До Домниковки Колька добрался уже под утро. Чудом выбрался из леса. Как это ему удалось по темноте, он сам не понимал. Или ветки по-дружески отхлестали по щекам и привели в чувство. Или при падениях по чуть-чуть выбивалась пакость и жуть, которых нахватался.

В какой-то момент Колька понял, что находится на одной из просек. Более того, вот трамвайные пути, вот – остановка! Какая именно – неизвестно: вместо вывесок торчала фанерка с рукописной подписью «По требованию». Но это была осязаемая, нормальная жизнь, и есть надежда, что среди нормальных людей.

Можно было остановиться, перевести дух, но Пожарский тотчас начал замерзать. Его колотило, от леса шел ледяной, уже зимний холод, к тому же и сыро, так что пробирало до костей.

Тут бы самое верное – походить туда-сюда, поприседать, но выяснилось, что это невозможно. Ведь Колька целый день махал топором, носил дрова, таскал воду, а отдохнуть не удалось – бегал полночи по корням-кочкам. В общем, ноги забастовали.

Но ему продолжало везти: появился трамвай. Колька сначала в него влез, потом спохватился: а за проезд-то чем платить? Денег нет, обыск в карманах только и дал что пару раскрошившихся папирос. Ну и кукла на месте, где всегда таилась, во внутреннем кармане телогрейки. Пока Колька думал, проснулась кондукторша и подошла за данью. Он брякнул первое, что взбрело в голову, то есть чистую правду:

– Нету у меня денег, тетенька.

– Так ведь аванс вчера был, – заметила она.

«Мать честная! Полмесяца как не бывало!»

Кондукторша по-своему истолковала его ужас и посоветовала:

– Милый, завязывай сейчас, потом поздно будет, – и ушла на свое место.

– Спасибо, – просипел он ей вслед, но она уже уселась и закрыла глаза. Но когда Колька уже выгружался, строго окликнула: – Гражданин!

Он застыл, ожидая чего угодно, – но того, что произошло, совсем не ждал: тетка сунула ему что-то в руку и подтолкнула к выходу. Колька так опешил, что пальцы разжал лишь тогда, когда трамвай уехал. В ладони оказалась трешка.

Не то что расплакался от признательности, но было такое желание. И шалман нашелся без труда – когда на сердце спокойно, все само собой получается. Колька рассудил так: если Цукер куда-то и заявится в поисках его, помимо Зоиного логова, то только сюда, на Домниковку. Пусть вероятность мала, но она есть.

В шалман его впустили без вопросов. Колька прошел в знакомый зал, к стойке. Тыча пальцами и наплевав на то, что до обеда еще далеко, заказал пива и воблы.

Потом устроился за тем же столом, где сидел с Цукером, и стал пировать. Надо просто посидеть спокойно и пораскинуть мозгами. И хорошо бы для начала решить, где найти денег. Часы на руке и, между прочим, злосчастная шутовка.

Колька достал фигурку, поставил на стол и усмехнулся: «Составь компанию, что ли. Как это там… куколка, покушай, моего горя послушай? И что ты за чудище такое – сама выпрыгиваешь в руки, и каждый раз приходит беда. Ведь точно, каждый раз так».

Ему показалось, что кукла смотрит на него с возмущением: «Вот еще! Вы, значит, врете, убиваете, развратничаете, а виноват во всем кусок камня с проволокой! Хорошо устроились!»

Колька усмехнулся и подумал: «А между прочим, из чего она? Может, в скупку снести, только по частям, чтобы не “светить” целиком. Документов нет, но можно ведь поныть, пожалиться…»

Пока же Колька сам и оценивал. Нет, это не просто камушек, это что-то ценное. Переливается, как живой, похож на молочную кожу с розоватым отливом. Чистый цвет, исключая «родинку» – чуть заметную, угольно-черную крапинку. Ножка, точнее часть от колена до половины бедра, выставленная из-под платья, – тоже из такого же камушка, но поменьше. И само платье из заплаток… какая тонкая работа. Это камушки или мозаика? Такие крошечные разноцветные кусочки, перегороженные едва видной крученой нитью. Очень похоже на золото. Он не ювелир, но видеть приходилось и проволоку, и золото, так вот это – не проволока.

Сама мысль о том, чтобы все это разломать, показалась такой же чудовищной, как руками разорвать что-то живое. Цукер завещал беречь ее неспроста, он-то в барахле разбирается.

Кстати, о барахле. В углу, на том же самом столе, что и в прошлый раз, играли в картишки. И снова там елозил тот убогий тип в красной рубахе, которого шуганул Цукер, обозвав клопом. И снова он же – это было очевидно – проигрывался в пух и прах, поэтому горячился, что-то булькал и доказывал. У серьезных игроков не было желания его слушать – в итоге его выпроводили из-за стола за ухо.

Он отправился к стойке, продолжая ворчать, потребовал пива, хозяин глянул на него – и только. Тогда парень, злобно ворча: «Жлоб беззаконный», отполз, пошарил вокруг воспаленным глазом – и вдруг уперся в Колькин стол. И тут же расплылся от уха до уха, подошел, ухватил за руку и затряс ею:

– А, зема! Здорово! Помню тебя, помню. Как вообще сам-то? – Он вдруг хлопнул себя по лбу: – А, черт, забыл, ты ж то ли немой, то ли шибко умный. Выпьем? – Вцепился в чужой стакан – Колька едва успел сграбастать со стола фигурку, – опрокинул в бездонную глотку, а потом принялся болтать: – Ох и смачно. Спасибочки, от души, а то пересохло внутри, а тут вон какой завод – без денег не наливают.

Колька привычно отключился и продолжил размышлять. Куда податься? Допустим, одну ночь можно на вокзале, еще одну – на другом, там на третьем, но, скорее всего, уже на вторую ночь его заграбастают. Рвануть из Москвы? А куда без денег, без документов? В Кулему? Там примут, само собой, и спрячут, и будут прятать хоть до смерти – но ведь подстава с его стороны. Попытаться пробраться в район – сразу нет.

Тут Пожарский очнулся, выяснив, что у него под руками уже лежат карты. Он чуть не выругался, спохватился, вопросительно глянул на нахала. Тот как мышь уставился на Кольку:

– …Или ты с незнакомыми не играешь? – И снова протянул руку: – Клеопа Петрович.

Увидев, как Колька поднял бровь, парень спросил:

– Что, сложно? Можно просто Клоп. Ну как, играем?

Колька решительно отодвинул карты и развел руками.

– Че, денег нет? Так я и не на интерес предлагаю, а так, по-дружески, за знакомство. Ща, погоди, проставлюсь.

Клоп сгонял обратно к стойке. Что-то удалось ему втолковать «царю» за стойкой, и он вернулся с двумя кружками и одним «мерзавчиком».

Пока Колька качал головой, четверть «мерзавчика» переселилась в кружку.

– Да че ты, зема? Я ж вижу, продрог. Хлопни, а то совсем скапустишься. Я ж вижу, ты на мели, кто за тобой ходить будет – сдохнешь под забором. Хлебни, не мужик, что ли?

«А гори оно все, в самом деле», – решил Колька и выпил. Ох ты ж, мать честная!

Опалило горло и поползло с факелом вниз к желудку. А он был пустой, если не считать воблы. Тотчас полегчало, настроение взвилось под потолок, голова стала пустой, мысли – вязкими, местами проваливались куда-то.

– Ну, другое дело! – обрадовался Клоп, чокнувшись своей кружкой о Колькину и чуть пригубив. – Поехали. Умеешь в «очко»?

Колька умел, пусть давно не играл. Само собой, из осторожности он сделал вид, что не умеет. Сначала ему везло невероятно – тузы и десятки, десятки и тузы сами лезли в руки. Клоп только причмокивал, поджимал руки, дергал подбородком и восхищался:

– Вундеркинд, слушай! – И еще подлил в пиво. – Ну как, по маленькой?

Колька мотнул головой, уже клубящейся, туманной. Но Клоп уже крепко присосался:

– Да брось ты! На вот, на разживу. – И сыпанул из кармана мелочи.

Пошли играть дальше. Колька выигрывал. Клоп разводил руками, проигрывая ставку за ставкой, честно выкладывая на стол мелочь. И при этом поучал:

– Если не прет – повысить надо. Только так и отыграешься.

Он поставил еще пивка, Колька выпил – и выиграл еще, и еще. Перед ним уже выросла довольно большая куча. Клоп мялся, тер переносицу, кряхтел, а потом залихватски заявил:

– А, была не была. Вот что, – он выложил на стол что-то в тряпице, откинул ткань, и Колька задохнулся от пьяного восторга.

Это были женские часики, тонкие, как раз на девичье запястье. Они словно светились изнутри теплым, медовым светом. Циферблат был цвета топленого молока, циферки наведены тончайшей вязью, стрелки – как лучики, с ажурным завитком на конце секундной. Браслет – не грубая кожа, а плетеное золото, мягкое, гибкое, напоминающее чешую. Колька представил, как эта красота обвивает тонкое Олино запястье, – и чуть не умер.

А Клоп продолжал как бы небрежно:

– «Тиссо», Швейцария! Знаешь, сколько такие на Мясницкой? Цена – в сто раз больше, чем ты весь. Один кон. Ведь если выиграешь – он подмигнул, – она твоя навеки! Любая. Это ж не шоколадки-конфетки. Что поставишь против?

Колька снял часы, положил их рядом с этим золотым призраком – ох, как красиво они смотрелись, сталь и кожа вместе с нежным сиянием.

Через пару минут все было кончено.

– Не фартануло, – соболезновал Клоп, прикладывая Колькины часы к уху: – Тикают.

Кольку передернуло, в глазах темнело, но накатывала уже гибельная бесшабашность. И Клоп, не глядя на него, сразу почуял стук крови в висках.

– Ну так это, – начал он как бы в раздумье, – пес с ним, знай мою доброту. Часы против… что там у тебя на столе было?.. Забавная ерунда, я своей крале на именины подарил бы, а то мы с ней расплевались – извиниться надо.

Колька вздернул голову, и Клоп подмигнул как мужик мужику.

– Двое бочат! Против безделухи. Да не хочешь, не надо. – Он, видимо в рассеянности, щедро плеснул водки в Колькин стакан, себе налил последки. – Твое здоровье!

Колька вырвал из кармана статуэтку и брякнул о стол. Заплатанная, белотелая, она смотрела на него стеклянным, насмешливым взглядом, в точности как сокольническая чертовка, марафетчица. «Ох», – снова зазвенел в ушах ее издевательский, истеричный смех.

– Орел! – одобрил Клоп. – Поехали? Хочешь – сдавай сам.

Колька с пьяной тщательностью перетасовал колоду, дал снять…

Дальше было неинтересно. Клоп добирал, добирал, Колька рискнул – перебор.

– Жаль, – искренне посочувствовал гад, открываясь. Два туза.

Колька сидел, обхватив голову. Клоп цапнул фигурку со стола, спрятал во внутренний карман, прибрал и золотые часики. Потом, поколебавшись, подвинул Кольке его часы:

– Не кисни, зема. Бывает. Помог ты мне – слов нет. Забирай свой хронометр и больше не играй.

Кровь стучала в ушах. Голова стала тяжелой, как гиря, а шея – тонкой, слабой и не держала. Только вертелось в мозгах, разбухших, пульсирующих: «А, ну и пусть. Чертова цацка, туда ей и дорога…», – если бы Колька мог, то самое время было бы порадоваться. Пусть эта ерунда не виновата, но ведь каждый раз, как она вскакивает в руки, как черт из коробки, – жди шухера.

Уши заложило, точно ватой, Колька машинально открыл рот, как бы продувая их, – и тотчас почти протрезвел, потому что послышался голос, гнусноватый баритончик, который звучал ангельским пением:

– Куда прешь, кабан сохатый? Глаза пропил, мать твою… – И дальше последовала такая матерщина, что пропали все сомнения.

Анчутка?!