– Ведь ты, Лазута, не из принципа фрондерствуешь, а из-за спеси своей сыщицкой! Вот, мол, поглядите, какой я весь из себя! А я вот что тебе скажу: ты гонор свой спрячь! Спрячь! Советую не как начальник, а как товарищ по работе! Скоро твоя вольница все равно закончится, скоро нас всех в форму переоденут! Хошь не хошь, полезай в гимнастерку и не каркай! Ты ж советский милиционер! Так зачем ты народ в заблуждение вводишь!

Локтев разорялся еще добрых полчаса. Вспомнил и про шляпу из фетра, и про ботинки щегольские на шнуровке, но особенно долго разорялся по поводу одеколона.

– Не понимаю, как тебе не стыдно! Ты ж как проститутка дешевыми духами воняешь!

В этом месте Лазута чуть было не вспылил. Дешевым парфюмом он не пах никогда! Да и не он один пользовался одеколоном! Половина отдела «Шипром» после бритья мажется, и ничего!

Только и разница, что он пахнуть «Шипром» не хотел!

Несколько месяцев назад ему удалось заполучить настоящий парфюм от известной до революции фирмы «А. Ролле и Ко». Самой фирмы, разумеется, теперь не существовало, но из-под полы бывшие сотрудники продавали эссенции и эфирные масла на развес, то есть в аптечных пузырьках. Стоило это немалых денег, но Лазута, как истинный ценитель, приобрел сразу пол-литра душистой радости и с тех пор пользовался ею, не скупясь.

Дешевым! Поди купи такой! Пуп надорвешь!

Поскрипев зубами, Лазута смолчал и стоически дослушал начальника до конца, сделав при этом подобающее случаю выражение физиономии: виноватое и покорное.

Локтев, вызвавший его нарочно с самого утра, пока подчиненный не ускакал по делам, наконец выдохся и, еще раз напомнив про честь милиционера, отпустил нарушителя на покаяние.

Лазута выскочил за дверь и вздохнул с облегчением.

Получать кренделей от начальства он, конечно, не любил, но и отказываться от своих убеждений не собирался. А его принципиальная позиция заключалась в том, что при такой работе надевать форму – все равно что поставить крест на расследовании с самого начала.

Да народ за версту его начнет обходить! Это только начальство думает, что, завидев милиционера, свидетели к нему, как мухи на мед, слетаться станут! Не станут! Разбегутся в разные стороны, и ищи-свищи их потом!

Анюта тоже форму не надевала и в этом вопросе была с ним полностью солидарна. Сыщик, он вообще незаметен в толпе должен быть! Как привидение! Будто нет его вовсе!

Давно – он еще тогда мальчонкой на побегушках в уголовке начинал – у одного буржуя на квартире при обыске попалась ему на глаза книга. Называлась она «Человек-невидимка». Написал англичанин с трудным именем Герберт Уэллс. Книгу он тогда взял себе и прочел от корки до корки. Конечно, то была фантастика, но сама идея запала в душу.

Вот бы такую способность милиционерам! Даже шапку-невидимку из детских сказок надевать не надо! Намазался чем-то вроде вазелина, и все – на целый день пропал!

В сказки он давно не верит, но идею не забыл. Отсутствие формы хотя бы частично помогало стать незаметным. И одеколон, кстати, тоже, хотя тут они с Анютой расходились во мнениях. Чебнева уверяла, что парфюмерия привлекает к нему излишнее внимание, и никак не хотела понять, что в этом как раз все дело! Люди чувствуют запах, он отвлекает, и их легко поймать хитро заданным вопросом.

Рассуждая таким манером, Лазута забрался за стол, открыл папку с материалами по делу Путятина, но быстро переключиться на работу никак не получалось.

– Дешевыми духами, залезай в гимнастерку и не каркай, честь милиционера, – бурчал он, листая страницы.

Он злился еще целых три минуты, а потом наконец успокоился и заставил себя углубиться в документы.

В этом деле все казалось понятным. Всем, кроме него. Что-то не складывалось, не соединялось в целую картинку.

С момента отъезда Анюты в Сибирь – и какого черта ее туда послали? – они с ребятами проделали немало работы по поиску концов истории с секретными разработками и в конце концов убедились, что тут действовал одиночка, то есть именно Николай Львович Путятин, бывший князь и талантливый, как оказалось, инженер. Конструкторское бюро пока не открыли, решение еще обсуждалось наверху, поэтому людей не собрали, никаких задач перед ними не ставили, и, следовательно, никаких разработок не велось. Все. Точка.

Были допрошены руководители завода, все, кто имел отношение к деятельности Путятина и общался с ним по различным поводам. И по всему выходило, что от Путятина ни к кому не тянулось ни единой ниточки. Действовал на свой страх и риск, получается. Сам разработал, сам придумал, как вывезти, сам все провернул. Все сам, все один. Просто вундеркинд какой-то! И швец, и жнец, и на дуде игрец. Получается, этот князь талантливый изобретатель и хладнокровный убийца в одном лице. А с виду лицо как лицо. Умное лицо, можно даже сказать, благородное. Какие обычно у князей бывают. Стало быть, права советская власть: волки они в овечьей шкуре и ничего более.

Все на том и сошлись. Все, кроме него. Была бы Анюта, тоже не поверила бы. Сказала бы, что мелковат князек для такой смелой задумки, к тому же проведенной с блеском. Ведь если бы дотошная Чебнева не заметила, что кольцо у трупа не на том пальце, Путятина похоронили бы и дело ушло в архив.

И какого черта ее отправили в этот Иркутск?

Он сто раз перечитал показания родственников и коллег. Все в один голос твердили, что Путятин был человеком сложным, склонным к пессимизму, перепадам настроения и все время ожидал ареста. В страхе, стало быть, жил. Примерно то же утверждали соседи по дому. А управдом Кемарьков указал, что Путятин даже к обычным бытовым делам был не приучен, всем заправляла его жена.

И вот этот вымученный дворянчик, князек недобитый, хладнокровно сжигает в своей квартире человека и успешно исчезает сам.

Как это у него получилось?

Но это лишь один вопрос, на который он пока не нашел ответа.

Второй сложнее. Мог ли Путятин в одиночку, без чьей-либо помощи разработать прототип нового оружия? Тут работы на целый завод, не то что на КБ. А если одному – пусть даже архиталантливому спецу – подобная задача не по силам, то, стало быть, часть разработок Путятин попросту украл.

Ни один из конструкторов, с кем работал Путятин, кражу не подтвердил, отрицает и руководство «Красного путиловца».

Ну, предположим, все они врут. Это понятно. Признание факта равносильно самоубийству. Но уголовный розыск ничего на веру не принимает, а все досконально проверяет. И такую проверку провели специалисты из Москвы. Сразу десять человек примчалось. Что обнаружили?

Да то и обнаружили, что все разработки, которые ведутся или велись на заводе, хранятся под грифом «строго секретно», и никто из инженеров доступа к ним не имеет. А уж тем более бывшие князья. Путятин работал в другом подразделении, допуска к «секретке» не имел и ни с кем из тех, кто, напротив, был к ней допущен, не общался.

Разумеется, «секретчиков» проверили, буквально просветили под микроскопом и ничего не нашли. Чисты аки агнцы.

Все, казалось бы, ясно.

Но почему-то ему в это невозможно поверить. Ну невозможно, и все!

Так и мерещится за плечом Путятина чья-то физиономия. Тот, другой, не размазня, пусть и талантливая. Это человек со стальными нервами и волей, жестокий и беспощадный, и, главное, имеющий опыт подобных операций. Да, именно операций. Можно даже сказать, военных.

Иван поднял голову и взглянул на фотографию Николая Путятина, которую нарочно поставил перед собой, водрузив на подставку чернильницы.

В деле указано, что в армии Николай Львович не служил, а вот родственнички у него все шли по военной части. А раз так, то можно предположить, что вся операция – дело семейное.

А что? Это интересный поворот. Тут можно копнуть.

Порывшись, Иван вынул из толстой папки несколько листков.

Из родственников Путятина в Ленинграде проживает только брат жены – конторщик из Главснаба Павел Григорьевич Барышников. Показания с него снимал Черенков, и из тех показаний выходило, что с зятем Барышников почти не общался, виделся редко, о несчастье узнал от сестры, которую пришел навестить после звонка из больницы.

Словно почуяв, что его поминают, в дверь сунулась кудлатая голова Черенкова.

– Товарищ Лазута…

– Ты Барышникова хорошо проверил? – не здороваясь, оборвал Иван.

– Барышникова? – наморщил нос Черенков и тут же радостно закивал: – Два дня за ним ходил, все связи установил. Даже фотографии сделал.

– Неси! – махнул рукой Лазута.

Голова исчезла, но через минуту Черенков вбежал в кабинет, протягивая снимки.

– Вот. Анфас и в профиль. Все как учили.

– Ну, так что там со связями?

– Да ничего интересного. На работе общается только с непосредственным начальником и сменщиком, дома с экономкой, или как там ее… уборщицей, что ли.

– Один живет? Без семьи?

– Жена умерла пять лет назад. Сестра только осталась. Путятина Мария Григорьевна.

– Алиби на момент убийства есть?

– Наполовину. Как пришел, никто не видел. Соседка подтвердила, что выходил из дома в восемь утра.

– То есть во время пожара мог быть где угодно. А экономка когда приходит?

– Примерно в десять.

– Что-нибудь странное заметил, когда за ним ходил?

– Ничего предосудительного, кроме одного, – замялся Черенков.

– Говори, не мямли!

– Несколько раз мне показалось, что Барышников проверился.

– Конкретнее.

– Перед витриной магазина остановился и в стекло поглядел, потом еще перед переходом не только по сторонам, но и назад обернулся, а когда в парадное заходил, брюки отряхнул как будто.

– Та-а-ак, – протянул, прищурившись, Лазута. – Ну и какой вывод ты сделал, будущее светило сыска?

– Что он заметил слежку, – понурив голову, честно признался Черенков.

– Испугался?

– Кто? Я?

– Барышников, мальчик, Барышников. Когда невиновный замечает, что за ним ходят, он пугается, потому что понимает, что подозревают его. Усек?

– Усек, товарищ Лазута. Только… Барышников не испугался. И оглядывался не потому, что взгляд на себе почувствовал.

И твердо добавил:

– Уверен, товарищ Лазута.

Лазута молчал, переваривая услышанное.

Если конторщик Барышников профессионально проверяется, значит, не простой он конторщик.

– Слушай сюда, брат Черенков, – задумчиво проговорил Лазута. – Отправляйся-ка ты по проторенной дорожке. Барышникова еще раз проверь, но уже с пристрастием. И походи. Только дождись сперва, когда ему повестку вручат. Если рыло в пуху, точно напряжется.

– Понял. Меня Локтев на другое дело вообще-то перекинул.

– Начальству доложу, что в связи с вновь открывшимися обстоятельствами ты здесь нужен.

Черенков повеселел и рванул к выходу.

– Не светись! Слежка – дело тонкое! – крикнул вслед Лазута.

– Понял! – послышалось радостное из коридора.

Иван достал сделанные Черенковым фотографии. Со снимков на него смотрел довольно холеный и даже благообразный гражданин с щегольскими усиками и пухлыми – прожорливыми, сразу подумал Иван – губами. Румяное, в меру добродушное лицо и вид самый что ни на есть располагающий. Ни дать ни взять, честный и законопослушный советский служащий.

Он уже собрался убрать фотографии в папку и вернуться к допросам сотрудников «Красного путиловца», но тут дверь снова распахнулась, и дежурный ввел задержанного. К столу прошагал Шишов и, усевшись, принялся, ни на кого не глядя, перелистывать бумаги.

Задержанный, щуплый мужичонка лет пятидесяти, переминался с ноги на ногу, смотрел исподлобья, но вопросов не задавал.

«Знает кошка, чье мясо съела», – догадался Иван и с интересом взглянул на Шишова, ожидая развития событий.

Наконец тот решил, что хватит мариновать задержанного, и, прочистив горло, неожиданно гаркнул:

– Говори, хохол поганый, кого еще надул с френчами?!

– Ой, что вы такое говорите, товарищ начальник! Когда ж я кого надул? – растопырив глаза, мгновенно вступил в игру мужичонка.

– Тамбовский волк тебе товарищ, Середько! И не делай тут глазки! Ты третьего дня мне френч продал по цене фабричного, а к вечеру подкладка полиняла и скукожилась так, что теперь френч торчит в разные стороны, как надутый!

– Так кто ж знал, гражданин начальник, что это вы будете!

– Ты говори, да не заговаривайся, Середько! Я, не я или баба с базара, а мошенничество налицо! Признавайся, собака, кто подельники!

При этих словах Шишов, войдя в раж, треснул кулаком по столу. Фотографии на столе Лазуты взлетели и шлепнулись на пол, разлетевшись.

Одна приземлилась прямо к ногам Середько. Нагнувшись, тот поднял снимок, машинально взглянул, протягивая, и вдруг изменился в лице.

Всего на долю секунды. На миг.

Другой бы не заметил, но Лазута замечал все и всегда.

Приняв фотографию, он убрал ее в папку вместе с остальными и, нагнувшись над столом, принялся писать, время от времени макая ручку в чернильницу и старательно осматривая перо на предмет прилипшего волоска.

Между тем спектакль у стола Шишова набирал обороты. Дошло до того, что Середько, как врагу трудового народа, был обещан расстрел на месте и конфискация всего имущества без права переписки.

Лазута продолжал писать со скучным лицом и на Середько не глядел.

По опыту он знал, что запала Шишова хватит ненадолго.

Через десять минут препирательств чаша весов стала склоняться в сторону задержанного. Расстрел ему уже не светил. Как и конфискация. На радостях Середько обещал заменить подкладку на френче Шишова и исписал два листа покаяний. С фамилиями и адресами сподвижников в темном деле облапошивания советских граждан.

Наконец довольный Шишов дал команду дежурному увести задержанного и отпустить.

Как только дверь закрылась, Лазута вышел следом, догнал уже расслабившегося Середько, схватил за шкирку и, затолкав в кабинет Локтева, пустовавший по причине отъезда начальника на очередное совещание, прижал к шкафу.

– А теперь говори четко и быстро: откуда знаешь Барышникова?

Того, что ледащий Середько вдруг станет вырываться со страшной силой, Лазута не ожидал, поэтому опешил и спохватился, когда тот выскочил в коридор.

– Далеко собрался? – прошипел Иван, припечатывая беглеца к стене.

– Не знаю никакого Барышникова! Пусти, начальник!

– Да неужто? Да ты чуть в обморок не хлопнулся, когда на фотку взглянул!

– Не губи, начальник, – просипел Середько, поняв, что выдал себя с головой.

– Посмотрим, как будешь себя вести, – заталкивая его обратно, сообщил Лазута и, сунув Середько на стул, навис над ним грозовой тучей.

– Мы звали его Унтер, – выдавил тот и оглянулся, словно его мог слышать тот, о ком они говорили.

– Барышников служил?

– При царе. Где, не знаю, но, вернувшись, сколотил на Онеге шайку. Занимались разбоем, но по мелочи. Потом исчез. Мы думали, что с концами, и разбрелись кто куда. Я в двадцать пятом подался сюда. Решил поспокойней занятие найти. Вот. Нашел на свою голову.

– Барышникова когда в последний раз видел?

– Клянусь, с тех пор не встречал. Думал, что давно его, душегуба, к стенке поставили или кто из своих пришил.

– Душегуба, говоришь?

– Злодей, гражданин начальник, ух какой злодей! Ему человека жизни лишить – удовольствие. Проведет пером от уха до уха и лыбится.

– Что еще скажешь?

– Ничего, ваше высокоблагородие! Вот те крест!

– По фамилии ты хохол вроде.

– С Харьковщины мы.

– А говоришь чисто. Вот как я, к примеру. А я здешний.

Середько поник головой.

– Давай рассказывай. Все равно узнаю, и тогда по другой статье пойдешь. Мошенничество пустяком покажется.

– Местный я, из-под Тихвина. Но за документы никого не убивал. На всех Унтер новые бумаги купил, чтобы, значит, концы в воду. Не думал, что икнется мне знакомство с ним. Когда фото увидел, аж душа зашлась, заиндевела. Ну все, думаю, кранты мне.

– У него к тебе счеты, что ли? Или на всякий случай боишься?

– Счетов у него ко мне нет, но сами посудите: если встретит того, кто про него многое знает, что сделает? Вот то-то и оно.

– Ты сказал, что документы у всех новые, а он по настоящим, выходит, живет?

– Не пойму. Может, и по настоящим. Фамилию он нам не сказывал. Я рожу его узнал на фото. Хотя странно. Ведь он из бывших. Сам не раз говорил, что дворянского роду-племени. Но за белых вроде не воевал. Или воевал. Где он после того, как нас кинул, ошивался, не ведаю. Но от него правды не жди.

Лазута прекратил висеть у Середько над душой и сел напротив.

– Вот что, гражданин. Домой я вас отпустить не могу, так что чаю с ситным сегодня выпить не получится.

– А когда получится? – сглотнув, жалостливым голоском поинтересовался Середько.

Лазута развел руками:

– Но если подумать, для тебя сейчас в камере сидеть – самый безопасный вариант. А пока сидишь, напишешь все про ваши дела с Унтером.

– Начальник!

– А за содействие следствию и чистосердечное раскаяние я приложу усилия, чтобы суд сделал тебе всяческие послабления.

Середько с тоской посмотрел в окно и неожиданно встрепенулся.

– А насчет френча тоже?

– Что?

– Послабления?

– Это уже перебор будет! – развел руками Иван. – За френч придется ответить по всей строгости закона. Иначе Шишов меня врагом считать станет.

Середько вздохнул.

– А что, и вправду френчи не хуже фабричных шьете? – наклонился к нему Лазута.

– Не отличишь. Хочешь, сошьем тебе самый что ни на есть наилучший? И подкладку атласную сделаем, без дураков.

– Да неужто я стану ваши жалкие подделки носить? – возмутился Лазута. – Это ж позор для советского милиционера!

И вдруг хищно прищурился:

– Или ты что, сволочь, взятку работнику УГРО предлагаешь?

Середько истово перекрестился.