День прошел, другой идет, третий – не видать ни Цукера, ни денег.

Для Кольки проживание у мамы Зои окончательно утратило приятность и безмятежность. То есть у нее по-прежнему уютно, тепло и мухи не кусают. И чисто. Хорошая она хозяйка, с полов кушать можно, они выскоблены, точно вчера выструганы и уложены. И дух стоит чистый, пусть непривычный, что-то типа мяты и чего-то церковного, сладковатого, от которого чуть кружилась голова.

Самое плохое в этом доме была… пустота.

Ну ясно же, что народу тут много, и все равно ни одной живой души, кроме хозяйки, Колька не видел. Ясно, что не особо он этого желал, а все равно не по себе, когда слышишь только звуки, голоса, чуешь запахи, а от кого это все исходит – не видать.

По ночам в особенности спать было невозможно. Вот за стеной звякнула ложка о стекло, кто-то шумно отхлебнул, крякнул. Вот скрипнула кровать, как будто по соседству, в твоей же комнате, то дверь хлопнула чуть не под ухом. А то вдруг кто-то начинает бормотать – низко, быстро, и ни слова понять нельзя, как из преисподней вызывают хорошо знакомого беса.

Первое время Колька старался вообще не выходить из комнаты, только пробирался взять хлеба да попить водички. Кстати, в большой комнате, где всегда были самовар, соль и хлеб, кто-то периодически приходил подхарчиться – это было понятно по тому, что припасы заканчивались и обновлялись.

Иной раз доходило до смешного: Колька специально не поворачивал голову, дожидаясь, пока шаги-скрипы приблизятся вплотную, – и быстро оглядывался. Все равно никого, словно идущий следом растворился в воздухе.

Оставалась надежда, что вот-вот появится Цукер. Сначала Колька ждал его с минуты на минуту, чуть не срываясь по каждому шороху у калитки, потом отупел от ожидания, потом начал злиться на себя. Это же Цукер, вражина, его на ступе не догонишь. Он обманул и не придет.

Бежать сейчас? Западло бегать от долгов – и, главное, куда? Колька представил, как это: завалиться к родителям. Что будет с мамой, с отцом? Если им сказали, что он погиб, – что ж, это лучше, чем завалиться нежданной радостью, чтобы батю снова спустили, как в нужник: сын – насильник, сын – вор.

«Нет уж, пусть лучше так. Надо ждать. Ждать, когда что-то изменится, прояснится. Нельзя принимать решения, когда не знаешь, что правильно, а что нет».

Он умел ждать. Единственное, что у него было, – это время. Его было так много, что тошнило. Но вскорости этого богатства не стало: когда Колька пробрался с утра к столу, его перехватила хозяйка:

– Чайку захотел?

Пожарский смутился, а она продолжила:

– А денежки? Они, видишь ли, имеют свойство заканчиваться. Ладно, пес с тобой, садись, потолкуем.

Он послушался, в который раз порадовавшись своей «немоте». Но мама Зоя была благодушна: сама налила чаю, подвинула масленку, в ней было прекрасное, волшебное масло, достала свежий хлеб.

– Ешь, ешь. Что ж делать-то с тобой? Давай, что ли, по хозяйству поможешь. Согласен?

Колька истово закивал. Хозяйка дала толковые, понятные задания: перебрать поленницу, гнилье – в лес, сухие полешки наколоть, разметать сарай, доски отдельно, гвозди отдельно и прочее. Это было очень, очень кстати. И жить-есть стало не стыдно, и ждать уже было не так муторно. Отличный топор у мамы Зои – кованый, тяжеленный, можно от души жахнуть по чурбаку, и разлетаются вместе с полешками глупые надежды и мечты.

Дни проходили быстрее, жить стало спокойнее и сытнее. Честная Зоя выделяла корму столько, что можно было пол-общаги пригласить попировать, всем бы досталось. А готовила хозяйка вкусно, сытно, много.

Но, как всему хорошему на свете, пришел конец и этой лафе.

Намахавшись за день и обожравшись на ночь горячей кашей, жирной, с грибами, Колька завалился на боковую – как был, в одежде и даже в телогрейке. В комнате было не просто свежо, а прямо-таки холодно, а топить хозяйка пока не велела: надо трубу чистить. Пожарский заснул, стоило только коснуться подушки, – с тех пор как начал работать, стало густо начхать на всех призраков.

Однако он все-таки проснулся. Казалось, что под самым ухом кого-то били.

Удары были не частые, с паузами, будто кто-то размеренно, с толком делал тяжелую, неприятную, но необходимую работу. И каждый раз перед ударом – короткий выдох, хриплый, звериный, как у дровосека, который замахивается колуном. Колька сразу не понял, что это не очередные галлюцинации, что это не бьют, это убивают. Потом сквозь удары прорвался звук, который полоснул по сердцу сильней любого визга, – короткий, сдавленный стон. А потом кто-то засмеялся – тихо, почти ласково. Так смеются, когда дело сделано и можно передохнуть. Или когда любуются своей работой.

И только тут Колька окончательно проснулся, подлетел с койки, рванул на шум. Попался в сенях топор, которым колол днем, – схватил его и влетел в большую комнату. Там уже не с кем было воевать. Только мама Зоя сидела на полу, запрокинув голову, – и по подбородку, по белой шее лилась кровь. Сгоряча показалось, что у нее нет лица, так густо она шла. Нет, лицо было, просто нос разбит. И вроде бы несильно, но шло густо, точно прорвался мешок. Никогда, ни до, ни после, Колька не видел, чтобы так обильно кровило из носа.

Он сдернул с хлеба салфетку, смочил ее из графина, подошел – хозяйка, похоже, его не сразу узнала, отпрянула, но Колька, ухватив ее за шею, попытался унять кровь.

– Холодное… принеси, – глухо попросила она. Похоже, кровь заливалась в глотку.

Он приволок из сеней ковш для воды, помог приложить половчее к носу и держал. Так и замерли: он – стоя, она – сидя на полу, запрокинув голову. Он чуть подался вперед, посмотреть, в себе ли она, – на него в упор глянули невероятные, потусторонние, затягивающие и пустые глаза. Пожарский смекнул: снова закинулась. В таком состоянии от нее, как от трансформатора, било искрами и молниями. Она как будто услышала его мысли и процедила:

– Что уставился! Не в зоопарке. Пошел вон!

Колька вышел, закрыл за собой дверь. Топор он так и держал и только сейчас заметил, что пальцы свело судорогой на рукояти. Разжал – и топор грохнул об пол, звук показался оглушительным.

В доме было тихо, все куда-то делись. Ни голосов, ни шагов, ни даже скрипа половиц, только за стеной еле поскуливала собака. На улицу идти не хотелось, но он заставил себя выйти к колодцу, раздеться, отмыться. Было ужас как холодно, он с трудом натянул на себя рубаху, плотно завернулся в телогрейку и побежал в комнату.

В этот раз засыпать было труднее, хотя стояла мертвая тишина.

А что, если действительно в доме никого? И они тут одни с хозяйкой – от этой мысли душа заледенела и захотелось немедленно куда угодно, хоть в тюрьму, хоть в колонию… Непонятно как, но дрема все-таки пришла, и сны носились вокруг, неслышно хлопая крыльями, – и случилось страшное.

Дверь чуть слышно скрипнула, и Колька распахнул глаза. На половицах лежал свет цвета рыбьего дохлого брюха, а ведь ни фонарей снаружи не было, ни луны в небе. Колька сидел на койке, ругаясь вполголоса и отгоняя накатывающую первобытную жуть.

А дверь, между тем, открывалась, и сгустившимся мороком скользнула в комнату Зоя. Ни скрипа половиц, ни шагов не было слышно, она точно плыла над полом – черно-бело-красная, на шее видны не до конца отмытые бурые разводы. Она вошла, и Колька невольно зажмурился. Тряхнул головой, но она никуда не пропала. Белое лицо, черные провалы глаз, из глубины которых поднималось такое жуткое и злое, от чего не скрыться. На полпути она остановилась, странно растопырив руки, то ли удерживая равновесие, то ли собираясь помешать выйти, растянула запекшиеся припухшие губы и заговорила:

– Не спишь. Хорошо.

Она вроде бы и шага не сделала, но уже возникла прямо перед ним. На него пахнуло духами, кровью, увядшими цветами, и тотчас Колька ощутил медный привкус детского страха. Она положила руки ему на плечи – и сквозь ватин обожгло холодом:

– А ты закрой глаза, и не так страшно будет в первый раз.

Колька резко отстранился, отпрыгнул и вскочил с кровати. Между ним и дверью стояла жуткая ведьма, растопырив свои руки, и они были длинные, как щупальца.

Он рванул к окну, дернул раму, и она тут же поддалась, словно дом выталкивал его прочь. Ледяной воздух ударил в лицо, отрезвляя. Он сиганул через подоконник, упал, вскочил и бросился наутек. Сзади бесновался на цепи пес и истерично хохотала адская баба…