По дороге Катерина все пыталась мямлить и объясняться – Сорокин приказал заткнуться. На проходной был народ – вахтерша клялась, что ни одна посторонняя личность не входила, не выходила. И ей вера была полная, в отличие от остальных обитателей, пришедших помогать.

«Выставились, дубы паршивые. Так, к делу».

– Виктор, доложи.

– Обошли территорию вокруг, обыскали помещения внутри – ничего и никого, – ответил тот.

– Он у вас в изоляторе в одежде лежал?

– Нет. Лежал в пижаме, одежда в камере хранения.

– Не мог же он в пижаме сбежать!

– Нет, не мог.

– И куда он делся? Раз через проходную никто не проходил, под заборами никого и ничего, улетел он, что ли? Или подкоп? Та-а-ак…

Сорокин резко повернулся и пошагал к гаражу. Введенская, дернув Эйхе за рукав, быстро прошептала:

– Витя, я рассказала.

– Ай да Катя, – то ли похвалил, то ли проклял Эйхе – кто его знает? И тихо приказал: – Иди к себе.

– Как же, Витенька…

– Пошла отсюда! Носу не высовывай наружу!

Сам он пошел за Сорокиным, за ним же с явной неохотой тащился Рубцов, за которым как-то с особенной готовностью поспешал Анчутка, и даже по спине было видно, как он трусит.

Катерина ушла, куда было велено.

Дети спали. Наталья сидела под уютной лампой и рисовала свои эскизы. Катерина, войдя, поняла, что ноги у нее как ватные и перед глазами все плывет. Наталья усадила за стол, накапала из пузырька в ложку, запихала ей в рот, как маленькой.

– С-спасибо. Я сейчас, я пойду и все узнаю… – лепетала Катерина.

– Сидеть! – лязгнула Наталья.

– Как же…

– Сидеть, я сказала! И без тебя сейчас начнется.

…В гараже полный порядок, пахнет свежим маслом и бензином, полуторка и трактор поблескивают намытыми с вечера боками. Сорокин бегло, скорее для вида осматривал помещение, а интересовал его лишь один предмет – металлический шкаф, под которым скрывался люк с подземным ходом.

Он лично приказывал его заварить – и вот, дверь была заварена. Сорокин подошел поближе, рассматривая шов, толстый, кривой, но видно, что старательный. И точно так же, с таким же злобным недоумением рассматривал он и кучку ржавчины, насыпавшуюся с той стороны, где были петли якобы замурованной двери.

Сдерживаясь, изображая добродушие, Николай Николаевич одобрил:

– Заварили? Молодцы, правильно, от греха подальше, – и провел рукой по сварному шву. Как бы невзначай ухватился за металлическую скобу, заменявшую ручку, дернул, и дверь открылась. Вместе с красивым швом по периметру.

И лаз, само собой, никуда не делся, зиял себе черной сыростью. Сорокин стал отряхивать ладони – не с тем, чтобы очистить их от ржавчины, а с тем, чтобы не треснуть ненароком по наглым рожам.

Он задал риторический вопрос:

– И как это все понимать? – и тут же ухватил Рубцова за ухо, ткнул лицом в дверь: – Твоя работа, поганец?

– Не он, не он, Николай Николаевич! Я это! – вскрикнул вдруг Яшка.

– Что – «это»?

– Я сам виноват, я просил научить варить, Андрюха учил, а я того… наверное, плохо зачистил, и вот так получилось… ай!

– Лестницу сюда, – приказал Сорокин, потирая отшибленную руку.

Нашли, спустили в лаз, Яшка сунулся, лебезя:

– Я быстро, туда-сюда, я ж там каждый шаг знаю.

– Там темно, – сказал Эйхе без тени улыбки, – всякое может случиться.

Откуда-то в руке у него появился пистолет, и Эйхе очень спокойно сказал:

– Шаг влево, шаг вправо – пристрелю.

– Прекратить! – приказал Сорокин. – Раньше надо было воспитывать! – но все же решил запустить директора вперед. Пусть поостынет во тьме кромешной.

Эйхе спустился первым, Сорокин, пользуясь случаем, скороговоркой уточнил:

– Тут сказано было лишнее, но по сути верно. Не знай я вас – давно пристрелил бы или сплавил на цугундер.

– Так не знал же я! – слезно каялся Яшка. – И никому не говорил! Я ж только для того, чтобы бабку Чох не беспокоить. Бывает же: припозднишься, так вполз с той стороны – и раз, уже на работе!

– Раз – и на работе, – повторил Пельмень.

– Знал об этом? – прямо спросил Сорокин.

– Нет. Но должен был догадаться. Ч-черт! – Андрей, сплюнув, опустился на ящик и обхватил голову. Больше он ничего не сказал. И такой у него был вид, что капитан все-таки сжалился:

– Не надо раньше времени. Может, и ничего… – и, не договорив, спустился в лаз.

…Свет фонаря метался по плесневелым стенам, по деревянным подпоркам. Сорокин машинально отметил, что все-таки в чем-то не врал Анчутка – не проходной двор, тут чисто, ни мусора, ни посторонних запахов.

«Может, и ничего, – повторил он про себя, – ложная тревога, ничего страшного».

Тоннель не слишком длинный, его прокладывали ровно настолько, чтобы можно было выбраться наружу незамеченным. Еще несколько шагов – и вот он, Эйхе. И в таком положении, что стало понятно: нет, тревога не ложная.

Виктор стоял на коленях, спиной к капитану. Несгибаемо прямые плечи стаяли как свеча, даже головы не было видно – так низко она повисла.

Сорокин подошел ближе.

Конечно, это был Штукин. Капитан его никогда не видел, но кто это еще мог быть – маленький, в грязной казенной пижаме, в тапках. Он лежал на животе, голова вывернута так, как у живого быть не может, руки, тонкие, как крылышки мертвой птахи, согнуты в локтях, пальцы торчат вверх, сведенные агонией.

Сорокин отвел взгляд, огляделся – так, вот и второй лаз. Закрыт, и лестницы нет.

Эйхе вдруг сказал, адресуясь земле под ногами:

– Зря он не оставил лестницу. Надо было оставить.

– Почему?

– Так было бы похоже, что сам, а тут и дураку ясно… – он опомнился, перевел на другое: – Николай Николаевич, вы позвоните ноль два сами. Телефон в кабинете, Наташа покажет.

– Рот закрой! Я решаю, что делать, – приказал капитан.

– Так точно.

– Понял?

– Виноват, – прошелестел Виктор, – я сам схожу.

– Стоять столбом! – отрезал Сорокин. – Посторонись.

Эйхе повиновался.

Капитан опустился на колени перед тельцем, бегло осмотрел; не глядя, протянул руку:

– Оружие!

Виктор, поколебавшись, все-таки отдал пистолет, и с этим как будто сломался окончательно. Пробормотав: «Простите», он отвернулся и ткнулся головой в сырую стену.

Что ж, тем лучше. Пусть пострадает.

Сорокин навел фонарь. «Так. Лежит на боку. Голова свернута. При падении, даже неловком, так не бывает, тут невысоко… – Он ощупал шею. – Время смерти… часа два? Кожа холодная… Пальцы не сжаты, следов борьбы нет, ногти коротко острижены, под ними чернота…»

– Виктор, посвети, – позвал Сорокин.

Эйхе очнулся и, отлипнув от стены, взял фонарь.

Сорокин осмотрел руки, достал спичку, проверил под ногтями: нет, похоже, что просто грязь. Пижама свежая, и грязь на ней свежая, и снова следов борьбы не видно – просто где-то случайно обтер стену.

Грязные ладошки или нет?

«Так, а это не грязь, это что-то начеркано».

– Посвети, – снова попросил он, и провисший было Эйхе встрепенулся, поправил свет.

На бледной, уже синеющей коже проступали картинки – крест, у которого перекладина была похожа на рога, три рожицы: две – уши врозь, высунутый язык, третья – с кружком вместо рта.

– В бане он был?

– Был.

– Руки грязные.

Эйхе, отводя глаза, пробормотал:

– Может, записывал что-то, у него очень плохая память, – он потер лоб и прошептал: – Зачем же я это все… не надо было…

– Что ты болтаешь?

– Я сказал, что он никуда не поедет. Соврал, что он болеет, на карантине. Я не думал, что он сбежит из изолятора… – Эйхе резко отвернулся, снова уткнулся лицом в стену и принялся колотить по ней, ритмично, как будто что-то забивая. – Я должен был! Я же знал, что он ловкий, скользкий, сбежит, обязательно сбежит…

– Виктор!

Он замер.

– Принеси лестницу, – попросил Сорокин.

Эйхе вздрогнул:

– Что?

– Лестницу неси, – повторил Николай Николаевич, – скажи этим двум, чтобы ждали нас в гараже. Ни шагу оттуда. И об этом… ты понял? Никому ни слова.

– Как же…

– Не смей! Я запрещаю!

…Пельмень с Анчуткой, виноватые и потому послушные, покорно торчали в гараже до тех пор, пока снизу не выставили лестницу. Вылез сначала Сорокин, потом Эйхе. Капитан, глянув на обоих, хмыкнул:

– Хороши!

Несмотря на то что Анчутка старательно отворачивался, было заметно, что его лицо сильно припухло с левой стороны и ухо оттопыривалось, горело в сумерках, как сигнальный фонарь. Пельмень же, как бы невзначай пряча правую руку под мышку, спросил:

– Что, Николай Николаевич?

– Ничего, – ответил Сорокин, – ваше счастье. И приказал: – Завтра же заварить дверь как положено.

Андрюха воспрял духом:

– Понял!

– …А при первой же возможности засыпать намертво, и с обеих сторон. Вы слышите, товарищ Эйхе?

– Так точно!

– Но это потом. Сейчас мы с вами еще раз осмотрим территорию. Особенно меня интересуют его вещи. Ясно?

– Так точно!

– А вы двое еще раз осмотрите периметр снаружи…

В скудных вещичках мальчишки ничего особенного не нашлось – немного мелочи, какие-то веревочки, коробок спичек, засаленная колода. Николай Николаевич, разложив карты веером, спросил:

– Все, что ли?

– Больше ничего.

Сорокин, машинально тасуя колоду, глянул на часы:

– Что-то долго они там.

– Николай Николаевич, не надо.

– Веди себя как обычно. Не в состоянии – иди к Наталье…

– Я тут, – возникла в дверях названная особа. – Чаю поставить?

Сорокин глянул на нее и подумал: «Да, эта никогда не разочаровывает, в какую бы кашу ни попадала: опрятная, пахнет от нее лавандой и полным спокойствием».

– Накапай мужу валерьяночки. Сейчас пригодится, – попросил он.

Она быстро растворилась в полумраке, а Сорокин повернулся к Эйхе и быстро проговорил:

– Нацепи обычную морду и играй проще. Ради нее.

– Не могу.

– Тебя никакой бес не спрашивает, можешь или нет. Выполнять!

Тут снова появилась Наталья, подала мужу лекарство, он послушно выпил. В воздухе запахло вкусно, резко.

– С-спасибо, – сипло выдавил Эйхе.

Наталья, забрав посуду, глянула на мужа, потом на Сорокина и незаметно кивнула ему. Само собой, все поняла.

Тут хлопнула входная дверь, затопали быстрые шаги. Это спешили с новостями Пельмень с Анчуткой.