Руки уже не дрожали, зато сильный тремор начался где-то в районе груди. Фефа сказала бы, что у нее внутри «все телепается». Так часто бывало, когда Анна чувствовала: разгадка близко, только руку протянуть.

«Яичница» от Фаберже многое объяснила. Теперь важно не тормозить, как в прямом, так и в переносном смысле.

Необходимо немедленно ехать на «Красный путиловец». Только там она получит ответы на все вопросы.

Примчавшись в отдел, она сразу кинулась к Локтеву, но тот еще не вернулся с совещания. Сунуться через голову непосредственного начальника выше? К кому?

Тут ведь милиция третьим пристяжным идет. Уголовное преступление – только часть большой игры, а это уже другая епархия. Тут надо в ОГПУ и, судя по важности, к самому Медведю, но это чревато неприятностями, причем с обеих сторон. Локтев подобного самовольства не простит, а высокий начальник – полномочный представитель ОГПУ СССР по Ленинградской области, шутка ли – запросто голову с плеч может снести.

Филипп Демьянович слывет за человека жесткого, если не сказать жестокого. Она еще не забыла, что именно с его именем связан красный террор в Петрограде в девятнадцатом году. Число расстрелянных тогда жителей города не поддавалось исчислению. За его дальнейшей судьбой Анна не следила. В Ленинград Медведь вернулся лишь в прошлом году, до этого работал на Дальнем Востоке, но и оттуда за ним, по слухам, тянулся кровавый след. Впрочем, работать Медведь умел. На новом месте сразу принялся зачищать от криминальных элементов знаменитую Лиговку, а это сразу повысило его авторитет. Кроме того, говорили, что несмотря на методы работы, Филипп Демьянович был жизнелюбом и обаятельным человеком, любил устраивать приемы на революционные праздники и даже приглашал на них популярного артиста и члена Ленинградского Совета депутатов трудящихся Леонида Утесова с его «Теа-джазом». Пусть, мол, ребята-чекисты отдохнут под веселую музыку!

Анна видела Медведя всего два раза, да и то издалека, на совещаниях. Мнения составить так и не успела. Может, не захотела. Вдруг оно будет отрицательным, а к начальству лучше не относиться никак, чем плохо. Делу мешает.

Стоя в раздумье у кабинета Локтева, Анна не заметила вошедшего Березина. Очнулась, когда он схватил ее за плечо.

– Здорово, Чебнева. Что стоишь, качаясь, тонкая рябина? Своего дуба ждешь?

Оценив подтекст сказанного, Анна стрельнула глазами по сторонам: не слышал ли кто недвусмысленный намек.

– Посоветоваться надо, – ухватилась за возможность Анна.

– Посоветоваться? Ну, пойдем тогда к тебе. Чаю дашь? Не поверишь, с утра не жравши.

– У нас не только чай, у нас и конфетки имеются. Шоколадные. Московские.

– Богато живешь, Чебнева. Неужто ухажера завела в мое отсутствие?

Анна скорчила рожицу, которая могла означать что угодно: и да, и нет.

Слава богу, что в коридоре никого. А то решат, что Березин на Локтева намекает, будут коситься.

За чаем с «Мишкой косолапым» она поведала Березину обо всем, что выяснила.

Березин, сначала с удовольствием уплетавший одну за другой конфеты и даже забывавший запивать их чаем, по мере ее рассказа становился все серьезнее и посуровел окончательно, когда услышал о коленкоровой тетради.

– Кому докладывала?

– Локтеву. Обещал сделать запрос на завод.

– Сделал?

– Пока не знаю.

– Значит, не сделал. Ясно. Об остальном знает?

– Сегодня только связала воедино. Да и то не все. Тетрадь, если честно, самое слабое место.

– Допускаю, но лучше перебдеть. Надо идти прямо к Медведю. Локтеву доложишь после.

– Не мало ли фактов для Медведя?

– Мало, разумеется, но тут как бы хуже не вышло.

Анна кивнула. Конечно, она все понимала.

– Я кое-что выяснила про этого Путятина. Отец этого то ли князя, то ли нет умер еще до Первой мировой в Крыму в чине генерала от инфантерии в отставке. Герой Русско-турецкой войны. Сын его после двадцать первого года перебрался в Петроград.

– От греха подальше, как говорится, – усмехнулся Березин.

– Фактов его участия в белом движении не установлено.

– Это ни о чем не говорит. Все бывшие бежали через Крым, потом лавочку прикрыли и тех, кто убраться не успел, стали сажать. Многих к стенке поставили. Чистых не было. Твой Путятин боялся, что рано или поздно доберутся и до него.

– Наверное, так и есть. Насколько я в курсе, князья Путятины все по военной стезе шли. Николай Львович офицером стать не захотел. Пошел в инженеры. Но косточка военная у него, как видно, была: на «Красном путиловце» стал быстро продвигаться. По организационной линии. Сперва назначили начальником отдела инвентаризации, потом возглавил профсоюзный комитет служащих, а недавно перешел в конструкторское бюро.

– Чего конструировал?

– Комбайны и трактора, наверное.

– А ты в курсе, что до революции Путиловский завод выпускал артиллерийские орудия?

– В курсе. А еще – минные крейсера и эскадренные миноносцы. Но это давно было. Теперь у них другой ассортимент. В газетах писали: с этого года начнут выпускать паровые турбины.

– Не все ты знаешь, товарищ Чебнева.

– Пушки опять принялись делать?

– Не только пушки. Именно сейчас на заводе идет создание танкового конструкторского бюро. А КБ – это, значит, готовится серийное производство.

– Путятин мог быть в курсе намерений?

– Намерения намерениями. Тут другое важно. Он мог быть одним из тех, кого планировалось привлечь к работе. А раз так, был допущен к старым и новым разработкам. И, более того – имел доступ к секретным документам. КБ не на пустом месте создается. Кое-что в стадии разработки, и, я уверен, есть готовые малые партии. А теперь сложи два и два.

– Если у него в той тетради было что-то действительно ценное и секретное, он мог решиться вывезти чертежи за границу и продать.

– Думаю, что именно так он и сделал, – задумчиво произнес Березин.

И, решившись, встал.

– Пошли.

– Доказательств у нас…

– Плевать.

Делать нечего, пришлось идти, хотя пока они с Березиным шагали по коридорам в сторону приемной самого главного чекиста, Анну не покидало предчувствие, что делают они это зря.

Но на этот раз интуиция ее подвела. Медведь, едва дослушав доклад, взял трубку телефона и приказал немедленно вызвать директора «Красного путиловца» Отса и главного инженера Тер-Асатурова. При этом было заметно, что начальник ОГПУ нервничает, видя в ситуации нечто большее, чем казалось Анне, да и Березину тоже.

Их Филипп Демьянович не отпустил, а оставил ждать приезда путиловцев за дверью.

Анне очень хотелось поговорить с Березиным, но на скрипучем кожаном диване в приемной приходилось сидеть молча, слушая стрекот машинки секретаря – очень строгого человека в форме.

Наконец мимо торопливо прошли двое мужчин, а следом секретарю позвонили, и он позвал в кабинет Березина.

Анна осталась сидеть, ощущая, что внутренний тремор, начавшийся утром, не утих, а, наоборот, стал сильнее.

«Как видно, все худшее впереди», – подумала она, решив настраиваться на предстоящую работу.

И тут не к месту вдруг вспомнилось, как, гуляя с Машей в Летнем саду, она увидела Каму. Это было неожиданно, и она еле сдержалась, чтобы не зареветь у всех на глазах. Егер выглядел настоящим заграничным дельцом. Удивительно, что Маша, не видевшая отца год, сразу его узнала, не испугалась и позвала есть Фефин пирог. Они пошли по дорожке вместе, Маша держала отца за руку, и Анна тогда подумала, что так, должно быть, выглядит счастье.

– Товарищ, вы можете быть свободны, – услышала она ровный голос секретаря и не сразу сообразила, что обращаются к ней.

– Что?

Секретарь повесил трубку и повторил терпеливо:

– Можете идти. Вам сообщат.

«О чем?», – хотела спросить Анна, но вместо этого поднялась и, попрощавшись, вышла.

«Мавр сделал свое дело, мавр может уходить», – вспомнилось ей из Шекспира.

Скорей всего, теперь делом займутся на другом уровне. Ну что ж. Спорить она не станет.

Сегодня последний день самого любимого месяца – июля. К тому же суббота, почти выходной. А что, если удрать из отдела пораньше и отправиться с Машей на берег Финского? Разжечь костер и посидеть под шум волн.

Пока она мечтала, в кабинете Медведя разговаривали двое – он и Березин.

– Молодец, товарищ Березин. Правильно мыслишь.

– Тут заслуга Чебневой. Она девка толковая. Может пригодиться в случае чего.

– В случае чего?

– По покойному мужу она Симон. Пять лет назад бандиты похитили ее дочь. Она искала девочку в самом Париже.

– Нашла?

– Нашла, да еще и украденные алмазы на два миллиона стране вернула.

– Ну, похвалим ее за это.

– Уже похвалили, дело в другом. Она языками владеет. Французским в совершенстве, немецким довольно бегло.

– Из образованных, значит?

– Гимназию окончила. Ее отец в сыскной полиции служил, она ему помогала.

– Еду в узелке носила, что ли?

– У нее талант сыщицкий. В шестнадцать лет первое дело раскрыла. Убийцу нашла.

– Это ты к чему ведешь?

– К тому, что если Путятина придется по заграницам ловить…

– Да понял я. Не каркай раньше времени. Сейчас не об этом думать надо, а о том, что докладывать в Москву. Там еще неизвестно, как воспримут. Если в самом деле Путятин уже за кордоном, задницу припечет всем. Мне первому.

– Вариантов нет, товарищ Медведь.

– Сам знаю. Только не люблю я этого Мессинга. Наслышан о его работе, когда он на моем месте был. Всегда норовил свою голову из-под топора убрать, а чужую подставить. Как бы в этот раз той головой моя не оказалась. Да не смотри ты так! Это я так, для себя говорю! Как только путиловцы подтвердят, что в тетради Путятина могли быть секретные разработки, сразу позвоню наверх. Все, иди. Если понадобишься, вызову.

Березин был уже в дверях, когда Медведь окликнул:

– И насчет своей девки толковой я усек. Буду иметь в виду. Мы это дело начали, нам и заканчивать. А то набегут специалисты московские, а потом и медальку себе на грудь повесят. Все мы! Все мы! А нам – шиш да маленько! Умойтесь, дескать!

И, остыв, добавил:

– А дело это пахнет плохо. Шпионажем пахнет.

Погулять с Машей Анна не успела. Вызвали на очередное убийство, и домой она вернулась за полночь, когда ребенок уже спал.

Анна уснуть не могла. Странный внутренний тремор появился снова, и, сидя за столом в кухне за стаканом остывшего чая, она пыталась разгадать, что он сулит.