Ресторанчик на берегу оказался наполнен до отказа, поэтому их отвели в маленький кабинет, отделенный от общего зала узким коридором.

Стол был накрыт для двоих, мерцали свечи, и Анне неожиданно стало спокойно. Если он сказал, что обойдется, значит, так и будет. Она просто забыла, как он умеет улаживать вопросы.

С собой она привезла отличное платье. Черное, панбархатное. Зимой ей внезапно сделала подарок одна бывшая актриса Александринки. Анна выручила ее из большой беды, не ожидая, разумеется, никаких подношений. И вдруг женщина принесла дивное платье.

– Не подумайте, что я обноски дарю. Ткань, правда, давно лежала, но шила я специально для вас. Я хорошая портниха, поверьте. И вашу фигуру я хорошо разглядела, вам подойдет.

Анна усмехнулась. Конечно, разглядела. Актрису пришлось вытаскивать из воды, куда ее столкнул бандит. Обе были мокрыми и сушились в каком-то сарае, раздевшись догола.

– Вы только не отказывайтесь, Анна! Я от чистого сердца!

– Спасибо, но мне совершенно некуда его надеть.

– Моя матушка говорила, что было бы платье, а повод найдется.

Вот повод и нашелся. Там, где не предполагалось.

Анна вспомнила, каким взглядом окинул ее Кама, когда она спустилась к нему, и покраснела.

Хорошо, что из освещения тут – только свечи.

А, впрочем, свечи – это самое опасное.

Официант принес меню. Анна выбрала простое – какой-то салат и легкое белое вино. Она старательно изображала ледяное спокойствие, но внутри все клокотало. То от счастья, то от гнева, то от безумного желания начать бить тарелки и кидаться устрицами, которые заказал для себя Егер.

Она ожидала, что в уединении кабинета наконец услышит какие-то объяснения или хотя бы несколько вдохновляющих фраз, но Кама сидел с самым что ни на есть бесстрастным лицом, лениво потягивал «Пулиньи-Монраше» и лишь изредка бросал пару слов.

«Ждешь, что я начну истерить и кидаться обвинениями? Или уверен, что немедленно отдамся тебе на этом прекрасном бархатном диванчике? И не надейся, мерзавец!»

Однако, похоже, ни на что такое Кама и не рассчитывал.

Когда подали кофе, он взглянул на часы и сказал, что пора уходить.

– А десерт? – возмутилась Анна.

– Десерт ждет тебя у меня. Яков обещал нечто легкое и расслабляющее.

– Неужели расслабляющее?

– Он так сказал, – пожал плечами Кама.

– Яков не стал бы использовать столь романтические термины.

– Убедишься сама.

Она холодно посмотрела, повернулась и пошла к выходу. Кама проводил ее долгим взглядом и, кивнув кому-то, скрытому в глубине темного коридора, двинулся следом.

Он привез ее в уже знакомый дом, где был накрыт стол.

Из вредности и потому, что раздражение все нарастало, она налила себе вина и села возле камина. Так, чтобы не было видно лица.

Кама как ни в чем не бывало устроился в соседнем кресле и закурил.

Она ждала начала разговора, и он в конце концов сдался.

– Тебе нужно знать кое-что о Путятине.

– Кое-что?

– Кое-что о его вероятных намерениях. Ясно, что Франция выбрана не случайно.

– Это понятно. Ты знаешь, к кому он направляется?

– Я же сказал: предполагаю.

– Слушаю.

– У Путятина два адресата. Оба неочевидные, но других нет. Ольга Александровна, младшая сестра последнего императора, и ее двоюродная сестра Мария Павловна, дочь младшего брата Александра Третьего.

– Великие княжны? Высоко метит наш пострел. Ты уверен, что ему по силам?

– Для того, чтобы понять, сможет ли Путятин рассчитывать на столь высокие связи, надо изучить характеры этих двух женщин. Без преувеличения скажу: замечательных женщин.

– Ты стал монархистом, раз восхищаешься царской династией?

– У тебя сформировалось пролетарское сознание?

– Возможно. Тебя это коробит?

Кама, не ответив, закурил и выпустил дым в сторону окна.

– Ольга была последним ребенком. Она родилась, когда Александр Третий был уже императором, поэтому называлась «порфирородной».

– Ого!

– Она была совершенно не похожа на «порфирородную». Не любила праздность и все время была чем-то занята: рисовала, играла на скрипке, освоила фотографию и весьма в этом преуспела.

– В то время фотография считалась искусством. Мне Рудницкий рассказывал. Даже учить меня пробовал.

– Ты неплохо фотографируешь, насколько я помню.

Это «насколько я помню» она старательно пропустила мимо ушей.

– Если только трупы жертв. Рассказывай дальше.

– Она была серьезной девушкой со своими представлениями о жизни. Презирала дворцовый этикет и могла запросто бродить по городу в одиночестве, заходить в лавки, разговаривать с обычными людьми. Этот стиль она сохранила и после замужества. Крайне неудачного, кстати. После свадьбы Ольга поселилась в доме мужа – герцога Петра Ольденбургского, где постоянно разгорались скандалы между мужем и его родителями. Петр пристрастился к картам и много проигрывал.

– Ольга его не любила?

– Он даже первую брачную ночь провел за карточным столом.

– Бедная.

– Два года они так и жили: рядом, но не вместе, – а потом Ольга встретила капитана лейб-гвардейских «синих», или «Гатчинских», кирасира Николая Куликовского. Любовь с первого взгляда, и она тут же объявила об этом мужу.

– Ушла к простому капитану?

– Нет. Петр просил не раздувать скандала и поселил Куликовского во дворце.

– И долго они так жили?

– Десять лет.

– А я уж было начала ее уважать, – скривилась Анна.

– И это говорит человек, заключивший фиктивный брак.

– Не принимаю упрек. Ты знаешь, почему я это сделала. Или ты… ревнуешь?

– Это тебя удивляет?

– Мы не виделись пять лет. Я даже не знала, жив ли ты. За это время вполне могла встретить мужчину.

– Встретила?

– Ты же знаешь, что нет.

Кама присел перед камином и принялся ворошить угли. Он услышал все, что хотел знать, и пытался скрыть волнение. Анна поняла все по-своему.

– Ты manipulateur, Егер, причем беспардонный.

– Ты о чем?

– Обманом вытащил из меня признание и еще делаешь вид, что все произошло случайно.

– Я не собирался манипулировать твоими чувствами.

– Врешь.

– Я не хотел вынуждать тебя.

Ее голос стал ледяным.

– А что ты хотел?

Кама совершенно точно знал, что именно он хотел. С той ночи, когда принес Анну на конспиративную квартиру в Петрограде, он всегда хотел только ее одну.

Но, кажется, если сейчас он об этом заговорит, получит канделябром по голове. И это в лучшем случае. Она отстреливает преступников, как куропаток. Кто знает, как она поступает с манипуляторами.

– Ты собираешься слушать дальше? – усаживаясь обратно в кресло, обыденным тоном поинтересовался он.

Анна достала сигареты и закурила, не попросив прикурить у него. Значит, к разговору об их отношениях не готова, решил Кама.

– Возможно, с точки зрения общепринятой морали это было некрасиво, но мне почему-то не хочется ее осуждать. В девятьсот четырнадцатом Куликовский ушел на фронт. Ольга отправилась следом, объявив мужу, что не вернется.

– Поехала на фронт, чтобы не расставаться с любовником?

– Они находились далеко друг от друга. Но однажды Ольга узнала, что неподалеку на линии боев находится Ахтырский полк, и решила увидеться с Куликовским. По пути попала под артобстрел и вместо того, чтобы отсидеться в укрытии, стала выносить раненых. За это она была представлена к Георгиевской медали.

– Смелая.

– Именно. Смелая и решительная. Слушай дальше. Через два года после начала войны они с Ольденбургским расторгли брак, и Ольга обвенчалась с Куликовским. Часть истории, связанную с революцией и следующими двумя годами, можно пропустить. Скажу только, что Куликовские столкнулись и с голодом, и с нищетой, но когда англичане прислали военный корабль за ее матерью Марией Федоровной, княжна отказалась уезжать из России. Только когда белое движение окончательно проиграло, она с мужем и двумя сыновьями смогла перебраться в Данию.

– Она и сейчас там?

– Их усадьба называется Баллеруп. Недалеко от Копенгагена.

– Чем занимается?

– Рисует, устраивает выставки. Их дом – нечто вроде датского центра русской эмиграции.

– Значит, все же политика?

– Не думаю. Но отношение к Советам традиционное. Ничего другого и быть не могло.

– Поняла. А что скажешь о второй своей любимице?

Кама сделал вид, что последнее слово не расслышал, но про себя улыбнулся. Не он один, оказывается, ревнует.

– О-о-о… Мария Павловна младшая – совсем другой тип. В отличие от Ольги она красавица, знает это, поэтому и ведет себя соответственно. Настоящая сорвиголова! Любимое занятие в детстве – скатиться по перилам. Эту привычку она не оставила и после замужества: садилась на серебряный поднос и скатывалась с третьего этажа в их дворце Оук Хилл в центре Стокгольма. Обожает скачки, охоту, остра на язык и порой совершенно неуправляема. Общество слуг с юности предпочитала светскому и ненавидела придворную братию. Взбалмошная и своенравная девушка получилась! И тоже совершенно не похожая на принцессу!

– Ты говоришь о ней с таким восторгом, как будто лично знаком.

Кама был лично знаком с Марией Павловной, но решил, что признается в этом в другой раз.

– Просто она очень напоминает одну девушку.

– Я не каталась по перилам.

– Только потому, что в вашем доме на Кирочной ты могла посадить на них занозу.

Анне хотелось рассмеяться, но она сделала строгое лицо и велела продолжать рассказ.

– Замуж она пошла за принца Вильгельма Шведского, герцога Зюдерманландского.

– Боже! Как ты это выговариваешь?

Кама пожал плечами. За проведенные за границей годы он привык произносить и не такое.

– Вильгельм был неплохим человеком, но вялый темперамент не позволил ему сделать Марию счастливой.

– Она завела любовника?

– Не сразу, но да. В тринадцатом году они развелись. Кстати, когда началась война, Мария Павловна первая из Романовых пошла в сестры милосердия и даже стала хирургической сестрой в санитарном поезде.

– Как трогательно.

– Ты стала циничной.

– А ты – сентиментальным.

– Что делать. Старею.

– Не кокетничай.

Вместо ответа Егер закинул ногу на ногу и выпустил в потолок колечко дыма.

Анна потушила сигарету и отпила из бокала. На Каму старалась не смотреть.

Она хотела разозлить его, но ей никак не удавалось. Вместо этого начала злиться сама на себя. Нашла с кем тягаться. Она не девочка, конечно, а настоящая волчица сыска, но до Камы ей по-прежнему далеко. Он и не таких ломал через хребет.

– Ты отвлеклась? – спросил Кама и взглянул пристально.

Она изобразила внимание.

– Нет, что ты. Слушаю.

Кама усмехнулся едва заметно и подумал, что Анна изменилась, и теперь непонятно, сумеют ли они найти общий язык.

– Некоторое время Мария работала в госпиталях Пскова, но после отречения императора вернулась в Петроград и неожиданно скоропалительно выскочила замуж. Ее избранником и стал один из рода Путятиных – Сергей Михайлович.

– Какой мезальянс!

– Не такой уж скандальный. Путятины – старинный княжеский род.

– Да, Рудницкий рассказывал. Что было дальше?

– В восемнадцатом они бежали в Румынию, потом переехали в Лондон к брату Марии Павловны – Дмитрию. Он, кстати, один из убийц Распутина.

– Семейка еще та. Так что? Теперь живут припеваючи?

– Они уже не вместе. Чтобы выжить, Мария сначала организовала швейную мастерскую, потом владела парфюмерной лавкой. Даже писала мемуары. Путятин работать не хотел и в основном занимался тем, что гонял на автомобилях и разбивал их один за другим. В конце концов Серж ей надоел. Год назад с пишущей машинкой и гитарой Мария Павловна села на пароход и уехала в Америку. Сейчас работает консультантом в фирме модной одежды и немного пишет в газеты.

– Слушай, а она мне нравится.

– Она ненавидит советскую Россию.

– Это и так понятно. Но что стало с Путятиным?

– У Сергея Михайловича все отлично. С княжной он развелся в двадцать третьем, а недавно женился на дочери бумажного промышленника из Нью-Йорка Ширли Мэннинг. Сейчас они в Париже, но, по слухам, собираются вернуться в Америку. Успели обзавестись младенцем.

Анна задумчиво провела по волосам. Непослушный локон вздрогнул и упал на щеку. Кама затянулся сигаретой и принялся рассматривать узор на каминной решетке.

– Итак, если я все правильно поняла, Путятин приехал именно к Сергею. Зачем? Рассчитывать на его связи, чтобы продать тетрадь, не приходится. Значит, родственник нужен ему, чтобы добраться до одной из княжон. Какой именно?

– Обеих. Несмотря на разрыв, Сергей с Марией сохранили неплохие отношения, поэтому обратиться к ней за посредничеством – вполне возможный вариант. Однако Мария Павловна не имеет никакого влияния нигде. Зато у нее есть влиятельная кузина.

– Они поддерживают отношения?

– Они – Романовы. Теперь, когда их осталось так мало, все стараются поддерживать друг друга. Особенно женщины.

– Какую роль может сыграть Ольга?

– Ольга Александровна не только сохранила влияние, но и приумножила, став чем-то вроде духовного лидера семьи. Если Мария попросит, Ольга не откажет в помощи соотечественнику.

– Так Путятин надеется через нее продать чертежи датчанам?

– Нет. Он собирается найти покупателя в Германии, Англии или Японии. Я делаю ставку на немцев.

– Даже так?

– Ольга стала профессиональной художницей. Ее акварели не раз демонстрировались в Лондоне, Париже и Берлине. Она вхожа во многие влиятельные дома, и не только как человек искусства. Не забывай, что Романовы – стопроцентные немцы. Кровь, как говорится, не водица. Уверен, что она способна найти покупателя для Путятина.

– Особенно если узнает, что речь идет об оружии. Ненависть к советской власти утроит усилия.

– Возможно. Хотя…

– Что?

– Я не знаю, как она относится к социал-демократам, а оружием в данный момент они интересуются больше всех.

– Ерунда. Ведь в конечном счете речь идет о деньгах, и немалых. Наверняка Путятин расплатится за посредничество.

– Не позволяй классовой ненависти взять вверх над логикой. Парадигма может оказаться совершенно другой.

– Избавь меня от нравоучений, Егер! И вообще – иди к черту со своим умничаньем!

Она неожиданно пришла в такое бешенство, что вскочила и бросилась к двери, но Кама оказался быстрее. Он схватил ее за руку и крутанул так, что Анна очутилась будто в железных тисках. Прямо перед собой она увидела его нереальные глаза…

И в один миг было забыто все: годы разлуки, ее обида, выросшее до размера Эйфелевой башни отчуждение.

Оказывается, все это не имело никакого значения.

Они по-прежнему были одни во Вселенной и принадлежали только друг другу.

«Это неправильно», – успела подумать Анна и больше не думала ни о чем.

Как всегда, Кама пришел в себя первым и, отведя локон от ее лица, поцеловал горячее розовое ухо.

– Щекотно, – отозвалась Анна, улыбаясь и не открывая глаз.

– У Маши твоя улыбка.

Анна глубоко вздохнула.

– Теперь она редко улыбается.

– Она думает, что я умер?

– Не знаю. Она не говорит со мной о тебе. Вернее, я не говорю с ней.

– Понимаю.

– Боюсь, что она может что-то сказать подругам, в школе. Мы думали, что ты сослан или расстрелян. Сейчас опасно иметь отношение к врагам народа.

– А твой муж?

– Симон умер в прошлом году. Маша была к нему привязана. Эта смерть и мысли о тебе сделали ее замкнутой. И агрессивной.

– Дерется?

– Еще как!

– Узнаю породу, – улыбнулся Егер и сразу сменил тему: – А Фефа? Как она?

– Она все такая же, даже не похудела нисколько. Говорит, что Господь по ночам подкармливает ее манной небесной.

– Фефу не сломить.

– Она хорохорится. Ради нас с Машей, но ей тяжело.

– А тебе?

Анна промолчала, и он, нагнувшись, стал целовать ее шею, грудь, сильнее прижал к себе, и оба снова забыли обо всем, что составляло их жизнь друг без друга.

Это была иная жизнь. Сейчас она казалась чем-то далеким и почти неважным.

Имеет значение только то, что происходит с ними в это мгновение.

Здесь.

– Значит, ты и есть мой связной? – спросила Анна, расчесывая волосы после ванны.

Она спросила просто так, даже не для проформы, скорее по привычке, и услышала:

– Нет. Тебя должен был встретить другой человек.

Кама взглянул на ее изменившееся лицо и спокойно пояснил:

– Связного задержали дела. Ты встретишься с ним через день.

– Меня не предупредили.

– Знаю.

Анна вопросительно подняла бровь.

– Я хотел увидеть тебя до того, как… все начнется.

– Зачем?

Вопрос был глупый. Женский. Наверное, она хотела услышать от него какие-то особые слова, но забыла, с кем имеет дело.

Не ответив, Кама потянулся за бутылкой и, плеснув виски в стакан, протянул ей. Она отрицательно покачала головой, глядя пристально и требовательно.

Кама отпил из стакана и, внимательно рассматривая болтающуюся в нем жидкость, нахмурясь, произнес:

– Я не доверяю тем, кто послал тебя сюда, и еще более не доверяю тем, кого они назначили для связи.

– Почему? Ведь ты тоже работаешь на госбезопасность. Или я что-то неправильно поняла?

– Не совсем правильно, так скажем, но объяснять сейчас не имеет смысла.

– Это государственная тайна? – усмехнулась Анна, и Кама понял, что она уязвлена, принимая его нежелание вдаваться в подробности за недоверие.

В какой-то степени так и было, но к самой Анне это не имело отношения. Он просто не мог объяснить всего. Ему очень хотелось рассказать, что произошло после того, как он исчез. Конечно, Анна решила, что случилось худшее. Представляя ее терзания, ничего он не желал так сильно, как передать весточку. Хотя бы одно слово – «жив». Ему потребовались усилия, чтобы не сделать этого.

Понимая, что молчание затягивается, Кама встал и открыл дверь. Послышалось слабое цоканье когтей по паркету, и в комнату вошел пес.

– Джокер, – выдохнула Анна, улыбаясь и протягивая руку. На мгновение пес застыл от удивления и тут же улыбнулся в ответ, узнавая.

– Ну, иди. Или застеснялся? – буркнул Егер.

– Здравствуй, мой хороший.

Анна гладила собаку, но напряжение не сходило с ее лица.

Она не успокоится, пока не выяснит все, понял Кама. Он просто забыл, какая она упрямая. Упрямая и еще более манкая, чем он представлял в своих мечтах. Аня изменилась, и не только внешне. За годы, что они прожили далеко друг от друга, она навидалась всякого. Он часто думал о том, как она страдает, но она не просто страдала. Она ловила и сажала преступников, стреляла, возможно, убивала. Во всяком случае, она умеет это делать. Он видит в ней женщину, которую хочется оградить от всего. Он хочет защитить ее, а она сама способна защищаться. И защищать.

Пять лет назад у него не было времени, чтобы это понять, поэтому он взял неверную ноту.

Сфальшивил.

Кама поморщился и кашлянул. Спасибо Джокеру, что дал время на раздумья.

– Сколько ему лет? – продолжая гладить пса, спросила Анна.

– Мы не говорим о возрасте в его присутствии.

– Прости, Джокер. Брякнула, не подумав. Не учла, что ты парень умный. Проклятый человеческий снобизм!

«Про снобизм это она обо мне», – догадался Кама, но оправдываться не стал.

Рано.

– А где же легкое и расслабляющее? – внезапно вспомнила Анна.

В то же мгновение в проеме открытой Джокером двери материализовался Яков.

Вид у него был торжественный.

– Бланманже! – объявил он, вступая в комнату.