Цукер возвращался на окраину в приятной томности и рассудительности.

Всегда заманчиво вознестись над ближним, в особенности над таким почетным «строителем», как Пожарский. Какие «вавилоны» строил он из себя, какие рожи нацеплял промеж ушей. Какие проповеди читал, правдоруб. Сколько раз, не будет помянуто, он ему давал по шее, мял бока. Здоровый, черт, этого не отнимешь, хотя на антресольках пустовато.

И как не припомнить, что такой образцово-показательный гражданин елозит на брюхе у тебя под кроватью, как тут не задуматься о превратностях судьбы?

Теперь еще он на хлебах у мамы Зои, а это такого рода сокровище, в особенности когда марафет наведет. Кто не встречался с ней – пусть не заикается о своей устойчивости к женскому полу.

Как не усмехнуться от таких мыслей, как не дернуть живописно головой, особенно когда посматривает на тебя вот та феечка, что наискосок по проходу. Ничего себе, чернявенькая, свежая. На Гладкову похожа, если ту как следует откормить.

Девица, загораживаясь «Теорией металлообработки», бросала на него трусливые взгляды, Рома ответил длинным, многообещающим – она чуть не померла. Глаза у нее как у коровы – добрые и глупые. Эта будет любить до смерти, ждать всю жизнь, отворачиваться, даже если при ней с другой будешь бедокурить.

Нет, этого всего у него много. Это все наскучило и неинтересно. Это подножный корм – подзакусить на ходу.

А вот Гладкова. Ольга. О-ля. Ну зараза, как вползла в нутро, в кости, в мысли – и никак ее не вытравить. Сколько раз он ловил себя на том, что выбирает себе девчат, хоть чем-то на нее похожих: у одной носик, у другой – ресницы, у третьей – ноги, под которые хоть всю жизнь половиком стлаться. Такой красоты ни у кого нет – крошечная ножка, на пол-ладони, как фарфоровая, длинные, нервные пальчики. Один раз она допустила по рассеянности надеть на себя отремонтированную туфельку, с тех пор – ни-ни. Ведь ничего себе не позволил, а она все равно почуяла. И ведь как-то раз, было дело, спас от верной смерти, а что получил? Чмок в щеку – и тотчас отпрыгнула.

Общались, конечно. Балакали о стихах, книгах – Цукер очень много читал, и только хорошее, и красоту слова ценил выше женской. Но Ольга невероятным, неведомым чутьем поняла: вот этого подпускать нельзя. И потому каждый раз, когда удавалось хоть пальцем случайно прикоснуться, он млел так, что стыдно вспомнить – стыдно и сладко. Подать пальто, программку передать, руку предложить с лестницы… Он чуть не лопнул, когда она вдруг сама предложила: «Не хочешь сходить в театр? Билеты пропадают». Это было невероятное везение.

А потом еще фартануло по-царски – когда вынесло из арки на Пожарского с этой кралей. Цукер ее и в сумерках оценил всю – с макушки до пят. Занятная зверушка, только уже пощипанная, своего клейма шлепнуть негде.

Тут ему в спину постучали с вопросом: «Так и будем торчать?»

Цукер извинился и сошел. Глянул на часы и присвистнул: время-то! Народу небось набежало, надо спешить, а то попрутся жаловаться на несоблюдение бытового обслуживания.

Так и оказалось. Много людей торчало у входа его мастерской, на двери которой давно угнездилась «повесть временных лет»: «Буду через 15 минут». И были бы клиенты – а то сплошные бабульки с детскими сандалиями, тетки с туфлями, а то и старикан с новыми валенками, чтобы подшить.

Цукер тогда спросил:

– Дедушка, уж простите, а сами?

– Дак не вижу ж ничего!

– Раз не видите, то прикиньте пенсне.

– Я что, барин тебе? – старик разобиделся, потащил обратно свои пахучие сокровища, но Рома поспешил извиниться и выписал квитанцию.

Руки были заняты до вечера: все-таки его подвал – единственный сапожный на три станции и Рома мастер первостатейный, оживлял то, что другие советовали выбросить. Кипело в руках дело – благое, чистое. А в голове кипели мысли совершенно другого рода.

«Раз так уж все связывается, в чем смысл торчать как памятник самому себе? Если не сейчас, то когда же?»

Или сейчас, или никогда.

Все сошлось, как по звездам. Она обижена за культуру, своими глазами видела поцелуй с подзаборной девицей. «Лягаши» елозили по всему району – значит, уже весь район знает, что натворил Пожарский. И наверняка уже известно и об ошметках на путях.

У Ольги было достаточно времени, чтобы ужаснуться, отчаяться, побегать по потолкам, возненавидеть, раскаяться, попросить прощения. За что? Да кто ее знает. Наверняка скопилось, за что. А если нет, то уже выдумала – Цукер отлично знал женские умственные способности!

Роман дольше соображал, чем набить болвана – «Кольку», а план насчет Ольги выпрыгнул откуда-то чертом, такой гладенький, с рогами, со свиным подлым рылом.

В чем суть? Все пойдет само собой, немного-то и понадобится. Чуть подтолкнуть падающего… Нет, не так, пара мудрых слов, намеков… да и не намеки, открыть глаза, всего-то. И это честно, по-товарищески. Она же наверняка и сама не прочь, только чтобы было шито-крыто…

Закончив с работой, Цукер на всякий случай пришпандорил на дверь вечную свою записочку и направился к школе. Не напрямую, по дороге, по которой все ходят, а по тропинке, плетущейся между деревьями. Если он разбирается в женщинах (а он разбирается), она должна проследовать с работы именно по ней – вот и будет отличный повод встретиться. Вдруг внезапно сведет судьба…

…В школе давно никого, в коридорах было тихо, где-то гремела ключами техничка. Ольга же все копошилась, то перебирая картотеку, которая была в полном порядке, то принимаясь разбирать свежую периодику. В конце концов она нашла тряпку и, смочив водой для цветов, начала вытирать от пыли портреты классиков.

Не хотелось домой. Там пусто. Палыч сбежал на работу, мама тоже приходила домой только помыться и поспать. Не было у нее в кабинете ни спального места, ни отдельного душа (директор Акимова не желала в общей помывочной светить начальственным задом – несолидно). Пусто. И почему-то постоянно чудится, что пахнет Колькиным табаком, хотя он никогда себе не позволял у нее курить. Но идти надо – и она пошла.

Она шла, загребая сапожками листву с грязью, и категорически ни о чем не думала. И ведь никого не было на темной тропинке – ни сзади, ни по ходу, – а все равно за плечом подал голос тот, кого она совершенно не хотела видеть.

– Оля, добрый вечер.

Сахаров. Откуда взялся? Но было невежливо пройти мимо, и Оля поздоровалась.

– Что по такой темени и одна?

– Отпустила охрану на сегодня. И такси решила не брать. Не задавайте дурацких вопросов.

– Хорошо, не буду, – пообещал он, – задам неглупый: провожу?

– Дорога не купленная.

Начало так себе, но Роман на другое и не рассчитывал. Ничего, дорогу осилит идущий… как там дальше?

Ольга ожидаемо извинилась:

– Прости, нагрубила.

Он великодушно извинил:

– Не о чем говорить, что я, не понимаю? То есть не понимаю. Вообще не понимаю, как ты держишься. Честно.

Она промолчала. Цукер тоже выдержал паузу, давая тишине и горю сделать свое дело, и заговорил, точно обсуждая погоду:

– Знаешь, я никогда бы не подумал, что девушка может настолько… владеть собой, что ли.

Оля поразмыслила над комплиментом и настороженно спросила:

– А ты о чем?

– Я о том вечере. Когда из театра возвращались, ну и столкнулись… ты помнишь.

«Нет, все-таки самая умная девица – прежде всего девка. Ведь все поняла, а ломается. Ну, сыграем!»

– Не понимаю, – уже высокомерно соврала она, и тогда Роман телеграфировал открытым текстом:

– Я про Николая. И эту… потасканную. Хотя о покойниках так нельзя… но я уверен, что это она на нем повисла.

– Значит, слабо сопротивлялся, – оборвала его Ольга, и Цукер возликовал: «Тронулся лед, тро-нул-ся! Ну-ка, подбавим».

– Оля, так нельзя.

– Можно.

– Надо проявлять снисхождение. Делать скидки.

– Мы не на базаре!

– При чем тут базар? До тебя трудно дотянуться.

– Так и не тянись!

– Не обо мне речь.

– Оставь, пожалуйста!

Рома, ощущая себя на правильном пути, продолжил с твердостью пророка:

– Нет уж, извини, пора сказать всю правду. Куда трудовому человеку до тебя? От станка – к алтарю!

– Бог знает что ты городишь!

– Сама посуди: ты – библиотекарь, будущий педагог, начитанная, а Николай – рабочая косточка. Это все равно как с Ахиллесом и черепахой – кто раньше начал, того не догнать.

– Ты к чему все это?

– К тому, что ты была не права. Надо было быть мудрее. Поговорить. Выслушать, а не отталкивать!

– Ты из кустов выпрыгнул, чтобы добить?! – взорвалась Ольга.

– Кого? – помолчав с умным видом, спросил Цукер.

– Меня, конечно! Я же виновата! – Ольга с трудом сдерживалась, губы тряслись, даже зубки стучали. – Уходи. Заткнись и уходи!

Вся собралась, съежилась, ощетинилась – точно полагает, дурочка, что он сейчас полезет со своими граблями. Ан нет! Цукер, внутренне ликуя, специально еще подальше отступил и произнес:

– Я никуда не пойду, если не хочу. Я хочу идти по этой дороге – и точка.

Оля почувствовала ком в горле. Точно так же говорил и Колька после ссор, когда просто шел по той же дороге. Его слова, его тон, его способ настоять на своем и просто идти рядом…

Цукер словно подслушал ее мысли:

– И не сотрясай воздух. Если мужчина не хочет, никто не заставит.

– Что ты хочешь этим сказать?!

– Я хочу сказать, что можно стремиться к звездам, но проще – подставить шею шалаве. Но хватит об этом.

До Ольгиного двора не было больше сказано ни слова. Но Рома все-все чувствовал. Он видел, как Оля старательно отворачивается, чтобы незаметно скрыть слезы, и читал ее мысли как в открытой книге: «Да, была в тягость, да, устал, надорвался, да, решил “отдохнуть”, да, виновата…»

Однако бастион еще держался, и Ольга нарочито спокойно, даже с юморком, возразила:

– Все это твои пустые фантазии. У тебя богатое воображение, тебе книжки писать надо.

Он легко уступил:

– Что ж, пусть так. Хотя я могу хоть сейчас назвать адрес…

Ольга тотчас перебила его:

– Где он?!

– Сказать могу. Но, видишь ли, тамошняя администрация будет не рада. Она совершенно не переваривает женский пол…

– Ты уж в курсе, – огрызнулась она.

По ее голосу стало ясно: все, пора закончить артподготовку, а то сейчас разрыдается и что тогда делать? Обниматься нельзя, по`шло и некрасиво, стоять столбом – мальчишество, глупо.

«Ну вот и помолчим, – решил Рома, – пусть себе идет и думает: она тут самоедством страдает, а Пожарский нежится при чужой юбке».

И все-таки Роман не стерпел, взял ее под локоть – и, о чудо, она даже не дернулась. Он пошел дальше, забрал ее ладошку, несчастные заледеневшие пальчики, в свою теплую, мозолистую, надежную руку и твердо повел. Ольга не противилась, шла как обморочная овечка. Цукер уже осмелился грезить о том, что вот-вот она лишится чувств, опадет белой чайкой, а он ее поддержит, ну и вообще…

Жаль, что такие, как она, не скисают. Такие доходят домой, хлопают перед носом дверью – и только потом, в пустоте, понимают, какого ваньку сваляли, оттолкнув того, на кого так хотелось опереться, кто хоть что-то понимает.

Дошли до подъезда, Ольга, опомнившись, резко высвободила руку и тотчас смутилась своей грубости:

– Прости. До свидания.

То есть не «пошел ты», не «вали отсюда», не «чтоб ты сдох с подходцами своими», а «До-сви-дан-и-я…», он повторял и повторял эти слова – то целиком, то по слогам, – и с каждым разом сердце щемило радостным, щенячьим ожиданием.

Он отошел к деревьям и стал смотреть на Ольгины окна.

Она давно должна была подняться и войти в квартиру, снять пальто, разуться, на цыпочках, чтобы никто не слышал, пробраться в комнату. Но свет в окнах не зажигался. И почему-то даже в голову не пришло, что Оля могла заскочить к соседке за солью или кого-то встретить на лестнице.

Роман просто ждал сигнала, впившись глазами в окно. И наконец увидел такое, от чего окончательно снесло крышу.

Единственный фонарь был тусклый, еле-еле теплился на отдалении, так что ничего не мешало видеть в окне комнаты тоненький силуэт, соткавшийся из сгустившегося сумрака.

Ошибки быть не могло. Вот колыхнулась светлая занавеска и чуть отошла в сторону.

Цукер замер, боясь шевельнуться и спугнуть. Ведь сейчас, с минуты на минуту, может случиться так, что ему можно будет нырнуть в подъезд, подняться, постучать – и его пустят, потому что будут ждать. Он даже слышал, как мокрый ветер доносит тихий, покорный шепот: «Зайди…»

И вдруг сзади действительно послышался голос – но такой несвоевременный и отрезвляющий, будто ледяная вода за шиворот:

– Грезишь, Цукер?

По кустам неторопливо, по-медвежьи ломился Пельмень, дурацкий Рубцов. Руки в карманах, лохматая голова наклонена набок:

– Что-то потерял? Или что-то хочешь найти?

– Курю я, – соврал Цукер, запоздало доставая папиросу.

– Ага. Ну и мне подай. – Пельмень бесцеремонно запустил в его красивый портсигар свои пальцы – все в узлах, с неопрятными ногтями, в кожных складках чернота, – и усмехнулся: – Ну-ну, что трясешься холодцом?

– Ничего.

– Это хорошо, – дружелюбно признал Рубцов, давая прикурить.

Помолчали, подымили. Загасив бычок, Пельмень завернул его в обрывок (до ближайшей урны) и предложил:

– Пойдем, пошепчемся?

Ничто так не лишает романтического настроения, как появление грубого, приземленного, здоровенного и, что хуже всего, сообразительного типа. И этот тип предпочитал идти прочь от Ольгиного дома и возражений не принимал. Более того, принялся задавать непростые вопросы, от ответа на которые – Цукер знал точно – зависит сохранность его гладкой и пригожей физиономии.

– И что все это было, а?

– Да хорош уже. Человеку плохо, идет одна, темно – я и проводил.

– Ага, а под окном хоронился на всякий случай: вдруг на чай позовут.

– Хотя бы и так. Это же чай, не водка.

– Нишкни, – приказал Пельмень, – ты мне баки не заколачивай. Чуть парень за порог – ты и рад стараться.

– А кто ему мешает вернуться? – зло спросил Цукер.

– Так, болтают, под поезд он попал.

– Ага, щас! Сдриснул он с перепугу и отсиживается… а знаешь где?

– Я только сейчас пришел. Как раз у тебя хотел спросить. Ты-то наверняка в курсе…

– Это-то с чего?!

Пельмень завершил мысль:

– …раз так свободно кобелируешь. Ну так что?

Цукер скрипнул зубами:

– Ну да, да. В Сокольниках он, на хазе.

– Какой, где?

– Ну как я тебе объясню, адреса-то нет! Поперечный просек, мама Зоя держит.

– Что за мама?

– Да есть там одна, яблочко перезрелое.

– Ага, – усмехнулся Пельмень, – проводи-ка, раз так.

Цукер глянул на часы, скривился, но парень настаивал:

– Успеем на последний поезд. И срежем путь.

– Слушай, давай завтра, что ли? Как обратно-то поедем? Она тетка строгая, не понравишься – не пустит.

Но домосед Пельмень был настроен на путешествие.

– Тебя пущу, умаслишь. Шевели копытами.

И они пошли напрямую, прямо по лесу, через пустырь, утыканный остатками домов и сараев, весь в гнилых репейниках. Цукер, убирая с пальто колючки, ругался про себя: «Поц поганый, останутся пятна… чего тащимся, какой тут напрямик?» Ромины ботинки, предназначенные для прогулок по чистому, увязали во всякой дряни, брюки все замызгались, а ведь для него каждая пылинка на туалете – это как серпом по горлу. А Пельмень ничего, хлюпает себе по грязюке, даже под ноги не смотрит, прет прямо по лужам, и брызги, как нарочно, летят в сторону Цукера.

Он наконец не выдержал:

– Чего прем по целине-то? Нельзя было по дороге пробежаться?

– Ропотливый же ты человек, Цукер, – добродушно посетовал Пельмень, – все тебе не так, все не эдак. Ты же сам переживал, что опоздаем.

– Я переживал?!

– А что, нет? Ну не так понял, извини.

Нормальная дорога уже была видна, осталось миновать небольшой подъем и пройти через кусты. На горушке глина была скользкая, как масло. Рубцов взобрался первым, потом, как бы спохватившись, обернулся и протянул руку:

– Давай клешню-то, навернешься.

Цукер с благодарностью воспользовался, ухватился, Пельмень втащил его на дорогу, но руку почему-то не отпустил, а продолжил «заботиться»:

– Ишь ты, как извозился. Так, глядишь, тебя и на порог не пустят. Глянь, вся спина в глине.

– Где? – спросил Рома, повернул голову… и тут же получил по шее. Не так, как обычно, добродушно и для порядка, а немилосердно, так, что увидел все звезды без телескопа. А потом все погасло…

Пельмень взвалил его на плечи, как мешок с цементом, и потащил к станции. К Трем Вокзалам было пять минут, а в сторону области – три. Времени колебаться уже не было, да и желания тоже. Андрюха перешел на ту сторону, дождался поезда, сгрузил тело на скамейку, пояснил спящему старику, единственному попутчику в вагоне:

– Подгулял, бедолага. – И выскочил обратно на платформу.

Он проводил глазами красные огни уходящей электрички, еще покурил на платформе, покумекал – и пошел в ДПР, с Анчуткой перетереть.