Рудницкий все еще жил на своей старой даче, хотя, как утверждал он сам, жил «условно». Несколько раз его «уплотняли», в конце концов оставив бедняге летнюю кухню, с убогостью которой Рудницкого примиряло лишь наличие примыкавшей к ней террасы. «Посиживание» в кресле – еще одно авторское словечко – и созерцание природы уже давно являлось единственной радостью бывшего сыщика. Он опасался, что рано или поздно пассивная самоуглубленность и мысль о том, что жизнь уже в прошлом, превратят его в брюзгу, однако за все прошедшие годы этого так и не случилось. По крайней мере, Анне общение с ним доставляло только удовольствие и никогда – разочарование.

Она так привыкла прибегать к Рудницкому за советом, что он однажды даже пошутил насчет процентов с прибыли, под которой подразумевалась польза, приносимая государству уголовным розыском. Иной раз они вдвоем в шутку пытались перевести эту прибыль в денежный эквивалент, и по их расчетам выходило, что после того, как с игрового поля удаляли очередного преступника, государство обогащалось на немалую сумму.

– Посуди сама, – рассуждал Рудницкий, с удовольствием попивая плохонький кофе, – преступники наносят ущерб, и он всегда имеет финансовую составляющую. Убили хорошего специалиста – страна недополучила продукт, женщину – сократился прирост населения, а это опять же финансовая убыль.

– Предлагаете требовать с государства проценты? – смеясь, спрашивала Анна. – А как же зарплата, премии?

– Они не конгруэнтны вложенным усилиям, – отвечал Рудницкий.

– Но это палка о двух концах. А если преступник не пойман? Как бы не пришлось доплачивать тому же государству за урон. Баш на баш, выходит.

– Мне кажется, власть считает, что мы все ей обязаны пожизненно. Скажу больше: саму возможность существования мы с некоторых пор должны считать подарком от государства. К барского плеча, так сказать. А подарки приходится отрабатывать.

– Какой же это подарок, если отрабатывать?

– Самый дорогой, Анна Афанасьевна. Самый дорогой.

Нынче Рудницкий встретил ее, сидя на кровати, и Анна сразу заметила: старику нездоровится.

Спрашивать и хлопотать было бесполезно – только рассердишь, – поэтому веселым голосом она объявила, что Фефа велела кланяться и передала кусок пирога с ревенем.

– Знаменитейшее блюдо этот Фефин пирог! – встрепенулся Рудницкий и посетовал: – Жаль, не припас хорошего чаю.

– Зато я припасла!

Анна достала из сумки коробочку с надписью «Букет Грузии» и потрясла ею в воздухе.

– Ого! Да у нас пир! Интересно, с какого горя?

– Ну, почему сразу с горя! – притворно возмутилась Анна, удивляясь его догадливости.

– Не надо делать большие глаза, сударыня. Я знаю вас с отрочества и давно научился читать по вашему милому личику. Да, и кстати: у меня есть сухари с местного хлебозавода. Прочнее гранита, но можно размочить в чае.

Весело болтая о том о сем, они заварили чай и уселись на веранде.

– Ну, рассказывайте, Анна Афанасьевна. Жду с превеликим нетерпением.

Анна рассказала о пожаре в квартире Путятиных и о своих подозрениях.

Рудницкий слушал, не перебивая. Потом они оба долго молчали.

– А знаете ли вы, любезная Анна Афанасьевна, что Путятины – княжеский род из числа Рюриковичей? – опуская в чашку с чаем сухарь, неожиданно произнес Аркадий Нестерович. – Нет? Путятины ведут род от князя Семена Дмитриевича Друцкого, но фамилию получили от его сына Ивана, знаменитого воеводы, прозванного Путятой.

– Это имеет значение?

– Возможно.

– Если так, то только со знаком минус. От князей и прочих благородных господ сейчас шарахаются.

– Власть занимается ими всерьез. Знаю. Все так. Но именно поэтому есть немало желающих им помочь.

– Помочь выжить?

– Я бы сказал, объехать советскую власть на кривой козе. Обмануть. Да-да! А насчет выживания, то не кажется ли вам, что они и сами прекрасно с этим справляются. Не все, конечно. Государю не удалось. Прискорбно, да. Но тут речь шла о чести императорской семьи. Не мог же он на манер Сашки Керенского драпать от новой власти в женском платье. А тем, что поплоше, удалось мимикрировать, не находите? Взять вашего Путятина. Отлично справился с кривой козой. И таких путятиных немало. Вот давеча слышал от Спиридоновны – это соседка моя – преинтереснейшую историю. На базаре видела она недавно торгующего мочалками старика. Матерился как извозчик и сплевывал так заправски, что засмотреться можно. Так Спиридоновна признала в нем князя Телешова, у которого в детстве мыла полы на черной лестнице.

– Уверены, что этот Путятин тоже из князей?

– Были Путятины большие, были и малые. За пять столетий род разветвился. Но вот в чем дело. Настоящий он князь или таковым представляется, для нас с вами неважно, но для кого-то сыграло решающую роль.

– Что вы имеете в виду?

– Вы ведь сразу подумали о том, что Путятин наверняка собрался уехать из страны. Возможно, уже уехал. Нынче это не так просто, мягко говоря. Ему помогли, и помогли серьезно.

– То есть этот помощник работает во власти?

– Да кто ж его знает. Но есть еще одна мыслишка.

Аркадий Нестерович достал из чашки позабытый сухарь. Тот тут же шлепнулся обратно. Брызги полетели Рудницкому на рубашку.

– Едрена вошь! – выругался он.

От неожиданности Анна подавилась чаем и расхохоталась.

– Не ожидала от вас, Аркадий Нестерович! Вы прямо как революционный матрос ругаетесь!

Вопреки ее ожиданию, что Рудницкий начнет извиняться, он самодовольно ухмыльнулся.

– Я еще не так умею! А что делать? С пролетариями жить – по-пролетарски выть!

В ответ Анна только потрясла головой.

– Так что за мыслишка?

– А мыслишка такая, – продолжал Рудницкий, выливая остатки кашицы из чая и сухаря в ведро под умывальником. – Впрочем, может быть, ерунда. У императора Александра Третьего был младший брат Павел, а у него – дочь Мария. Так вот эта княжна Мария Павловна вторым браком была замужем за Сергеем Путятиным, сыном дворцового коменданта в Царском Селе.

Анна насторожилась.

– И где они сейчас? Живы?

– Знаю, что бежали через Киев в Румынию. Где-нибудь на берегах Темзы или Гудзона осели. Говорю же, что они умеют выживать. Особенно женщины. Они легче приспосабливаются к обстоятельствам.

Анна задумчиво мешала ложечкой в чашке, забыв, что сахару в ней нет. Рудницкий пододвинул к ней поближе тарелку с пирогом и со скрытой жалостью оглядел ее бледное лицо.

– Вы намекаете, Аркадий Нестерович, что наш Путятин мог отправиться к родственнику? – подняла она глаза.

Рудницкий кивнул.

– И наверняка направился не с пустыми руками.

В который раз Анна удивилась острому уму старика и его поразительной интуиции.

– У нас с Ваней Лазутой есть подозрение, что из тайника в квартире пропала коленкоровая тетрадь, причем еще до пожара. Версия зыбкая, к тому же проверить ее пока не удалось. Когда еще начальство добьется, чтобы нас пустили на завод.

– Ох уж эта бюрократия.

– Мне тревожно, если честно. Если в тетради что-то важное, секретное, угрожающее государственной безопасности…

– Я слышал, что в Москве в ОГПУ усиливается влияние контрразведки.

– Вышло постановление. Расширяют и углубляют. Подождите. Вы о чем?

– О шпионаже, дорогая Анна Афанасьевна.

– Думаете, все настолько серьезно? Но это только предположение насчет тетради.

– Дыма без огня не бывает. И потом, вашим предположениям я верю как доказанному факту.

– Вы торопитесь.

– Напротив, я уверен, что мы уже опоздали.

– Перехватить Путятина до перехода границы?

– Именно.

Рудницкий взглянул на свой старый сад и вдруг печально произнес:

– Как неожиданно подкрался август.

– Аркадий Нестерович.

Анна положила ладонь на его руку.

– Нет, нет, милая моя, даже не начинайте меня жалеть! – немедленно отстранился Рудницкий. – А что касается моих слов, то ищите доказательства. Уверен: вы найдете.

– Вашими бы устами мед пить, – вздохнула Анна.

Через полчаса, тепло попрощавшись, Анна отправилась в обратный путь, пообещав в следующий раз прийти с гостинцем.

Она уже протянула руку к калитке, но тут ее резко толкнули снаружи. Отступив, Анна пропустила очень худого мужчину в помятом пиджаке.

Заметив ее, человек буркнул что-то нечленораздельное и, бросив мутный взгляд из-под низко надвинутой кепки, пошатываясь, скрылся за поворотом дорожки.

«Уставший от классовой борьбы пролетарий», – сказал бы Рудницкий, хмыкнула Анна и заторопилась к остановке трамвая.