невозможно усвоить урок, если он не преподан, а уроки бывают тяжкими и мучительными. Что бы вы обо мне ни думали, помните: я вас ни в чем не винил и не виню. Оскорбляться неверием – значит показывать, что ты и сам нетверд в вере, к которой склоняешь других.

– Я прошу лишь об одном, – продолжил князь едва слышно. – Не дайте мне впасть в новые заблуждения. Учите меня, наставляйте меня, Казимир, я стану прилежнейшим из ваших учеников. Что же до Зары…

Он умолк, не в состоянии продолжать.

– Пойдемте. – Казимир взял его за локоть. – Бокал доброго вина вас приободрит. А с Зарой вам пока лучше не встречаться. Я сам вами займусь. Вы же, мадемуазель, – он повернулся ко мне, – будьте любезны, передайте Заре, что князь оправился и просит от души пожелать ей спокойной ночи. Хватит этих слов? – спросил он, улыбнувшись, у Ивана.

Князь бросил на меня тоскливый взгляд – я подошла попрощаться.

– Вы ее сможете обнять без страха, – произнес он с расстановкой. – Из ее глаз на вас прольется солнечный свет, а не сверкнет молния. Губы ее сольются с вашими, прикосновение будет теплым, а не холодным, как наточенная сталь. Да, пожелайте ей от меня спокойной ночи, скажите, что грешник целует подол ее платья и молит о прощении. Скажите, что я все понимаю; скажите, что я видел ее возлюбленного!

С этими словами – он произнес их отчетливо и веско – князь отвернулся. Гелиобас все придерживал его за локоть, как друг и почти как опекун. На мои глаза навернулись слезы. Я ответила негромко:

– Спокойной ночи, князь Иван!

Он слабо улыбнулся в ответ:

– Спокойной ночи, мадемуазель!

Гелиобас тоже оглянулся, ободряюще кивнул мне, вложив в кивок сразу несколько смыслов, например: «Не волнуйтесь», «Он скоро окончательно поправится» и «Верьте в лучшее». Я проследила, как две фигуры скрываются в дверном проеме, а потом, ощутив прилив бодрости, постучала в дверь мастерской. Зара тут же открыла, вышла наружу. Я в точности передала ей слова князя. Она выслушала и глубоко вздохнула.

– Тебе его жаль, Зара? – спросила я.

– Да, – ответила она. – Жаль настолько, насколько я вообще в состоянии кого-то жалеть. Но жалеть СИЛЬНО я не умею, как бы прискорбно это ни звучало.

Меня удивило ее признание.

– Но почему, Зара? – спросила я. – Мне казалось, ты способна к состраданию.

– Да, я умею сострадать, но только тем, кто не ведает причины своих терзаний: умирающей птичке, не понимающей, почему она умирает, увядающей розе, не постигающей причин увядания; что же до человеческих существ, осознанно закрывающих глаза на зов собственных инстинктов и делающих то, чего они делать не должны, хотя их об этом предупреждали, – нет, им я не могу сострадать. Ну а тем, кому ведомы причины и конечный смысл бытия, сострадать не приходится, они вполне счастливы, ибо знают: все, что с ними происходит, служит их совершенствованию и оправданию.

– Скажи, Зара, – продолжила я, поколебавшись немного, – а что князь Иван имел в виду, когда заявил, что видел твоего возлюбленного?

– Именно это, полагаю, – с неожиданной холодностью ответила Зара. – Прости, ты, кажется, говорила, что нелюбопытна.

Меня тон ее голоса задел за живое, но я крепко обняла ее, улыбнулась, глядя глаза в глаза.

– Уж на МЕНЯ-ТО не надо сердиться, Зара. Я не позволю обращаться с собою так, как с несчастным Иваном. Я теперь знаю, кто ты такая и как опасно тобой восхищаться, тем не менее я тобой восхищаюсь и очень тебя люблю. Пусть даже ты и вышибешь из меня дух столь же бесцеремонно, как и из князя, – ты, прекрасный осколок молнии!

Зара попыталась выскользнуть из моих объятий, но я держала ее крепко. Услышав последний эпитет, которым я ее наделила, она внезапно побледнела, глаза же заискрились подобно самоцветам у нее на груди.

– Что ты выяснила? – пробормотала она. – Что тебе известно?

– Я не стану утверждать, что мне что-то «известно», – продолжала я бесстрастно, не выпуская ее из рук, – но у меня есть догадка, и она, полагаю, близка к правде. Ты была вверена попечению брата с самого раннего детства, и он неким лишь одному ему известным методом зарядил тебя электричеством. Да, Зара (она вздрогнула и попыталась ослабить мое объятие), именно поэтому ты сохраняешь свежий и цветущий вид шестнадцатилетней девушки, хотя женщины твоего возраста обычно начинают увядать, у них появляются морщины. Именно поэтому ты способна нанести смертоносный удар тем, кто тебе не нравится, – например, князю Ивану. Именно поэтому ты столь притягательна для тех, к кому испытываешь хоть какое-то сострадание, – например, для меня; но тебе не удастся, Зара, несмотря на всю твою электрическую силу, разжать мои руки, потому что я не вызываю у тебя отталкивания, которое тебе для этого необходимо. Что, мне гадать дальше?

Зара чуть заметно кивнула, выражение ее лица смягчилось, в уголках губ появились ямочки от улыбки.

– Твой возлюбленный, – продолжила я с расстановкой, – обитает в некой иной сфере, возможно, он – плод твоего воображения, возможно (не хочу впадать в скепсис) – прекрасный и всемогущий ангельский дух. Это я с тобой обсуждать не стану. Но мне кажется, что, когда князь Иван упал без чувств, он увидел – хотя, может, ему это показалось – некое безымянное создание. Ну как, – добавила я, разжимая руки, – мои догадки верны?

Вид у Зары был задумчивый.

– Не знаю, почему ты вообразила себе… – начала она.

– Не надо! – остановила я ее. – Это не вопрос воображения. Я использовала логику. Вот книга – я ее нашла в библиотеке – про электрические органы, которые были обнаружены у некоторых рыб. Послушай: «Их нервная система по устройству подобна гальванической батарее. Они вырабатывают электричество и способны производить электрические разряды».

– И что? – сказала Зара.

– Ты говоришь «и что» так, будто сама не знаешь! – воскликнула я полусердито-полушутливо. – Уж поверь, эти рыбы очень многое для меня прояснили. Видимо, твой брат обнаружил зародыш или зачаток этих самых электрических органов в человеческом теле; он развил их у тебя и у себя, довел их до высокой степени совершенства. Развил он их и у Рафаэлло Челлини, а теперь делает то же самое и со мной – и я от души надеюсь, что преуспеет. Мне кажется, это изумительная теория!

Зара посмотрела на меня серьезным взглядом, и мне показалось, что огромные глаза потемнели от напряжения мысли.

– Предположим, что ты все сообразила верно, – произнесла она, – а я не стану отрицать, что ты сильно продвинулась к постижению сути… и тебе не страшно? Ты не видишь опасности в том, что Казимир проник в подобную тайну, что он способен пестовать и направлять столь смертоносную силу – электричество в человеческом теле?

– Оно не только смертоносно, но и жизнетворно, – ответила я. – Яды часто используют как лекарства. Ты заставила князя упасть бездыханным к своим ногам, но брат твой его воскресил. И то и другое было сделано с помощью электричества. Я теперь все поняла: не вижу ни сложностей, не загадок. И сколь же это великое открытие!

Зара улыбнулась.

– Какая ты энтузиастка! – воскликнула она. – Вот только это далеко не новое открытие. О нем знали древние халдеи. Знали Моисей и его последователи, с ним прекрасно управлялись Христос и Его ученики. Может, для современной цивилизации это и новость, потому что так называемый прогресс склонен предавать забвению прошлое. У древних дикарей было очень острое обоняние – острее, чем у любого животного, – и они могли идти по следу, ориентируясь на запах в воздухе. Они могли держать уши по ветру и улавливать, точно и безошибочно, далекий звук, а потом определять, что это такое. Цивилизованные люди разучились это делать – их чутье и слух лишены былой остроты. Аналогичным образом они разучились пользоваться электрическими органами, которыми, безусловно, обладают, пусть развиты они у каждого по-своему. Как мышцы руки можно натренировать, так можно усилить и укрепить, упражняясь, изумительный внутренний электрический аппарат. Мир ведал об этом в своей юности, а к старости позабыл, как вот старик забывает или высмеивает забавы и игры своего детства. Но довольно на сегодня разговоров. Если ты думаешь, что составила обо мне верное представление…

– В этом я уверена! – воскликнула я победоносно.

Зара раскрыла мне объятия.

– И ты уверена, что любишь меня? – спросила она.

Я прильнула к ней, поцеловала.

– Ну конечно! – ответила я. – Зара, я тебя люблю и ценю сильнее, чем всех, кого знаю или узнаю позже. И ты меня любишь, я в этом не сомневаюсь!

– Как тебя не любить! – ответила она. – Ведь ты же одна из нас! Спокойной ночи, моя душа! Сладких снов!

– Спокойной ночи! – откликнулась я. – И помни: князь Иван просил у тебя прощения.

– Помню, – произнесла она негромко. – Я его уже простила и буду за него молиться.

Мы распрощались до утра – жалость и кротость озарили ее дивные черты. Так ангел смотрит на раскаявшегося грешника, молящего Небеса о прощении.

В тот вечер я долго лежала без сна, пытаясь отследить ход мыслей, который обозначила в разговоре с Зарой. Если предположить, что в нашем теле действительно существует электричество – а этого не станет отрицать ни один мыслящий человек, – значит, через опыты Гелиобаса можно достичь чего угодно. Можно даже объяснить сверхъестественные явления, если во вселенной и правда существует что-то сверхъестественное; а ведь только ханжи и невежды откажутся рассматривать такую возможность. Люди когда-то смеялись над безумной идеей, что можно за один миг передать сообщение с одного берега Атлантики на другой с помощью кабеля, проложенного по дну моря, а теперь это всем известный факт, мир к нему привык и перестал видеть в этом чудо. Если в человеке действительно существует электричество, почему невозможно установить, с помощью некоего духовного атлантического кабеля, связь между смертными и обитателями иных сфер, иных солнечных систем? Чем больше я об этом размышляла, тем сильнее запутывалась в дерзких домыслах касательно иного мира, в который мне скоро предстояло вознестись. А потом, уже в полудреме, я вроде как увидела бесконечную мерцающую световую цепь, состоявшую из сопряженных звеньев, которая простиралась в космос и связывала солнце, луну и звезды пламенной лентой, точно букет. После долгих настойчивых и смиренных поисков я обнаружила, что сама являюсь мельчайшим звеном этой великой цепи. Не знаю, что у меня вызвало это открытие, страх или восторг – сон положил конец моим дремотным измышлениям и опустил занавес тьмы над моими грезами наяву.