Вернувшись в отделение, Иван Саныч был вынужден признать, что бардак не только в ремесленном. На работе было пусто, дверь – закрыта, граждане – толпились. Остапчук, отворяя дверь и отругиваясь от недовольных, роптал на начальство: «Сам гуляет невесть где, а потом сам будет бухтеть. Вот понанесло всех их, дома не сидится», но вслух дисциплинированно пообещал:

– Спокойно, граждане, сейчас всех приму.

Вообще-то, была очередь Акимова. И никакого желания торчать на приеме, тем более что после ночных ералашей голова была чугунной. Да еще и зуб, что ли, продуло, постреливает в ухо.

Сержант запустил всех в коридор, рассадил на лавку – и сразу стало тесно, душно, запахло разнообразно. Сначала имел место некий беспорядок, кто-то из последних пытался заделаться первым, но Иван Саныч рявкнул – и очередь выстроилась сама собой, живая, но вполне порядочная.

Иван Саныч обустроился за столом и пригласил первого. Вошел Игнатьич, учетчик с фабрики.

– Присаживайтесь, товарищ Сивоконь. Слушаю.

– С заявлением я, – сипло начал Игнатьич, – на сожителей, на хулиганство.

В комнате с Сивоконем обитали два паренька-наладчика, только с училища. Не родственники, и даже не особые друзья, но похожи как две горошины – или, что точнее, два карандаша: одинаково тощие, длинные, глазастые. Как прибыли на работу полгода назад – ни на одних танцах замечены не были. В общем, Остапчук не поверил, хотя достал бумагу, окунул перо в чернильницу, показывая, что уже готов зафиксировать сигнал о безобразии:

– Хулиганят, значит. А как?

– А вот так. Ночами булькают чаем, во внеурочное время болтают на отвлеченные темы.

Сержант качнул пером:

– Какие же?

– Производственные!

– Ненаказуемо.

– Это у вас в законах ненаказуемо, а я спать не могу. Чтобы вот этим всем заниматься, есть рабочее время.

– Они шумят?

– Нет, шепчутся.

– Тогда зачем подслушиваете? И что плохого в том, чтобы на сон грядущий подумать о повышении производительности труда, – совершенно не понимаю.

– То, что они думают, я слышу, а услышав, начинаю думать и через это не могу спать. Ясно теперь?

– Так. Более менее, – Остапчук все-таки отложил перо и продолжил: – Поступим так. Я как-нибудь загляну после смены и внушу ребятишкам болтать тише или в рабочее время. Лады?

– Это не то, – подумав, покачал головой Игнатьич.

– Ну, в любом случае не хулиганство. Другая статья. Следующий!

Сивоконь ушел, стуча копытами, и вошла гражданка Стрешнева, Вера Павловна, бывшая учительница. Сама сухонькая, легкая, как листок, но скрипела туфлями по половицам, как молодой слон. Обидчивая.

– Иван Саныч, голубчик. Пропал котик Мефодий. Третьи сутки ищу.

Остапчук привычно обмакнул перо:

– Может, погуляет и придет?

Она, не слушая, продолжала, как бы надиктовывая:

– Серый, с белым галстучком, глаза зеленые с серым, крайне выразительные. Хвост держит приятно, чуть набок…

Гражданка Стрешнева, увлекшись, принялась ходить по кабинету туда-сюда. Чуть дребезжали стекла, перья, пылившиеся в сухой чернильнице на сейфе, «пускали гусара» в нос гипсовому Дзержинскому. Остапчук покорно писал, не вставляя ремарок, фиксируя словесный портрет котика и то и дело ловя ее придирчивый, оценивающий взгляд. Но поскольку почерк у него был неразборчивый, то и Вера Павловна не смогла изыскать, к чему придраться. По окончании «диктанта» сержант отложил перо и сказал:

– Порядок.

– Найдете? – спросила Вера Павловна.

– Поищем.

Она ушла.

Третьей была Клавдия, жена Иванова – электрика из жилконторы, хорошего, отзывчивого мужика, который через свой мягкий характер спивался. Клавдия требовала повлиять на население, которое по любому поводу проставлялось. Эта посетительница не вызывала стрельбы в ухе, но Остапчук машинально глянул на ее ноги. Она тотчас спрятала их под стул, и один полусапожек чиркнул по полу отошедшей подошвой.

«И эта обезножела», – подумал Саныч. Не надо было ему ни на какие курсы следователей, у него и так все было хорошо – и с наблюдательностью, и с интуицией, и со знанием «земли». Массовый отвал подметок у населения мог означать лишь одно событие. И было оно крайне паршивым.

– Чем я-то могу, Клава? Работа такая у парня. Ты его одного усовестить не можешь, как же я могу всех жильцов усовестить?

Клавдия надулась, кивнула. То есть вроде бы согласилась, но обиду затаила. Тогда Остапчук предложил беспроигрышный, хоть и глупый вариант:

– На профком вынеси беду. Пусть они и разберут. Может, мастер что подскажет, он у них дельная баба.

…Девятым, что ли (то есть когда сержант уже надеялся, что в коридоре чисто), протиснулся такой яркий тип, что уже все зубы заныли. Расфуфыренный, как на плакате. Кепка в клетку с таким огромным козырьком, что видать за версту. Пиджак выходной, но мешком, зато клетка яркая, галстук типа «попугай повесился», слишком зауженные брюки, перешитые из галифе. Ну и главное – да, ботинки. Они были остроносые, цвета говяжьей печенки (голодный Остапчук сглотнул слюну), а подметка была замотана проволокой. Усевшись и сказав «спасибочки», парень перешел к делу:

– Заявление хочу написать.

– О чем, на кого?

– На себя.

– Шутим, – констатировал Остапчук, – а вы, между прочим, не дома.

– Ни-ни. Мне не до шуток. Мне написать надо, что я не виноват. Поперед, значит.

– Попе… наперед чего?

– А так. Тут такое дело, гражданин начальник: познакомился тут с одной особой по оргнабору. Погуляли пару раз, в кино сходили, в парке посидели, туда-сюда…

Остапчук поднял брови, и посетитель тотчас замотал головой:

– Нет! А она все равно требует, чтоб женился.

– И пускай требует. Не хочешь – не женись, если не было ничего.

– И не было, и не хочу! Только она говорит: или женишься, или руки на себя наложу и записку оставлю, что ты виноватый.

– Ага. И что написать хочешь? Что не виноватый?

– Нет, что виноватый.

Иван Саныч потер ухо, полагая, что ослышался, уточнил вопрос, получил такой же ответ и спросил:

– Зачем?

– Ну это… Чтобы на суде за чистосердечное покаяние было.

Остапчук решил, пользуясь случаем, провести с товарищем просветительскую работу:

– Поскольку ничего еще не было, то это самооговор получается – тоже, знаешь ли, не сахар. К девчонке более не приближайся… Как ее, говоришь, фамилия?

Он записал и пообещал зайти потолковать. Прощаясь, Иван Саныч все-таки решился и спросил:

– Чего это ты с замотанным копытом ходишь? Починил бы.

– Так закрыто ж! Как ни зайду, так и закрыто, – радостно объявил парень.

«Закрыто, значит. А что значит – ничего не значит! Заболел, загулял, запил…» Ну что ж, хотелось до конца надеяться на лучшее – а тут Акимов пришел, и стало ясно, что надежду придется оставить. Был он синий, обвисший, в руках держал «дежурный» чемодан, с которым обычно сбегал из дому.

– Не удалось подремать? – констатировал Остапчук.

– Не, – подтвердил Сергей. Из отделения он ушел еще ничего, а теперь выглядел так, будто ночевал под поездом, а тот возьми и тронься. – Саныч, я пока в клетке покемарю, добро?

Добрый Остапчук разрешил, лишь для порядка спросил:

– Ты до Цукера дошел?

– Ага…

– И что сказал?

– А ничего, – сонно объяснил тот, – закрыто. Дверь на замке, бумажка прилеплена: «Буду через пятнадцать минут».

– Свежая?

– Как же, век висит, не меньше… – И Акимов нагло утащился в клетку, как будто так и надо.

Вскоре прибыл Сорокин – судя по костюму и пальто, ходил где-то по верхам.

– Как вообще жизнь-то? – спросил он.

Остапчук изложил историю посещения ремесленного, капитан слушал рассеянно и без сочувствия, и это было странно – с Казанцевым они были большие приятели.

Иван Саныч как бы невзначай повторил:

– Ильич с сердцем свалился…

– Я же сказал – он не нужен. Пусть хоть совсем провалится. Кто у нас в клетке?

– Серега переехал.

– Понятно. С Сахаровым что?

– Нет Сахарова.

Капитан ни капли не удивился, точно ждал именно этих слов.

– Нет так нет, – он хотел что-то еще мудрое прибавить, но тут зазвонил телефон.

Сорокин ответил, пару раз сказав «да», выслушал что-то, в третий раз сказал «да», поблагодарил и положил трубку.

– Что, Николаич?

– Щербина тоже нет. Асеева сообщила.

– На юга потянулись, – хмыкнул Саныч.

Сорокин никак не отреагировал на шутку. Спросил для порядка о текущих делах, ушел в кабинет и дверь прикрыл. Было слышно лишь, как бесперебойно звякает телефон.

Далее все шло как обычно, словно и не случилось ничего странного.

Наступил вечер. Иван Саныч откланялся и ушел. Тут проснулся Акимов, и Сорокин пригласил его к столу – хлеб, сало, луковица и извлеченная из сейфа заветная консерва.

– Надолго ты? – спросил он.

– Не знаю, – вздохнул Акимов.

Он помялся, точно прикидывая, говорить или нет, потом решился:

– Верите ли, как сидели тогда… ну, после Кольки, у меня перед глазами, как в театре, картина: Вера белая, Ольга беззвучно голосит… А я стою как пень и понимаю, что все, хана мне.

– Почему тебе-то, Сережа?

– Потому что не могу видеть, как Вера из себя железяку строит, как Ольга как это… держится молодцом. Хоть бы вели себя как нормальные: поплакать, поговорить – а они кипят внутри, как два автоклава, и молчат. А я – да, я тряпка и существо, трусливое до вонючести…

– Харчей завтра подкупи, не все язву наживать. Готовить не разучился? – прервал его Сорокин.

Далее все пошло чинно и благородно, как на школьном утреннике: выставили и обустроили Акимову дежурную раскладушку, прикупленную по случаю как раз для таких ситуаций, осуществили водные процедуры и уже почти разошлись спать, но день не собирался заканчиваться просто так – уже под покровом ранней темноты проникла в отделение Введенская. Глянув на нее, Сорокин понял, о чем толковал Серега: лицо белое как простыня, глаза огромные, губы синюшные, и голос – спокойный и одновременно какой-то загробный.

– Николай Николаевич, там Штукин пропал.

– То есть как?

– Виктор после отбоя в изолятор заглянул – а его нет.

Сорокин глянул на нее, понял все и зло спросил:

– Почему Виктор решил, что Штукин болен?

Введенская сбилась, замямлила, глотая слезы и потирая красное ухо, и стала выкладывать все, что выяснилось в ДПР и что решил Эйхе.

Не было времени ее убивать, и капитан лишь уточнил:

– Довольны собой?

Тут, само собой, случилось то, что должно было случиться, когда баба воображает себя сыщиком, – мокрое дело. Но Сорокин был суров:

– Подбери нюни! Нашла время.

Умчались вдвоем, оставив на хозяйстве спящего Акимова.